Знак кота. Гнев оборотня

В своих размышлениях о ближайшем будущем я дошёл как раз до этого места, когда в голове вспыхнула карта улиц и переулочков из недавнего сна. Если посчитать его не простым сном, а видением, то, может быть, это и послужит ответом на вопрос, где искать совета о ночлеге и о самом городе.

Подумав так, я куда увереннее стал ожидать въезда в город. К счастью, уже смеркалось. Главные улицы, по которым мы проходили, освещались шарами, сиявшими, как тысяча бриллиантов. Дома здесь были белого цвета, не выше двух этажей: предосторожность от сильных бурь, идущая из глубокой древности. Чем дальше мы углублялись в город, тем больше и красивее становились здания. Кое–где светящиеся шары сжимали в лапах статуи чёрных леопардов, стены больших домов украшали мозаики из маленьких самоцветов.

Нашим домам на каменных островах, конечно, далеко до такого великолепия, которое наверняка должно было поражать приезжающих сюда иноземцев. Я подошёл поближе к повозке, в которой до сих пор прятался Мурри. Для него высунуться наружу в этом ярко освещенном месте значило тут же выдать себя, потому что с приближением к центру города людей на улицах становилось всё больше.

Этим утром я поблагодарил хозяйку каравана за приют и предложил ей выбрать что–нибудь из камней, которые нёс с собой. Кроме того, я передал ей записи, найденные вместе с камнями на месте резни, с просьбой отыскать, если возможно, их нового владельца. Судя по её виду, она сильно сомневалась, что такое возможно. Что до моих камней, Эльвен отказалась от них с большим тактом и деликатностью, так что я не почувствовал себя облагодетельствованным. Помочь возвращающемуся из соло, сказала она, это долг любого путешественника, как, впрочем, оно и было. Так что я не спешил расставаться с моими спутниками, но только до постоялого двора, к которому, судя по всему, мы направлялись, а там мне придётся как–то заставить Мурри идти вслед за мной по лабиринту, запёчатлённому в моей голове, и не просто идти за мной, а незаметно пробираться, используя свои охотничьи таланты.

Котти вежливо отодвинулись в сторону так, что я смог просунуть голову в повозку, но не успел я и слова сказать, как Мурри перебил меня:

— Знать дорога. Буду готов.

Так Мурри тоже посетило видение? А если мы примем то, что предлагается нам таким изощрённым способом, — что от нас потребуют взамен? Я чувствовал себя очень неуверенно — мне начинало казаться, что мной управляют, что я двигаюсь не по собственной воле, а силой некого неведомого мне духа.

За оградой постоялого двора горел свет. Караван вполз внутрь, и начались привычные хлопоты — распрячь и развьючить скотину, поставить в сторону пустые повозки, проследить, чтобы скот провели в оставленное для них стойло. Я следил за своей повозкой, болтаясь в тени у ворот, и старался выглядеть как можно менее подозрительно. Котти, по–прежнему выглядывавшие из–за полога, вдруг расступились в сторону, Мурри выскочил наружу и был таков. Я вскинул мешок на плечо и тоже вышел наружу. Снаружи горели фонари, проходили пешие и конные, но Мурри как–то ухитрился незамеченным скользить из тени в тень, пока я шёл к узкому переулочку, откуда начинался наш путь.

Прежде чем пересечь следующую широкую улицу, пришлось долго ждать, пока там не будет прохожих. А немного спустя я услышал, как он зовёт меня, перехватил посох покрепче и поспешил, если потребуется, прикрыть наше бегство.

И тут только заметил, что Мурри выбрал путь у меня над головой, в два прыжка вскочив на крышу одноэтажного дома, а потом ещё выше.

За нами никто не следил. В этой части города фонарей было поменьше, и светились они не так ярко. И дома здесь были похуже: на стенах не видать изящной мозаики, резные наличники на дверях и окнах кое–где разбиты. Узкий тупичок вообще полностью скрывался в тени, словно уже совсем стемнело. Только над дверью того дома, на который мне указывали в видении, горел тусклый огонёк.

Возникший как из–под земли Мурри уже поджидал меня у двери. Я поднял руку, чтобы постучать; на двери висел маленький мобиль, он качнулся и тихонько зазвенел. Дверь открылась немедленно, словно меня ждали с нетерпением, и я увидел ту самую девушку, ученицу Равинги.

— Значит, ты пришёл… — если это было приветствие, то в её устах оно прозвучало довольно прохладно. Она открыла дверь пошире, для меня и для Мурри. Песчаный кот вошёл внутрь, не задумываясь, столь же уверенно, как вошёл бы в логово своих сородичей.

Глава девятнадцатая

Комната, куда мы попали, оказалась обыкновенной лавкой. У дверей горел обыкновенный светильник, свет которого еле достигал полок на стенах. Девушка держала в руках круглый фонарь, и под его светом фигурки на полках замигали искорками глаз, словно наблюдая за нами.

Я ощутил беспокойство, словно эту комнату переполняли тайны. Куклы, которые Равинга продавала на рынке у меня на родине, всегда были очень хороши, и каждый раз среди них находились одна–две с таким совершенным лицом и фигурой, словно их с великим мастерством слепили с живого человека. Такие куклы стоили очень–очень дорого, и покупали их обычно собиратели всякой невидали. У нас любят подобные безделушки и часто покупают их, кому какая по карману. Потому такие мастера, как моя сестра, пользуются большим уважением, а к их палаткам на рынке часто заглядывают и повелители Домов и их подруги.

Я остановился, чтобы получше разглядеть несколько фигурок, которые задержали моё внимание. Вот на полочке сидит песчаный кот, выпрямившись, он положил передние лапки на барабан, словно собираясь подыгрывать воздушным пляскам своего племени.

Я так и не рассмотрел его как следует. Моя проводница уже откинула в сторону занавесь над дверью, ведущей в глубь дома, и Мурри уже шмыгнул туда. Занавесь была сшита из лёгких шкурок, а за дверью открывалась большая комната, в которой, судя по всему, жили, а не торговали. Из этой комнаты вела ещё одна дверь, она была приотворена, за ней горел свет, и в проёме виднелся рабочий стол, заваленный, кажется, сырьём для работы.

Сама кукольница возникла в дверях мгновением позже и протянула вперед обе руки ладонями вверх. Так встречают желанного гостя. К моему полному изумлению, Мурри поднял переднюю лапу, полностью спрятав свои жуткие когти, и положил её на ладонь кукольницы. Так его лапа показалась очень большой, шириной чуть не в две ладони. Он издал глубокий горловой звук, каким его родичи приветствуют друг друга.

Равинга склонила голову в ответ.

Затем она так же протянула руки мне, и я поспешил коснуться её ладоней своими. Хотя я знал, что Равинга приближается к преклонным годам, она осталась такой же, какой я всегда помнил её — начиная с того дня много сезонов назад, когда впервые увидал её куклы на рынке и замер перед фигуркой воина в полном снаряжении, с дышавшей достоинством осанкой, совсем, как мой отец, когда он отправлялся с ежегодным визитом ко двору.

Тогда она приветствовала меня, не как ребенка, которого положено одернуть, чтобы тот не сломал изящную безделицу, а почти как своего коллегу–ремесленника, найдя время, чтобы ответить на все мои вопросы о воине и об его доспехах, незнакомых мне: фигурка изображала воина из Аженгира, страны, женщины которой в своё время тоже ходили на войну.

И с того времени я всегда был рад видеть кукольницу, хотя в последние два сезона наши встречи проходили немного неловко, она стала брать с собой свою ученицу, и Алитта сразу же дала мне понять, что не собирается якшаться с иноземцами, как её хозяйка. Она всегда находила какую–нибудь отговорку, чтобы улизнуть или хотя бы повернуться ко мне спиной, переставляя куклы на прилавке или усевшись в уголке и починяя сломанную куклу. К ним часто приносили такие, с просьбой вернуть к жизни покорёженное сокровище.

Вот и сейчас она уже исчезла, выскользнув через другую дверь. Дурно воспитана, подумал я. Впрочем… я никогда не искал ничьего общества, кроме моей сестры. Мне не имело смысла посещать праздник зрелости, где девушки выбирали себе супруга. Мне нечего было предложить даже самой завалящей девушке, ищущей партнера, а сейчас, в своих изорванных лохмотьях, я, наверное, представлял ещё менее привлекательное зрелище.

— Будь моим гостем, Хинккель, — приветствовала меня Равинга, и в этих словах было больше тепла, чем я когда–либо слышал от своих близких.

— Вы слишком добры к такому, как я, повелительница… я…

— Ты был призван, и теперь твоё место здесь, — её голос прозвучал столь властно, что сразу напомнил моего отца. Так властно, что у меня пропала охота отвечать на вопросы.

Не спрашивая о моих странствиях, она сразу провела меня в дверь, за которой исчезла Алитта, сквозь коридор мимо кухни. Вкусный запах из кухни заставил меня вспомнить о пустом желудке. Мурри уже сидел там, глядя на девушку, хлопотавшую у стола и плиты. Он пошевелил усами и облизнулся в предвкушении ужина.

Не задерживаясь там, хозяйка провела меня в одну из маленьких комнаток, очевидно, спальню. Такого обращения удостаиваются лишь почётные гости. Одну из стен украшала резьба, изображающая пляски песчаных котов, и эта картина немедленно приковала к себе мой взгляд, ибо лишь тот, кто был свидетелем этого зрелища, мог изобразить такое. Но этим гостеприимство не ограничилось. В углу меня поджидал большой чан — может быть, не такой роскошный, как в дворцовых банях, но по мне, так лучшего и не пожелаешь, — и по запаху я сразу понял, что к губчатым водорослям примешаны ещё и такие, которые очистят и ублажат даже самого утомлённого путешественника.

Вдобавок через палку для одежды были перекинуты красно–жёлтая юбка и сине–зелёный кафтан, расшитый по воротнику и краям крошечными хрустальными бусинами. А на полу, носок к носку, пятка к пятке, стояла пара мягких сапожек из шкуры орикса. Уронив свой заплечный мешок, я тупо уставился на все это великолепие.

Ночлег и пища — да, предложить их гостю вполне естественно, но вся эта городская роскошь — зачем? Опять возникло ощущение, что мною управляет что–то непонятное, и мне стало не по себе. Я был уверен только в одном — отказаться от предложенного таким образом значило нанести оскорбление. Вообще–то, в таком приёме вернувшегося из соло не было ничего необычного, если бы… если бы это были подарки твоих родных. А не женщины, с которой тебя не связывают кровные узы.

Я стащил с себя остатки дорожного платья и связал их в узел. Да, больше это уже не надеть. Так что первым делом мне придётся побеспокоиться о пополнении своего гардероба.

Затем я встал на ванный коврик и принялся растираться водорослями. Их предварительно подогрели, и моя исцарапанная, высушенная солнцем кожа жадно впитывала влагу. Я чувствовал, как расслабляется тело, как исчезает напряжение. Теперь я уже не раздумывал, почему мне оказали такой приём. Я просто погрузился в блаженную истому, и вообще ни о чём не задумывался.

Одежда оказалась по мне. Что стало очередным сюрпризом — если только Равинга не наловчилась на одежде для своих кукол до такой степени, что смогла по памяти подсчитать мой размер. И то — она не видела меня уже почти сезон. Сапоги только были чуть–чуть великоваты, ну и ладно, зато они не натирали кожу, как те латаные–перелатаные, которые я только что сбросил.

Облачившись, я полюбовался на себя в зеркало. И хотя видел себя не целиком, всё равно — на какое–то мгновение мне показалось, что я гляжу на одну из кукол Равинги, только увеличенную до человеческих размеров. Моё лицо стало худым и загорелым, волосы отросли ещё сильнее, так что даже когда я скрепил их кольцом, они всё равно спускались на спину. Прощальный дар моей сестры ярко горел на запястье, и что–то толкнуло меня выпустить наружу ещё и медальон, который я прятал почти всё время своего путешествия. Он сверкнул у меня на груди, в открытом воротнике кафтана, и я с гордостью подумал, что не каждое украшение в славной своим богатством Вапале сравнится с этим.

Я чувствовал себя так, словно в комнату вошёл одним человеком, а выхожу совершенно другим. И отправился на поиски хозяйки.

Когда я вошёл в столовую, Мурри уже налегал на содержимое большого таза. Перед котом торжественно восседали три чёрных котти, уже очистившие свои блюдца, и смотрели на гостя во все глаза.

Равинга указала мне на мягкую циновку рядом с собой, перед нами стояли отполированные низкие столики. Третий столик расположился чуть сбоку, и за ним уселась Алитта, после того, как поставила перед нами накрытые блюда.

Привыкшему к скромной, неприхотливой жизни в глуши такое угощенье воистину могло показаться праздничным пиром у Императора. Я наслаждался яствами, привычными здесь, растущими на полях Вапалы, но невиданными в пустыне, потому что они не перенесли бы долгой дороги в мою страну. А на десерт подали свежие фрукты и нежный на вкус напиток, согревший не только желудок, но и сердце. Этот вечер начинал казаться мне сном.

Моя хозяйка ела молча, и, следуя хорошим манерам, я тоже отдал должное еде, дважды опустошив свою чашу, что, должно быть, казалось верхом жадности. Однако Алитта без всяких слов дважды поднималась, чтобы принести ещё.

Мурри уже отполировал свой тазик до блеска и теперь умывался лапой. Он пересёк комнату — котти хвостиком плелись за ним — и растянулся у меня за спиной, хотя там было тесно, и он еле уместился. Я хорошо слышал, как он мурлычет и похрапывает.

Когда с ужином было наконец–то покончено, я отважился нарушить молчание:

— Да пребудет ваш Дом в гордости, о повелительница. Столь богатые дары страннику превосходят все ожидания. Теперь же… — я мучительно подыскивал подобающие слова, а не те грубые и обыденные, что уже толклись у меня на языке.

Она чуть отодвинула столик и опустила руки на колени — Алитта проворно собрала остатки пиршества, оставив на столике лишь три кубка искусной работы и сосуд с освежающим напитком.

— Теперь же… — продолжила Равинга, когда девушка наконец вернулась на место, и две котти тут же вскочили на излюбленное место у неё на коленях, — теперь ты хочешь задать мне множество вопросов. Да и кто на твоём месте не захотел бы?

Она снова сделала паузу, глядя не на меня, а на противоположную стену, словно заметив там что–то очень важное.

— Наш народ позабыл очень многое, и может быть, такое забвение было наложено на нас извне — как наказание, как урок… кто знает? Древнейшие из песен бардов полны намёков. Обрывочных намёков, которые относятся ещё ко временам тех войн, после которых началось объединение внешних земель. Наши земли — суровые земли, и жизнь, которой мы жили, сделала нас такими, каковы мы есть сейчас.

Единство распадается, когда народы начинают воевать друг с другом, а война прокладывает путь и другим бедствиям. Если мы — осколки некогда могучей империи, то похоже на то, что сейчас мы медленно собираемся вместе, поднимаемся вновь, очень медленно, словно к вершинам нового и незнакомого каменного острова. Но пока мы больше похожи на путешественников, попавших в песчаную яму и прячущих глаза, не желая взглянуть в лицо тому, что нас ждёт — или будет ждать в будущем.

Мы стали самодовольны и благодушны. Нет, конечно, мы ещё сохранили кое–какие старые обычаи — то же соло, закаляющее молодёжь, — она бросила на меня острый взгляд. — Верно, Хинккель, ты ведь стал теперь другим?

— Думаю, да… — моя рука нащупала медальон, и я обратил внимание на шрам на запястье. Да, я стал другим, передо мной открылось совершенно новое измерение жизни. Я танцевал с теми, кто считался исконными врагами моего народа, я внимал песням Кинрра, я оторвался от своих корней и — только сейчас я понял это — я расколол скорлупу, в которой томился и вырвался наружу.

— Мой Дом, — Равинга неожиданно сменила тему, необычный дом. У меня осталось лишь двое родичей, и один из них… не принадлежит к моему племени.

Она вытянула вперёд руку и сдвинула широкий браслет, прикрывавший запястье, и я увидел на покрытой еле заметными морщинками коже такой же шрам, какой оставили на моей руке зубы Марайи.

— Уже много сезонов назад у нас появились знаки беды, знамения столь скрытые, что их можно было прочесть лишь в Великом Духе, и лишь тем, кто владеет прирождённым даром чувствовать малейший знак беды. Но сейчас опасность приближается к нам широкими шагами. На Бесплодных Равнинах появился властелин.

Казалось, у меня отвисла челюсть. В Великом Бесплодии не может существовать никакой жизни — никакому властелину нечем там повелевать.

За спиной послышалось ворчание, Мурри зашевелился.

— Слушай, — проворчал он. — Речь мудрости.

Даже котти, те, что устроились на коленях у Алитты, и третья, лежавшая у её ног, вытаращив глаза, уставились на Равингу немигающими взорами.

— Так те большие крысы… — неожиданно я вспомнил о чудовищах, с которыми мы сражались, о том, как они были непохожи на своих товарищей. И я слышал рассказы о том, что такие твари приходят с Равнин… хотя как они могут жить там…

— Да, эти крысы. Это проба, разведка, чтобы узнать, ждём ли мы нападения, готовы ли мы.

Она сунула руку в карман и извлекла оттуда шар из совершенно чёрного вещества. Настолько чёрный, что казалось, он впитывает в себя свет, и когда она положила его на стол перед собой, в комнате словно потемнело.

Я вытянул шею, чтобы получше рассмотреть шар, но рука Равинга тут же накрыла его, спрятав от моих глаз.

— Нельзя! Я не знаю, какова его истинная сила. У тебя есть щит, — она кивнула на мой медальон, — но ты ещё не обучен. Мы не можем рисковать тобой сейчас.

— Рисковать мной?

— С того дня, как ты нашёл, что навело порчу на мой скот, я знала — в тебе заложено то, что нам нужно, — опять она заговорила о другом. — Котти, другие животные — они чуют это в тебе, ибо во многом их чувства гораздо острее наших.

Алитта, — она кивнула на свою ученицу, — тоже обладает внутренним зрением. Она немного научилась этому по–своему, ты научился по–своему. Нам понадобятся все, кто смогут выстоять перед опасностями куда страшнее тех, к которым наш народ привык за многие поколения.

— Но я же не воин! — запротестовал я. Не все ли беды в моей жизни происходили именно от того, что я не родился воином?

— Есть разные сражения, и не всегда бой можно выиграть саблей, копьём или другим оружием. Сейчас нам нужны не воины, но другие, хотя вполне может быть, что и воины пойдут за ними следом.

Нам нужны те, кто могут ступать тайными тропами, кто готов воспринять самые незаметные знамения Великого Духа. И прежде всего нам нужен новый Император. Последние два Императора происходили родом из Вапалы. И сейчас здесь объявился один претендент, который горит желанием изменить древний обычай, — ибо всегда запрещалось вручать бразды правления в руки одного Дома.

Хотя ныне мы живём в мире, тёмные дела творятся между Домами, — рука Равинги коснулась лежащей на столике руки Алитты. Лицо ученицы странно заострилось, тело напряглось, словно на несколько мгновений ею овладели жуткие воспоминания. — Да, под гладью безмятежной жизни хватает чёрных пятен. И не стоит Добавлять к грядущим опасностям ещё и заговоры Дома против Дома. На сей раз Император не должен быть связан с Вапалой.

Теперь она говорила, словно отдавая приказ, и глядела на меня так, как командир смотрит на своего солдата.

— Нет! — подскочил я. — Я не Император и не могу им быть! И пробовать не стану…

Девушка наклонилась ко мне, и в это мгновение её голос стал таким же резким, как черты лица:

— Делай, что должно — или ты — ничто! — и тяжело опустила ладони на свой маленький столик, да так, что кубок подскочил и чуть не опрокинулся. Её глаза стали холодными, как у моего отца, когда он, бывало, глядел на меня, а в изгибе губ я прочёл немалую долю презрения.

— Я не Император, — твёрдо повторил я. Мысль о том, что эти две женщины видят во мне кандидата, неожиданно заставила меня с подозрением припомнить все эти двусмысленные намёки из уст Равинги. Да стоит мне только выйти для участия в испытаниях — как меня заслуженно высмеют и посчитают лишённым разума.

Но Равингу это, казалось, вовсе не беспокоило. Её рука, скрывшая чёрный шар, приподнялась, и шар покатился ко мне.

— Давай посмотрим, — предложила она.

И как в тот раз, давным–давно, когда её хозяйка дала мне знак кота, Алитта выразила жестом своё несогласие, но промолчала.

Шар прокатился по столику Равинги и перескочил на мой столик. Я так и не понял, как он преодолел промежуток между двумя столешницами. А потом он застыл передо мной. И хотя Равинга не сказала ни слова — она и не стала возражать, когда я заглянул в него.

Он походил на кристалл. Ни глянца, ни блеска. Он отталкивал взгляд, как ком высушенных ядовитых водорослей. Я не чувствовал желания коснуться его, он сам изменялся у меня на глазах. Очертания шара заколебались, он изменил форму. На мгновение передо мной появилась кошачья голова — но не котти и не одного из собратьев Мурри, а гладкая голова леопарда — голубого леопарда, символа власти.

Но леопардом ком пробыл недолго, затем форма сменилась, и теперь я увидел крысу — одну из тех странных, гнусных тварей с огромным лбом.

Леопард, символ власти — этот символ крепко врезался мне в память, — и крыса, крыса, несущая смерть всему живому.

Глава двадцатая

Привыкшему к тишине и спокойствию окраин империи Вапала кажется невероятно шумным местом — хотя не скажу, чтобы мои уши болели от грохота. Открытые всем ветрам музыкальные мобили, бывшие неотделимой частью внутреннего города, названивали свои мелодии с утра, когда их отвязывали, и до самого вечера. На улицах бурлила жизнь, что ни день прибывало всё больше торговых караванов и путешественников, и порой на улицах толкалось столько народу, сколько обычный обитатель из провинции не видел даже на праздничных пирах.

Я надеялся, что Равинга просветит меня ещё о многом, и в то же время мне не хотелось ввязываться в спор на эту нелепую тему о том, чтобы я стал одним из претендентов на Трон Леопарда. Кукольница словно околдовала меня в тот вечер своими намёками и недомолвками. Но на следующее утро она ни о чём таком не напоминала, и мне тоже не хотелось говорить об этом.

В лавке толклось полно людей. Куклы Императора пользовались огромным спросом — даже самые дешёвые глиняные фигурки, которые шли всего за пару фруктов, за связку хвороста, если уж кошелёк был совсем пуст. Обычай велел каждому выставить такую фигурку над дверью своего жилища — пусть даже над дверью полуразвалившейся хибары. А тем, кто совсем не мог заплатить и кому только оставалось с завистью смотреть на счастливчиков, Равинга с Алиттой давали куклу просто так, даром. Пусть Император слился с Великим Духом, всё равно частица его силы останется с теми, кто почитает его.

В такое время другие куклы почти никто не покупал, и поэтому я смог не торопясь рассмотреть их. Здесь были мужчины, женщины, дети, жители всех королевств, всех сословий, начиная от Королев, придворных и гвардии и заканчивая слугами и рабами — вес, буквально все были представлены здесь.

Вот целая группа пустынных разведчиков, верхом, в полном снаряжении, даже со смертоносными засапожными ножами — хотя смертельные поединки на таких ножах уже ушли в прошлое и теперь их носили больше для красоты. По верхней полке шагал целый торговый караван. Здесь были собиратели соли из Аженгира, с ветками, поблескивавшими от кристаллов, и проводники песчаных саней из Тваихик, со своими лёгкими повозками. Не забыли и про шахтёров Сноссиса, и про моих земляков. Но, конечно, впереди стояли господа и госпожи народа Вапалы, от последнего уличного уборщика и до Королевы с её двором.

Воплотив в своих куклах примеры всех двуногих обитателей пяти королевств Равинга не забыла и о четырёхногих. Здесь резвились котти, играющие и вышедшие на охоту, ориксы с неподрезанными рогами, терпеливые и выносливые яки, свободные и в упряжи, и целый уголок песчаных котов.

Зная, что в Вапале песчаных котов считают сущим наказанием и лучшей добычей на охоте, я был изрядно удивлён, насколько подробной и жизненной оказалась коллекция Равинги. Настоящие, свободные песчаные коты, живущие свободной жизнью, как Мирурр и те, что собирались на праздник. Такие куклы никогда не смог бы создать тот, что видел котов только издали или убитых на охоте.

Я часто задумывался о шрамах на руке моей хозяйки, спрятанных под браслетом. Она не сказала о них ничего, просто показала мне и всё. Когда Равинга вошла в этот другой мир и почему? Я присмотрелся к рукам Алитты — у неё такой метки не было.

Я с детства был приучен к терпению, но иногда мне хотелось встать перед Равингой и потребовать от неё ответов, и не отговорок, а прямых ответов. С того самого вечера, когда она показала мне чёрный шар — я даже не заметил, как она его убрала, так был ошеломлён увиденным, — с того вечера она почти не уделяла мне внимания, почти всё время проводя в лавке или в мастерской.

На второй день я принялся помогать им — первый день я провёл на рынке, у лавок ювелиров и камнерезов. Дважды я видел украшения, несомненно, вышедшие из–под рук моей сестры, их продавали по такой цене, что Кура, по–моему, просто онемела бы. Я даже начал прикидывать, как бы привозить её работу напрямик в Вапалу, где её изящные изделия нашли бы настоящих ценителей, да и сырья, необработанных камней, таких, как здесь, на наших ярмарках не сыщешь.

Равинга торговала не только в своей лавке, она ещё держала место на рынке, и в торговые дни её слуга Манкол носил туда дешёвые куклы. Я помогал ему донести и поставить прилавок, прежде чем отправиться по своим делам.

Бирюзу, что принёс с собой из пустыни, я продал за несколько серебряных пластинок, и это показалось мне славной сделкой, хотя уверен, знай я местный рынок чуть получше, то продал бы их ещё выгодней. Но мне было не до того — кругом открывалось столько необычного!

По улицам текли неторопливые процессии. Бегущие слуги хриплыми голосами разгоняли толпу перед вельможей, должно быть, из Великих Домов. Везде слонялось множество юношей, разряженных в пух и прах, — вряд ли они приехали на испытания, скорее просто посоревноваться в скачках за городом, гульнуть, как следует, попробовать столичных вин, в общем, на людей посмотреть и себя показать, показать свою молодецкую удаль, иногда приятно оттеняемую неимоверной тупостью.

Однажды я увидел Шанк–дзи, окружённого толпой приверженцев. Он был светлокожий, как большинство вапаланцев, и не носил пышного воинского парика, хотя на боку висела великолепная сабля с украшенной драгоценными камнями рукоятью. Его белые волосы были просто завязаны в хвост, как у меня, только кольцо, скреплявшее их, сверкало бриллиантами.

А его узкое, гладко выбритое лицо — хотя большинство его поклонников отращивали узкие усики или такую же узкую бородку — странно напоминало маску, на нём совершенно ничего не отражалось. Из–под тяжёлых век глаз было почти не видно. Его фигура сразу привлекала к себе внимание, в нём чувствовалась с трудом сдерживаемая энергия, неутолимая жажда действия.

Он тоже был молод, хотя вряд ли кто–нибудь мог про него сказать, что он похож на окружавшую его молодёжь. В нем несомненно ощущалось что–то от той ауры власти, которой для меня всегда был окутан мой отец. Правда, даже будучи сыном Императора, он, согласно обычаям Вапалы, не обладал здесь никакой властью и по занимаемому положению считался ниже, чем глава любого Дома.

Однако люди расступались перед ним. Я обратил внимание, что многие странно оглядывались, когда он проходил мимо. Одна женщина быстро сделала пальцами жест, которым в моей стране принято отгонять злую судьбу. С другой стороны, встречалось и множество таких, которые выкрикивали его имя, хотя он не отвечал приветствующим ни взглядом, ни жестом.

Пока я бродил по рынку, Мурри укрывался в разрушенном доме по соседству или в маленьком дворике за лавкой Равинги. Когда я побеспокоился об его безопасности, Алитта ответила мне с тем нарочито торопливым видом, с каким всегда разговаривала со мной, что эта развалина тоже принадлежит кукольнице, и никто не войдёт туда без спросу.