Помоги проекту - поделись книгой:
Навстречу всадникам волочила копну Егоза. Шурик сидел верхом, подбоченясь. Громко пел: «Я играю на гармошке…» На Володю взглянул мельком, словно не узнал. Как же! Шурик первый вёз к релке копну. Первую привезти почётно, последнюю — позорно. Последнюю взрослые называют «опупком». И ею довершают зарод. Шурик оглядывался назад, боялся, как бы другие ребята не обогнали.
— До́лги у вас сборы на работу! — Бабушка встретила всадников у копён.
Дед Илюха взял бастриг и задвинул под копну. Бабушка зацепила конец бастрига верёвкой. Дед натянул верёвку и привязал к свободной гуже хомута. Посоветовал Володе:
— Не гонись за нашими сорванцами. Они верхами как макаки, у них и зады задубели. А тебе верхом непривычно, скоро устанешь.
— Светунец разве попустится, — не хотелось бабушке видеть Володю плохим копновозом. — Светунец характером вылитый отец. Отец, бывало, рёвом ревел, если его опережали.
Володя повёз сено. Из-под копыт коня выбрызгивались кузнечики, выпархивали стрекозы и желтобрюшки. Гурьба женщин завела песню. Как отслужил солдат двадцать лет в царской армии — поседел весь, грудь увешал медалями. И отпустил его генерал на побывку в деревню. И встречает солдат на пороге ветхой избы свою жену, молодую да пригожую, укоряет её:
А молодая отвечает ему:
Колхозники не пели — выговаривали слова. С вилами да граблями во всю грудь не распоёшься. Они как бы впервые кому-то рассказывали про горе горькое старого солдата.
Володя, бросив повод на шею Бурана, слушал песню. Жалел этого солдата, его жену. И в то же время ему было хорошо от солнечного утра, далёких голубых сопок и печальной песни.
На мыске дубовой релки бригада колхозников начинала большой зарод. Уже несколько копён стояли тесно — одна к другой.
Володю встретил отец. Он взял за узду Бурана и повёл густым папоротником на бугор, к копнам.
Отец был в сатиновых шароварах, в белой рубахе навыпуск, почти до коленей; голова завязана марлевой косынкой, чтобы сенная труха не набивалась в волосы. Воротник распахнут, в глазах озорной блеск, над губой крапинки пота.
— Знал бы ты, Вовка, сколько раз я здесь копны тягал! — Отец оглядывал Володю. — На заре разбудит бригадир коня запрягать. Кругом сизый туман, зябко; где-то позвякивают удилами, хрумкают кони. Залезешь верхом на коня и едешь по лугу сонный. Копыта бухают, словно в глубине земли. Чудно… Ну, Буран, не подведи моего сына. — Отец хлопнул ладонью по крупу коня и засмотрелся, как Володя ехал по лугу.
Когда мимо Бурана игривой рысью промчалась Егоза, и Буран припустил за ней. Понимал старый конь, что никакой мальчишка не любит обгона. Вот и поскакал, хотел угодить Володе. Бежал словно на ходулях, спотыкался. Мягко рысить нужны резвость, упругость в ногах. Этого у Бурана не было. Зато ходко тянул груз и стоял терпеливо. Не то что Егоза… Ещё где-то овод жужжит, она уже выкатывает глазищи, челночит копытами и то хвостом хлестнёт по голове Ильи, то верёвку заступит, а то прётся на сено.
— Тпру-у! Кикимора, — бранится Илья.
— Стоять на месте! — вторит ему Шурик.
Пока возили ближние копны, Володя отставал от Шурика всего на четыре. На дальних Шурик оторвался — хлёстко бегала Егоза.
— Уже двадцатую волоку! — часто выкрикивал Шурик на весь луг и оглядывался по сторонам. — А ты какую? Какую? — Шурик нарочно переспрашивал Володю: пусть знают косари, кто лучший копновоз.
Для конюха всё равно, кто впереди: Шурик или Володя. Но бабушка болела за внука. Глазами-треугольничками посматривала на деда и на Шурика-хвастуна, сгребала сено молчком. Илья заметил молчание бабки.
— Ты пошто, кума, в рот воды набрала?
Илье некогда спину выпрямить — мальчишки один за другим подъезжали за копнами, — не то, чтобы подойти к бабушке да заглянуть в пасмурные глаза.
— Я всегда такая…
— Такая да не такая. Замолчала пошто?
— О чём нам с тобой судачить, Илюха?.. — Бабушка шарит граблями по чистой стерне.
— Что-то неладно, кума. Вместе молодыми были, детей вырастили, внуков эвон дождались и поговорить не о чем? Или на память худое выплыло да угнетает тебя?
— Вот-вот! — Бабушка сгребла руками клок сена, забросила на копну. Лицо искривлено недоброй усмешкой. — Вспомнила, как ты, кум, вечно подставляешь мне ногу… (Илья взял бастриг, да так и застыл.) Ты настоял в правлении, чтобы содрали с меня двадцать рубликов.
— Твоя же тёлка, кума, колхозную свёклу лопала!
— А внуку за что дал коня-доходягу? Дескать, привезёт внук мало копён — бабке в сердце заноза! — Она горестно отмахнулась.
Дед уронил бастриг, забыв поддеть копну.
— И когда ты, старая, уймёшься? Раньше себя изматывала в поле, лишь бы первой быть. Звено тебе дали, ты и звено не жалела. Теперь внука готова уморить ради первенства.
— Ты его бережёшь, — отвечала бабушка. — Светунец год стоит, а Шурке ты подкопнил.
Илья начал торопливо цеплять Володе копну, приговаривая:
— И жалею, и жалею… Малец Светунец первый раз видит коня. Он и гриву из рук не выпускает, а тебе подавай ударника!
Володя не дослушал деда и бабушку, уехал к зароду. Когда вернулся, они не ссорились и оба поддевали копну. Другим мальчишкам Илья цеплял один.
Шурик сразу раскусил, что Володю двигают в передовики, начал ездить хлеще прежнего и кричать язвительно:
— У меня тридцатая, а у тебя, Вовка? Какая, какая? Ну-ка повтори!..
Часто бабушка, приладив над глазами руку козырьком, засматривалась в сторону зарода. Там, среди дубов, мужчины белели рубахами и как бы сами по себе взлетали вверх охапки сена. У Володи беспокойно спрашивала про отца. Несколько раз ходила к зароду, деду Илюхе говорила: воды напиться, а сама наблюдала за сыном. Тот работал в охотку.
— Может, после покоса напишет заявление на завод, — надеялась.
Высохла роса, стало жарко. Притомились кони. Обнаглели оводы — жеребёнка загнали в тёмную конюшню, Егозу сводили с ума. С копной и без копны она носилась шально, вся извертелась. Если со стороны посмотреть, так показалось бы, что бегала Егоза на трёх ногах, а четвёртой сбивала на животе насекомых.
Шурик знал повадку Егозы нырять в озеро от оводов. Нырнёт, тогда все мальчишки, даже Володя, обгонят Шурика на копнах.
Так оно и случилось. У озера мальчуган почесал спину, ослабил повод — Егоза закусила удила и ринулась в воду.
— Тпру-у!.. — закричал Шурик.
Егоза утонула вся и остановилась. Из воды торчали фыркающие ноздри да уши. Ладно хоть налегке, а то, бывало, и с копной купалась. Шурик беспомощно дёргал повод: хлыстом и пятками нельзя ударить лошадь в воде. Он сулил ей пулю в лоб, капкан волчий. Та мирно выслушивала, не выпуская из зубов удила.
Отец Шурика, Иваныч, тоже был на покосе. Он послал гонца на табор узнать, скоро ли зазвонит лемех на обед. Егозу никакими силами не вытащить из озера, пока не грянет лемех. Грянет — Егоза ринется в конюшню. Она понимала, что в обеденный перерыв уже не пошлют её за копнами, на рой кровопийц.
Гонец вернулся к зароду и сказал: повара недавно опустили картошку в суп и бить по лемеху ради Егозы не соглашаются. Вслед за Егозой весь народ соберётся на таборе, а повара не любят, когда им мешают варить обед.
Иваныч стучал палкой по звонкой косе и по ведру, Егоза водила ушами. Сама — ни с места!
— Плыви, сын, на берег, — велел Иваныч, — и пешему найдётся дело.
Шурик, в сапогах, в одежде, добрался к берегу.
Как перестал он носиться верхом да выкрикивать: «У тебя сколько!..» — так и пропал задор у копновозов. К тому же оводы, зной донимали. Проголодались ребята.
Бригадир объявил передышку. Ребята поставили коней в дым и хлынули в тёплое озеро. Придумали нырять с Егозы, смелые плавали под ней.
И Володя завёл в дымокур Бурана, но купаться не побежал: болел натёртый копчик, ломило ноги.
Дед Илья в перекуре тоже нашёл себе занятие: проверил, не сбиты ли спины у коней седоками, потом выстругал зуб для граблей.
Глядя на конюха, Володя засмеялся. Раньше он не обращал внимания на его малую, сухую фигурку, наверно, потому, что вокруг деда крутились одни ребятишки. У зарода — рослые мужчины. Дед Илюха им в пояс. Из белой рубахи торчала голова, похожая на кедровую шишку, вылинявшие брюки свободно свисали. Володе казалось: вот подуй ветерок — рубаха и брюки напузырятся, и дед улетит в небо. Там его не отличишь от кучевых облаков.
— А кто, мужики, самый крепкий в бригаде? — неожиданно спросил дед Илюха.
Володин отец удивился:
— Я помню, как нас, ребятишек, ты заставлял бороться, даже на конях устраивал состязания. И до сих пор любишь подзадоривать!
— Без этого нельзя, — ответил дед Илья. — Должен быть на виду самый крепкий и сноровистый, а то за кем же тянуться молодым? Аким да Иваныч, ну-ка померьтесь силой. Мужики вы в соку — желваки на руках вон как играют.
— А что, и попробуем, — согласился отец.
Иваныч и отец Володи, раздетые до пояса, головы в белых платках, померили вилы с тремя деревянными рогами, убедились в одинаковой длине черенков. Иваныч подбросил горсть трухи: хотел узнать направление ветерка. Сено подавать на зарод легче по ветру. Но было тихо. Затем он поплевал на ладони и всадил вилы в середину копны. Да так всадил, что и сам приналёг.
Позвякивали удилами, хрупали траву лошади, а человеческих голосов не слышно. Все замерли.
Одной рукой Иваныч держал вилы у самых рогов, другой — пониже. Он рванул кверху копну — острый конец черня упёрся в кочку.
— Всю взял! — зашумели колхозники.
Иваныч подчистую наколол копну. Теперь надо поднять и закинуть на зарод. Зарод высотой с избу.
Перебирая руками черень, Иваныч тянулся к его концу. Тело Иваныча в узлах и жилах. Володе казалось: вот-вот какая-нибудь жила трахнет выстрелом. Копна, разлохматясь, едва поднималась вверх; черенок гнулся удилищем, остриём рвал кочку. Мало-помалу Иваныч поднял копну на высоту вил.
Заликовали молодые, подбадривали Иваныча. Он передохнул и норовил выжать на руках копну. Это трудно. Другой поднимет изрядный навильник и закачается, так и не донесёт на зарод. Уронит сено.
Копна в небе — тучей. Иваныч наблюдал за ней и переступал с места на место. Улучив момент, оторвал черенок от земли. Теперь уже ходил с копной. Но вот разбежался, присел — и ловко толкнул копну на середину зарода.
Молодые шумно поздравляли Иваныча. С озера прибежали голые ребятишки, думали — пожар. Одна Егоза стояла невозмутимо по уши в воде, ждала звона лемеха.
— Ну, рабочий класс, теперь ты покажи нам свою силушку! — говорили пожилые колхозники отцу Володи. Они знали его ещё мальчишкой.
Володя не против состязания. Пускай видят ребята, какой у него отец! И в то же время побаивался: а вдруг отец подкачает, он давно не держал вилы.
Отец не хуже Иваныча пригвоздил копну. Поднял. Грудь и руки его завидны неуёмной силой. Володя слышал, как дышал отец, слышал, как стучало его сердце, потрескивали мускулы, словно струной натянутый канат. Может, это дымокур трещал и не отцово сердце слышал Володя, а своё? Вот как было тихо… Хрястнул черень — копна упала.
Илья осмотрел излом и сказал растерянному отцу:
— Силы в тебе, пожалуй, больше, чем у Иваныча, да сноровка не та. Копну ты поднял — другому за четыре приёма не забросить на стог, но тряхнул резко, вот и хрупнули вилы.
Ребята и взрослые ощупывали игольчатый излом, сучок нашли. Потому, дескать, и не выдержали вилы. Колхозники оправдывали отца.
По лугу раскатился звон лемеха. Егоза выбрела из воды и побежала на табор.
— Ату! Держи её! — вслед лошади кричали косари.
На конях, а кто и пешком, они подались обедать. Володя и Шурик поехали на Буране. Копыта утопали в пышной земле дубовой релки. Глухо похрустывали сучки. Пахло калиной и грибами.
— Оставайся с нами, Светунец, — сказал конюх Илья и скосил глаза на отца Володи. — Гляди, как у нас людно. Давно ли было: техники много, да работать некому. Вытрет с губ мамкино молоко парнишка — его слали в город, — вспоминал Илья. — Да, бывало, Светунец… Призадумалось правление колхоза: разбегутся ребята, а мы, старики, перемрём — поля заглушит бурьян. Думали, гадали и постановили: держать для мальцов коней.
Колхозники знали, о чём рассказывал дед, однако не мешали ему, слушая, посматривали на городских. Теперь Илья шёл возле отца.
— Русский мальчишка без коня — сирота. Без коня не помощник малец, вроде Шурки. Без коня он поля не узнает, утром зорьку не увидит. Откуда же будет у мальчишки тяга к родной земле! — разыгрался на слово конюх. — Нынче верхом тоже далеко не уедешь. И решило правление: мальцам — коней, а подростков — к машинам. Устроили курсы при школе. Понавезли моторов, даже целый трактор и грузовик выделили. Копайтесь, орлы, в железе, мозгуйте, что к чему. Так ли я говорю? — Дед толкнул русого паренька. Это он на гусеничном тракторе тащил по лугу сани.
— Всё так. Мне сразу вручили аттестат зрелости и удостоверение механизатора. С парты пересел за рычаги.
— Верно! — подмигнул отцу Володи конюх. — В городе безвылазно жить человек устаёт и в деревне устаёт, особенно молодой. У нас заведено так: наскучило тебе село, поезжай в город — гости в Доме колхозника, ходи по театрам, по музеям. Надоела городская сутолока, кати домой. Тогда и село тебе будет дорогим, и работа в руках заспорится. А бывало, убежит парень в город, через месяц он был бы рад вернуться в село, да стыдно. Там и остаётся, сохнет в тоске по родине…
Бабушка никак не могла с брови поймать паутину. Возьмёт щепоткой, посмотрит и опять ловит.
— Так-то бы раньше, разве бы я выпроводила Акима из деревни, — горестно созналась. — Как уж он не хотел!
После обеда отдыхали. Кто спал в тени дубов, кто читал книгу, ребята купались.
Володя, шаг за шагом, уходил в глубь релки: мечтал найти нору или окоп. Он разводил руками густой душный папоротник, заглядывался на густые вершины дубов. Грезились ему рыси да тигры.
Полуденный зной. Ни писка, ни щебета птиц. Впереди, как в распахнутое окно, светился склон неба, оттуда тянуло сквозняком. Володя брёл на сквозняк.
На краю релки охапками цвели белые пионы, вразброс желтели сараны, густо синели ирисы. В каждом цветке дремал жук или ворочался шмель. Насекомые сомлели от хмельных запахов и солнца.
Не жуки занимали Володю: ему любопытно, что за далёким перевалом сопки? Море или неоткрытая земля? Кто-то промелькнул серый и затаился в траве.
«Заяц, — подумал Володя и начал подкрадываться к невидимому зверю. Низко наклонился, занося ногу, гадал: — Треснет или нет? — Трещало. — А теперь?» И опять треск. Куда бы ни наступал, и там сухая палка. Володя скрадывал шаги, пока в макушку его не фыркнул зверь.
Большой волк глядел на мальчика в упор рыжими глазами и покачивал головой. Морда комичная, словно едва сдерживала смех. А может, и верно, зверь потешался над Володей? Тот пятился от волчьих глаз и жуткого запаха.
Мальчик верил, что перед ним волчонок, которого он видел на пасеке. Щенок вымахал в матёрого зверя.
— А я тебя знаю, — громко сказал Володя и спрятал руки в карманы брюк. — Помнишь, мы встречались на пасеке? Тогда ты был хилым. — Володя невольно ждал, что волк ответит ему: «На пасеке и ты был маленьким и робким. А теперь вон какой! Даже меня не боишься».
Волк смотрел в лицо мальчику и не сгонял со своего уха стрекозу. Володя почувствовал себя совсем взрослым.
— Иди ко мне! — Он хлопнул по ноге рукой.
Волк скрылся в пырее.
Вечером к зароду прибежала Таня.
Поделиться книгой: