Роковая неделя

— Иди себе, иди.

— Запретишь мне ходить по улице?

— Ладно, тащись за нами. Хвост. Собака. Поди сюда — на, на!

Малиновский знает, что они таким манером хотят от него отделаться, и решает их еще пуще разозлить.

— Перейдем на другую сторону, — предлагает Ковальский.

— Вот погодите, я завтра дежурю, так вам отплачу! — кричит Малиновский им вслед.

— Ладно, отплатишь.

С минуту идут молча. Как бы начать так, чтобы не обидеть друга.

— Слушай, Пшемыский, ведь он тебе ничего не может сделать — чего ты его боишься?

— Вовсе я не боюсь, только он постоянно будет придираться.

— А я тебе говорю, что через неделю он обо всем позабудет.

— Да, как же, забудет он, если я буду сидеть на последней парте.

— Так ты не садись. Если тебе что скажет, ты ответишь, что ты близорукий, — вот и все.

— А он, наверно, уже на меня наговорил.

— А я тебе говорю, что нет. Он сам боится дира.

— Так зачем поставил мне четыре кола?

— Вот ты его и попроси, чтобы вычеркнул.

Стасик не отвечает. Потому что навстречу идет девочка в трауре. Всегда ходит по той стороне улицы, а сегодня как раз по этой. Она что-то рассказывает подруге, и обе смеются. Может, у нее умерла всего-навсего бабушка, а то как бы она могла смеяться? Посмотрит на Стася или не посмотрит? Посмотрела. Потом что-то сказала подруге, наверно, про Стася, потому что они оглянулись и рассмеялись. Может, заметила, что он плакал? Хотя он, собственно, п не плакал, только в глазах у него стояли слезы, а от этого глаза не опухают.

— Что? — переспрашивает Стасик.

— Попроси его, чтобы вычеркнул.

— Не стану я просить.

— Чем тебе это помешает?

— Не хочу. Смотри, какая свинья! Сам ведь меня посадил, ему сказал, что нарочно, а потом орет. Словно я его просил.

Под влиянием разговора Стасик успокаивается.

— А это большая звезда, которая у него вместе с орденами, тоже орден? — спрашивает он приятеля.

— Орден, пожалуй.

— Когда он приходит в гимназию, он обязательно должен быть при орденах?

— Пожалуй, нет — только так, чтобы похвастать.

— А может, он-таки должен?

— А кто ему может приказать?

Правда, кто ему может приказать — ему, кого боится даже директор?

— Почему он вошел к нам один, а не с директором?

— Дир хотел с ним пойти, а он не захотел.

— У дира был как раз урок в пятом классе.

— А откуда ты знаешь?

— В раздевалке один ученик говорил… А знаешь, это лучше, что дира не было!

— Ясно, лучше. Еще и ему бы что-нибудь сказал.

На углу они прощаются и расходятся.

Стасик заходит в новую лавочку за тетрадкой.

— Пожалуйста, покажите мне те цепочки, которые дают в придачу к общей тетради.

— Ах, пожалуйста. Правда, красивая? Тяните ее как хотите: не порвется, такая она крепкая.

Стасик не любит, когда с ним говорят на «вы», — ему кажется, что над ним смеются.

Стасик берет простую тетрадку и выходит.

И зачем ему, собственно, цепочка? Ведь не станет же он носить часы на двух цепочках…

*

Мама надела новое платье, которое портниха испортила, и понадобились две переделки. Портниха вдобавок маме нагрубила. Мама не станет больше ей давать и никому ее не порекомендует.

Мама отправляется с папой на концерт, на который уже не было билетов, и папа еле достал два билета у перекупщика. Тетя хотела, чтобы купили и для нее, но уже не было. У тети дикие претензии, папа не обязан покупать билеты для всех на свете.

Людвикино дело проследить, чтобы Стасик играл на фортепьяно и чтобы дети легли спать самое позднее в десять часов. Если учительница скажет, что Стасик опять не выучил новую пьеску, то мама с ним расправится всерьез. Дети не должны шуметь, и пол не царапать! Лампа чтобы не коптила, Стасик не задирал Юзика, а Зося, если возьмет что-либо с туалетного столика, получит трепку. Никому не открывать даже через цепочку, и чтобы Людвика ни на шаг не смела отлучаться из дома. Стасик выучил уроки?

Мама и папа уходят на целый вечер, это для детей большой праздник. Никто им не мешает играть, иной раз и Людвика принимает участие в игре или рассказывает сказки. Юзик и Зося слушают с волнением, благоговейно, а Стась с виду равнодушно, но и он любит слушать сказки. Самое же главное то, что они одни и могут делать, что хотят.

Мама надела перчатки, а папы все нет. Дети кончают ужинать.

Зося воткнутой в хлебную корочку вилкой подбирает с тарелки остатки масла и крошки котлеты.

— Гляди, я из хлеба сделала щетку.

«Ослица», — думает Стасик.

Юзик тоже сделал щетку из вилки и хлеба.

— Уже обезьянничаешь, — говорит Зося.

Мама и дети проявляют нетерпение.

«Хоть бы уже они пошли», — думает Стасик.

Скрежет ключа. Папа пришел.

— Только никому не открывать. Лампа чтобы не коптила. Пусть Людвика никуда не выходит. Ведите себя хорошо.

Дети остались одни. Сами не знают почему, но сегодня они как-то меньше рады, чем обычно. Стасик-то знает, да не скажет. Сегодняшний скандал с учителем чистописания и две двойки. Несделанная задачка не в счет, он уже сказал маме, что не сделал.

Юзик срисовывает картинку из «Пшиячеля»{3}, Стасик читает о кражах в «Курьере» — это хорошо для обычного вечера, но не когда мамы нет. Зося хотела бы начать игру.

— Знаете, если залезть в колодец, то можно днем видеть звезды.

— А как же, — иронизирует Юзик.

— Не «а как же» — учительница говорила.

— Твоя учительница знала бы да ведала, где нынче обедала…

— Если бы ты знал столько, сколько она!

— Все бабы ничего не знают, — говорит Юзик, которому передалось настроение Стасика.

— Мамочка тоже баба, значит, она тоже ничего не знает? Ладно… ладно…

Разговор не клеится. Зося не сдается.

— А если смотреть на молнию, то ослепнешь.

— Это тоже тебе учительница сказала? — спрашивает Стасик,

который уже прочитал мелкие сообщения в «Курьере».

— Нет, я сама знаю.

В комнату входит Людвика.

— Стасик, мать сказала, чтобы ты играл… Брось «Курьер», ничего умного там для тебя нет.

— Раз ты не умеешь читать, ты не знаешь, умное это или глупое.

— Не умею, потому что меня не учили, — говорит Людвика.

Стасик пожалел, что он так сказал. Людвика рассказывала однажды, когда мамы не было, как ее била мачеха, как ее потом хотела выдать за старого и как она убежала из дома, и Стасик дал себе слово, что будет для нее добрым; даже начал учить ее буквам.

Но зачем она всегда начинает?

И теперь он хотел ей сказать, чтобы она села, и он прочитает ей про преступление на Воле{4}, потом Людвика тоже рассказала бы про преступление — и так начался бы приятный вечер. Но две двойки, куратор…

— Стасик, отдай «Курьер».

— Пусти, Людвика, а то порвется.

— Так сам пусти. Ну, ладно, я с тобой драться не буду.

У Людвики есть задняя мысль: Людвика хочет, чтобы каждый из детей что-нибудь натворил, тогда она может заставить их потом молчать, так как сама намерена улизнуть на полчасика в прачечную, где вечерами бывает так весело.

— А Зося пусть ничего не трогает.

— А вот и трону!

— А я говорю, не тронешь.

Зося храбро входит в темную спальню и выносит оттуда флакон одеколона.

— Ну, про это уж хозяйка узнает.

— Ну и пусть.

Юзик же золото, не ребенок. Теперь Людвика спокойна. Ни один из ребят и не пикнет.

Она свободно может на часок отлучиться.

Стасик отложил газету, облокотился поудобнее, смотрит на Юзика.

«Маменькин сынок, — думает о нем ревниво. — Брата надо любить. Люблю я его?»

— Может, поиграем во что-нибудь? — решается наконец Зося. Юзик вопросительно смотрит на Стасика.

Стасик вынимает из шкафа том Словацкого, Сенкевича мама уже давно заперла на ключ. Стасик стихов не любит. «Отец зачумленных», — может, это интересно.

Зося смотрит на часы. Уже полчаса прошло — и ничего.

— Я скажу маме, что ты вынул книжку.

— А я скажу маме, что ты брала духи.

Юзик ложится на диван.