Суринам

Затем он принялся водить по пудре указательным пальцем левой руки, чертя прямые линии.

Линии не пересекались и узко блестели чёрным, как проталины в весеннем снегу. Вдруг Ам Баке остановился и смёл пудру ладонью на пол. Он насыпал новый слой пудры и повторил процедуру.

Было тихо. Илья слышал, как в дальних комнатах кто-то поёт; звуки песни доходили до него будто сквозь толстый слой ваты. Затем песня оборвалась. В глубине дома заплакал ребёнок.

Неожиданно Ам Баке высоко поднял свечу и встал, повернувшись к стене. Все в комнате повернулись вслед за ним. Ам Баке взял зеркало и сильно дунул на пудру. Пудра закружилась белым маревом в пламени свечи на фоне стены. И тут Илья увидел змею. Змея свернулась кольцами в воздухе и была хорошо видна среди оседающей пудры. Змея как бы состояла из пудры и в то же время была отдельным образом; она была настоящей. Пудра кружила, а змея, не двигаясь, висела в воздухе. Вдруг свеча в руке у Ам Баке погасла, ни от чего, сама, и всё пропало. Илью начало мутить, как при морской болезни.

Он помнил, что Руди вывел его из комнаты и они очутились во дворе, внутри сомкнувшихся стен дома. Старая женщина, с лицом словно из тёмного полированного дерева, поила его водой, держа железную кружку в руках и не позволяя её взять. Она заставила его выпить три кружки подряд, и Илью вырвало на землю. Женщина засмеялась и что-то сказала на срэнан-тонго; она была довольна.

Илья понял, что рядом с ним стоит Ам Баке; старая женщина куда-то пропала. Ам Баке что-то ему говорил, но Илья не мог понять, он даже не мог понять, на каком языке тот к нему обращается. Во дворе были другие люди, но Илья не мог их видеть; казалось, эти люди сотканы из пудры, без лиц.

Ам Баке продолжал говорить. Илья хотел спать. Он хотел, чтобы все ушли и оставили его одного.

Илья почувствовал, как Ам Баке и Руди подняли его на ноги и стали водить по двору, от стены к стене. Илья не хотел двигаться, он хотел лечь и спать. Он не мог двигаться и пытался об этом сказать, но язык перестал его слушаться. Внутри Ильи больше не было воздуха.

— Не спи. — Голос Руди доносился глухим низким рокотом. — Не спи, умрёшь. Если ты заснёшь, уже не проснёшься. Нужно ходить, ходить, ходить.

Илья увидел дом изнутри; он не видел, что происходит в комнатах, он просто видел дом как живое. Внутри дома был свет, который пульсировал. Свет пульсировал только для него. Вдруг сон отступил, и Илью снова вырвало. Кто-то дал ему воды. Он не мог пить: зубы были крепко сжаты и не хотели открываться. Он почувствовал, что ему вылили воду на голову. Потом ещё. И ещё. И ещё.

Затем они ехали в машине, и миссис Рутгелт объясняла Илье, что им нужно плыть по реке к месту, где его будут чистить. Илья пытался сказать про одежду, про Адри, но его не слушали. Нужно покинуть Парамарибо прямо сейчас, сказала миссис Рутгелт. Прямо сейчас.

Прямо сейчас.

ГЕШИКТЕ ПЛААТС ВАН МАХТ 1

В СЕРЕДИНЕ дня они причалили к берегу. Низкий мужчина с узким серым лицом, который вёл лодку и ни с кем не разговаривал, повернул в одну из тысячи узких речушек, примыкавших к большой реке, и направил лодку вниз по течению. Скоро он нашёл, что искал: пологий берег в небольшой заводи. Лодка мягко ткнулась носом в илистую землю и остановилась.

Вокруг были джунгли, поросшие мелким, негустым подлеском. Водитель Рутгелтов Дези начал очищать площадку для лагеря длинным широким тесаком с деревянной ручкой. На конце тесак был не острый, а полукруглый; он назывался «котлас». Дези срубал тонкие стволы под корень. Он двигался по большому кругу. Внутри круга Ам Баке и Руди делали то же самое, держась в разных концах периметра, чтобы не задеть тесаками друг друга. Никто не командовал и не давал указаний: каждый знал, что делать, и делал.

Серый мужчина — оказалось, его зовут Ваутер — стал выгружать на берег свёрнутые гамаки и брезентовые рулоны. Часть этих вещей уже была в лодке, ожидавшей их ночью на пристани в Парамарибо, а остальные привёз Ам Баке, приехавший туда вслед за ними на мотоцикле с коляской. Мотоцикл был похож на милицейские мотоциклы из советского детства, и Илья проникся к нему доверием. Своей знакомостью мотоцикл гарантировал нормальность происходящего.

В джунглях было темновато и странно прохладно. Миссис Рутгелт обвязала голову красной майкой своего сына и выглядела не менее элегантно, чем всегда. Она оставила свои красивые жёлтые туфли в лодке и босая ходила вслед за мужчинами, рубившими мелкие деревья и кусты, и складывала липкие тонкие стволы в кучи. Кучи топорщились голыми ветками. Она посмотрела на Илью и улыбнулась.

Через час лагерь был готов: внутри большого очищенного от растительности круга были натянуты брезентовые тенты, а под ними повешены гамаки. Для Ильи — вдали — поставили отдельный тент у самого края площадки. Это был единственный тент со стенками, которыми служили три других тента, повешенные вертикально. Между этими тентами был проход внутрь, где стояла мягкая зеленоватая темнота, и пахло резиной. Там на двух кольях висел узкий цветной гамак.

Дези развёл костёр и стал готовить лепёшки, достав муку, сахар и разную кухонную утварь из огромного рюкзака неопределённого цвета.

Ваутер пошёл к реке и зачерпнул воды в чёрный чугунный котелок. Он повесил котелок над костром, и когда вода закипела, высыпал туда полную пачку листового чая. Вода продолжала кипеть, мелко пузырясь заваркой.

— Почему мы остановились именно здесь? — спросил Илья у Руди. — Это место силы?

Руди засмеялся.

— Нет, — сказал Руди. — Места силы — это у Кастанеды, для особо эзотерически одарённых. А это просто удобное место у воды.

Он посмотрел на Илью и снова засмеялся:

— Что, недостаточно таинственно? Хорошо, пусть это будет место силы. Geschikte Plaats Van Macht. Удобное место силы. Гешикте Плаатс Ван Махт. Так лучше?

Ам Баке не разрешил Илье есть. Чая ему тоже не дали. Ам Баке достал сложенный квадратом большой кусок материи зелёного цвета с узором разводами, похожими на баклажаны, и показал Илье, что тот должен снять шорты и обернуть материю вокруг бёдер. Это теперь будет его одежда. Майку Илье тоже пришлось снять.

Ам Баке принёс из лодки пустую железную бочку и белый холщовый мешок. Он поставил бочку у края очищенного пространства, в стороне от тентов. Ам Баке развязал мешок и высыпал оттуда в бочку сухие листья и корни. Корни поросли узлами и гладко блестели в солнечных лучах, проникавших сквозь кроны высоких деревьев, нависавших над очищенной от мелкой поросли площадкой лагеря. Потом Ам Баке взял пустой мешок и ушёл в лес, а Дези и Руди стали носить ведрами из реки воду и наполнять бочку. Ваутер убрал у костра и пошёл к реке мыть посуду.

Ам Баке вернулся через час с мешком полным листьев и маленьких веточек. Он мелко порубил их котласом и бросил в бочку, теперь уже полную воды. Затем Ам Баке зашёл за ближайшие кусты и, особенно ни от кого не прячась, помочился. Он вернулся, лёг в свой гамак и сразу уснул.

Илью разбудили утром, когда свет еле пробивался с бледного неба. Дези подвёл его к бочке, где стояли Ам Баке и Ваутер. Миссис Рутгелт и Руди остались у костра и пили чай, не обращая внимания на происходящее. Все, кроме Ильи, были одеты в свою обычную одежду, и только он стоял в этом странном лесу, обёрнутый в зелёную тряпку. Тряпка была большой, и Илья смог обмотать её вокруг тела два раза.

Ваутер тихо запел. Он не причитал, не говорил речитативом, а пел, действительно пел. Песня была до удивления знакома Илье, хотя он точно знал, что не слышал её раньше. Ваутер пел, Ам Баке и Дези молча слушали. Илья тоже слушал. В джунглях плачуще кричали птицы, и изредка доносился резкий визг обезьян. Было по утреннему зябко.

Ам Баке взял бутылку с темной коричневой жидкостью, стоящую у его ног, и сделал большой глоток из горлышка. По запаху Илья понял, что это алкоголь, ром. Ам Баке неожиданно прыснул ромом Илье в лицо. Жидкость обожгла кожу и попала в глаза. Илья закрыл лицо руками. В это время Ам Баке вылил на него первое ведро воды из бочки.

На Илью лили воду весь день. Бочку наполняли мутноватой водой из реки, ждали несколько минут, а потом начинали опрокидывать на Илью ведро за ведром. Илья был весь облеплен листьями и мелкими ветками, попавшими на него из бочки. Он стоял с закрытыми глазами, перестав реагировать на воду. Больше никто не пел.

В середине дня все сели обедать рисом с бобами. Миссис Рутгелт повторила Илье, что ему нельзя есть и пить ничего, кроме воды. И рома. Она также сказала, что во время процедуры нельзя заниматься сексом. Илья не собирался. Он устал и хотел спать.

Цель ритуала, сказала миссис Рутгелт, в том, что Ам Баке решил обмануть Куманти, вселившуюся в Илью. Ам Баке делает вид, будто он не знает, что это Куманти, и просто проводит процедуру очищения, как если бы в Илью вселился обычный дух кого-то из умерших людей. Дух, ищущий новое тело. Ам Баке надеется, что Куманти удивится: кто это её тревожит, и выйдет из Ильи посмотреть. Тогда Ам Баке закроет ей вход и не даст войти в Илью обратно.

— А чем это плохо, если она там, внутри? — спросил Илья. Он устал от воды, и ему было всё равно. — Она же мне не мешает.

Миссис Рутгелт и Руди переглянулись. Потом Руди сказал что-то по-голландски. Его мать продолжала молчать.

— Илья. — Руди старательно подбирал слова, будто Илья мог не понять его даже по-английски. — У Куманти свои планы. Она живёт свою жизнь и просто использует твоё тело. Если она не уйдёт, ты никогда не узнаешь себя — кто ты на самом деле. Какая у тебя личная судьба.

Илья подумал, что, может, это и есть его личная судьба — быть телесной оболочкой для малой богини. Он не стал говорить это вслух.

— Задача каждого — прожить свою жизнь, узнать, кто он на самом деле, — продолжал Руди. — Твоя Куманти — змея, ты же её видел. Ты не знаешь, что она хочет или собирается сделать. Ты не контролируешь её, и это опасно. Для тебя и других.

Видел её? Когда? Илья не понимал, о чём тот говорит. Руди решил пояснить:

— Ты помнишь, вчера ночью Ам Баке заставил Куманти показаться. Это Папавинти, Куманти-змея. Это опасная Куманти. Вот почему тебе было так плохо: твоя Куманти не любит тебя. Ты для неё просто тело. Если бы она хотела добра, тебе бы не было плохо.

Всё это звучало как-то слишком примитивно. Илья не стал спорить: он помнил висящую в воздухе змею и как он потом не мог дышать. Он не хотел, чтобы это повторилось. Илья кивнул.

— Кроме того. — Миссис Рутгелт налила себе ещё чаю. — Кроме того, Ам Баке сказал, что если её не изгнать, то она не подпустит к тебе ни одну другую женщину. Она не позволит тебе иметь ни с одной женщиной длительные отношения. Как с Адри.

— А что она сделает? — спросил Илья. — Поссорит нас?

— Нет, — сказала миссис Рутгелт. — Папавинти слишком велика, чтобы ссорить влюблённых. Она — опасная Куманти. Если Адри ей будет мешать, она её просто убьёт.

ГЕШИКТЕ ПЛААТС ВАН МАХТ 2

МЕСТО, где стоял лагерь, было недалеко от одной из плантаций Рутгелтов. Плантация называлась Оуд Плаатс, Старое Место, и в семье к ней было особое отношение: там родилась миссис Рутгелт.

После серии военных переворотов в Суринаме в начале 80-х было неясно, кто и чем теперь владел. Рутгелты жили в Голландии и не могли получить никакой информации о своей собственности. Плантации перестали работать, жившие на них люди разбрелись кто куда или остались на земле, чтобы обрабатывать её для собственных нужд. Но Оуд Плаатс продолжала функционировать, и бананы на лодках свозились в Новый Амстердам, чтобы оттуда на корабле плыть в Амстердам старый.

Управляющий плантацией однорукий Йохан посылал хозяйке письма с отчётами об урожае и выручке. Письма он диктовал своей постоянно беременной дочери, так как сам писать не умел. Йохан диктовал на срэнан-тонго, и дочь записывала по-голландски, наполняя серую бумагу колонками цифр и пояснениями, что было выращено и кому и за сколько продано. Она клала письма в большие конверты, оставшиеся ещё с колониальных времён, и Йохан, не веривший в стойкость фабричного клея, мазал конверты едкой смолой дерева мелагори, которая клеила всё и навсегда. Как-то внезапно, не болея, он умер в одно жаркое утро, после чего наступили молчание и неизвестность.

Ситуация изменилась в 90-м: в Суринаме прошли выборы, восстановилось подобие демократии, и семья приехала обратно, первый раз за пятнадцать лет. Для Адри и Руди это стало открытием страны, о которой каждый вечер вспоминали их родители и рассказами о которой, как запахом пряной креольской еды, было пропитано их детство.

Первым, что сделала миссис Рутгелт, была поездка в Оуд Плаатс вместе с детьми. Мистер Рутгелт остался в Парамарибо; ему предложили пост в правительстве Роналда Венетиаана, которое предпринимало всё, чтобы восстановить хорошие отношения с бывшей метрополией и получить кредиты. Им были нужны люди с происхождением и связями, старая кость. Мистер Рутгелт от поста отказался, но с тех пор стал неофициальным советником президента.

Оуд Плаатс производила странное впечатление места, откуда все ушли, но забыли закрыть за собой двери. Остатки семей рабочих продолжали жить вокруг большого хозяйского дома и выращивать еду для себя. Связь с миром прекратилась после смерти однорукого Йохана, и старая пристань, откуда раньше уходили гружённые бананами лодки, казалось, больше никого не ждала. Берег заилился, и перед тем, как причалить, команда полезла в мутную красную воду и расчистила проход для катера.

Жители плантации наблюдали за их стараниями, но помогать не спешили; они не помнили миссис Рутгелт, которую в детстве здесь знали как Миккуде Бойере.

Большой дом стоял открытый; мебель растащили по лачугам или порубили на дрова. У одного из наделов, рядом с рядами чахлых банановых деревьев темнело старое пианино де Бойерсов с оторванной крышкой. Чёрный лак почти сошёл от дождей, и пианино удивительно хорошо сливалось с окружающими джунглями. На клавишах спала рыжая кошка, положив гладкую лапу на полусъеденную зелёную птичку. Когда кошка двигалась, клавиши издавали пустой звук.

Но не запустение расстроило миссис Рутгелт; она знала, что всё можно восстановить и насытить жизнью, если имеются воля и деньги. Во дворе большого дома, где когда-то был фруктовый сад, теперь стоял маленький деревянный сборный дом, из тех, что можно заказать по почте и собрать на своём участке. Дом стоял, заявляя о присутствии на её родовой земле кого-то ещё, кто проявил решимость отобрать у миссис Рутгелт память о детстве, о девочке Микке де Бойере и её давнем счастье. Такое допустить было нельзя.

Загадка выяснилась скоро: её школьная подруга Имме после объявления независимости осталась в Суринаме и вышла замуж за финансового советника самого Дези Бутерзе, военного диктатора, тайно и явно правившего страной с конца 70-х. Она продолжала жить в Парамарибо, и теперь её звали фро Куммер, по мужу. Муж был голландец, бухгалтер, приехавший в Суринам после объявления независимости, потому что новому правительству были нужны люди, понимавшие, как хранить и легализовывать украденные и вывезенные из страны деньги. Он был высок, молчалив и любил ананасы. Его звали Эрнст Куммер; всякий раз, когда он вспоминал Гаагу, ему неудержимо хотелось онанировать.

Однажды фро Куммер решила, что Рутгелты никогда не вернутся, и, посоветовавшись с мужем, заказала сборный деревянный дом в каталоге американского магазина «Воллмарт». Дом привезли на грузовом корабле из Майами, и фро Куммер послала его в Оуд Плаатс вместе с шестью солдатами. Солдаты вырубили фруктовый сад, собрали дом, заперли его и уехали обратно. Дочь однорукого Йохана грустила, что не успела забеременеть от одного из них, толстого весёлого мулата с рваным ухом. Мулат громко смеялся и умел петь по-английски, отчего все в поселке думали, что он начальник.

С той поры фро Куммер чувствовала себя хозяйкой старой плантации.

Миссис Рутгелт приняла решение мгновенно.

Они вернулись в Парамарибо, и через два дня большая лодка с прикреплённой к ней плоской платформой отправилась вверх по реке к Оуд Плаатс. Дом, не разбирая, погрузили на платформу, и он, запертый, как и прежде, отправился вниз по течению. Дом плыл мимо индейских посёлков, и красные араваки смотрели на него, не удивляясь и не желая. Над домом кружили птицы, которым до конца путешествия удалось свить на жёлтой крыше не очень удобное гнездо.

В парамарибском порту дом поставили на большой открытый грузовик, оборудованный подъёмным краном. Утром, точно в шесть часов, как просила миссис Рутгелт, в ворота Куммеров позвонили. После недолгих препираний со служанкой фро Куммер разбудили, и она появилась у входа в тот момент, когда дом, её дом, что должен был стоять в Оуд Плаатс и означать её право на эту землю, висел в воздухе, опутанный канатами, и четверо чёрных мужчин маневрировали верёвками, пока дом не встал посреди её богатой улицы, перегородив движение и заняв собой всё видимое пространство. Мужчины отцепили канаты, а один из них, самый чёрный, подошёл к фро Куммер и, поздоровавшись, протянул уведомление о доставке. Фро Куммер автоматически расписалась, все ещё не веря в происходящее.

— Что это? — спросила фро Куммер. — Зачем?

— А это фро Рутгелт прислала обратно ваш дом. — Мужчина улыбнулся; теперь можно было сказать заранее выученную фразу: — Здесь он будет лучше смотреться.

Первый раз Илья слышал эту историю от Адри; они лежали на ковре в её квартире на Линкольн Сквер, радостные и пустые от только что случившейся любви. Осень кружила за окном пока ещё тёплым ветром, но в ранних сумерках уже таилось обещание смены сезонов. Теперь, в пересказе Руди, здесь, в джунглях у тёмной реки, где лица сидящих вокруг освещались лишь капризом костра, история о доме фро Куммер почему-то казалась невероятнее, чем на углу Бродвея и 63-й.

Илья был немного пьян: он ничего не ел уже около трёх дней и по вечерам, как сейчас, пил ром, запивая его горячей водой. Это притупляло ощущение голода, и ром разливался внутри теплом, как горячая кровь.

Сегодня после десятичасового обливания Ам Баке объяснил ему, что завтра — последний день процедуры. Они стояли перед почти пустой бочкой — Дези, как обычно, справа от Ильи. Ам Баке поставил ведро на землю; внутри мокро блестели прилипшие листья.

Ам Баке что-то спрашивал Илью, но тот не мог понять. Ам Баке оглянулся и позвал Руди. Выяснилось, что перед завтрашним концом процедуры он хочет знать, имеются ли у Ильи жалобы на здоровье. Физическое здоровье, пояснил Руди. Он улыбался.

Илья сказал, что много лет — с тюрьмы — его мучит гайморит, вызывающий сильные мигрени. Илья показал на лоб. Ам Баке кивнул. Затем он взял из бочки короткую ветку, почти без листьев, и запел. Ам Баке пел хуже, чем Ваутер: его песня была как хриплое дыханье, в котором угадывались слова. На полуноте Ам Баке прервался и окунул ветку в бочку. Он сказал что-то короткое и хлёстко ударил Илью веткой по переносице. И ещё раз.

Было больно и как-то особенно мокро, хотя на Илью и так лили воду весь день. Илья почувствовал, что у него в переносице начался пожар, словно горячий воздух, столп горячего воздуха неизвестно откуда устремился туда снизу. Стало жарко, а потом эта струя превратилась в поток, ещё шире и горячее, и вдруг у Ильи как будто выскочила из переносицы пробка, и горячий воздух прошёл в лоб и заполнил там всё ровным жаром. Было приятно, и Илья знал, что больше у него никогда не будет мигреней.

Сейчас, хмельной от рома и голода, Илья смотрел, как костёр догорал и поленья превращались в угли, покрытые красным налётом. Все, кроме него и Ам Баке, устроились на ночь в гамаках. Илья встал, пошатнулся, кивнул Ам Баке и пошёл к своему тенту. Ам Баке пошёл за ним.

Процедура была простой и совершалась каждый вечер, с первого дня на реке: Илья забирался под свой тент, а Ам Баке расставлял чуть поодаль вокруг тента большие речные камни. Затем он укладывал толстый просмолённый канат внутри образованного камнями круга. Потом Ам Баке шёл к костру и приносил огонь. Он поджигал канат, и они оба смотрели, как тот горел внутри круга камней, чадя в лиловую ночь джунглей. Ам Баке стоял и смотрел на тлеющий во влажной темноте канат с внешней стороны круга, а Илья — с внутренней. Оба молчали; что тут скажешь?

В первый вечер Илье объяснили, что он не может выходить из круга до утра, пока Ам Баке не уберёт все камни. Почему-то было важно убрать все камни, а не просто отодвинуть пару из них для прохода. Илья должен был оставаться внутри всю ночь, и никто не мог пересекать линию круга. Почему — Илья так и не понял. Он лишь понял, что это важно. Важнее всего.

Илья забрался в гамак и накрылся тряпкой, не дававшей тепла. Для уюта. Он следил сквозь щель между двумя кусками брезента, как догорает канат, и чувствовал, что становится всё пьянее. В лежачем положении ром действовал сильнее, наполняя голову лёгким туманом. Всё вокруг казалось расплывчатым и чуть кружилось. Неожиданно темнота надвинулась на него из тёмных брезентовых углов, и Илья уснул.

Он проснулся глубокой ночью, оттого что был не один. Кто-то узкий лежал рядом в гамаке, где и одному было тесно, лежал, прижавшись к Илье и обняв его. Другое тело лежало почти на нём, места-то не было. Илья не испугался; однако знал, что это не сон.

Илья попытался отодвинуться и встать. Но руки вокруг него сомкнулись сильнее, и он почувствовал тепло мягких губ у себя на лице.

— Тш-ш, — шепнула Адри. — Тш-ш. А то всех разбудишь.

ГЕШИКТЕ ПЛААТС ВАН МАХТ 3

ТЕМНОТА внутри тента была неровной и почему-то казалась серее в углах. Самое тёмное место было там, где висел гамак, и Илья не мог видеть Адри. Вдвоём в гамаке было неудобно, но они не жаловались; они сжались в одно и разговаривали, шепча друг другу глупые слова ни о чём.

— Скучал? Скучал? — шептала Адри между поцелуями. — Нет, скажи, как скучал.

Она уже была сверху и взяла его в себя, но оба не спешили двигаться, наслаждаясь знакомым ощущением проникновения. Это чувствовалось как возвращение домой.

— Скажи, что страдал без меня, — требовали её губы. — Если не страдал, я сейчас уйду.

И она прижималась ещё сильнее, позволяя ему проникать всё глубже, и скользила на нём, ища оптимальный угол соития в качающейся над земляным полом брезентовой темноте. Потом слова кончились; их заменило дыхание, что теперь жило в тенте вместе с ними.

Было слышно, как в ночи растут джунгли.

В заключении Илья провёл без женщин пять лет. Он был вечно голоден, и это чувство пересиливало, забивало, убивало остальные желания. Он всегда хотел есть и мало думал о чём-то другом. Жизнь до тюрьмы вспоминалась всё меньше, жизнь после тюрьмы не казалась реальной. Прошлое стало будто сон, будущее таилось вдали. Настоящее же было тут, рядом; неотступное, как подъём поутру, постылое, как холод по ночам. Илья жил настоящим и хотел есть.

В ссылке, в Сибири Илья попал на ЛЗП «Большой кордон». Кордон был не очень большой: шестьсот семьдесят человек ссыльных, особняк да строгий. ЛЗП, лесозаготовительный пункт, стоял посреди тайги, и их возили на работу — на повал — без конвоя, что для Ильи было ново. Однажды он спросил старого зэка по кличке Чекмарь, отчего начальство не боится побегов. И почему никто не бежит.

— Куда? — удивился Чекмарь. — Всюду одно.

Чекмарь не знал свободы: он сидел с малолетки, привычно меняя зоны и меряя судьбу от этапа до этапа. Ему было можно верить.

Раз в два, порою три месяца к ссыльным приезжали проститутки. Они устраивались в сушилке, тёмном жарком закутке, куда обычно вывешивали мокрую одежду и где хранили валенки. В бараке стояло радостное оживление, какое бывает перед амнистией. Зэка помоложе глупо смеялись и толкали друг друга локтями. Те, кто постарше, продолжали играть в карты и посматривать на дверь сушилки, пропускавшую внутрь и обратно ждущих и уже дождавшихся мужчин. Те, кто постарше, не ходили и вообще делали вид, что их это не касается. Разве что курили жаднее.

День, когда приезжали проститутки, зэка называли «мокрый день».

Проститутки были бывшие зэчки, что освободились из местных зон и не могли вернуться домой. Они ездили по ссыльнопунктам и дарили радость всем этим убийцам, ворам, грабителям, всем, кто их ждал. Они брали недорого, и если не было денег, можно было расплатиться чаем или хорошими рукавицами.

Один раз Илья пошёл, от скуки. В сушилке было так темно, что он не видел женщину под собой. Он понял — на ощупь, — что она одета сверху в какую-то кофту и голая от пояса вниз. Женщина была толстой и называла его «братишка». Илья ей не понравился: он никак не мог кончить и занимал больше времени, чем ему отводилось. Все его попытки быть нежным она немедленно пресекала: это противоречило её профессиональной этике. Наконец Илья устал и сделал то, что обычно в такой ситуации делают женщины: он сымитировал оргазм. Женщина обрадовалась и прижала его к себе сильными пухлыми руками. Она поцеловала его в шею. Женщина гладила его по голове, как ребёнка, а он вжимался в неё и делал вид, что продолжает кончать. Потом он встал, снял презерватив, и она обтёрла его влажной тряпкой, которой до него обтирала других. Илья заплатил, поцеловал ей руку и ушёл.

Больше он не ходил в сушилку по «мокрым дням».