Помоги проекту - поделись книгой:
Если вы окажетесь на самом дне горя, если у вас не останется вообще ничего, ни одной живой души вокруг, у вас всегда есть дверь, в которую вы можете постучаться… Это – работа!
Одним из его друзей во Франции был известный живописец и искусствовед Александр Бенуа, вспоминавший о Шарвашидзе: «…наш новый знакомый, необычайно милый и прелестный человек, художник, князь Александр Константинович Шарвашидзе. Его род принадлежал к самой достоверной и древней кавказской аристократии, а предки его были, как говорят, даже царями Абхазии. Но Александр хоть и был очень породист с виду, однако, обладая весьма скудными средствами, вел жизнь более чем скромную. Он был женат на особе прекрасных душевных качеств, умной и образованной… И он, и она были настоящими бедняками…»
После возвращения из Парижа в Петербург, Александр занял место художника-декоратора императорских театров. Критики называли трех лучших декораторов того времени – Александра Шарвашидзе, Константина Коровина и Александра Головина. А работы грузинского мастера ставили в один ряд с шедеврами Валентина Серова и Николая Рериха.
Одной из самых знаменитых декораций князя явилось оформление оперы «Тристан и Изольда» в постановке Всеволода Мейерхольда. А костюмы, придуманные князем для балета «Талисман», произвели такой фурор на столичную публику, что сама Анна Павлова попросила разрешения использовать находки Шарвашидзе для своих заграничных гастролей.
Большой поклонницей Александра Шарвашидзе была и главная балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская. «Удачные костюмы "Талисмана", – вспоминала она, – дали мне идею попросить князя Шарвашидзе нарисовать мне новые костюмы для балета "Дочь фараона" в более выдержанном египетском стиле, нежели старые. Он великолепно это выполнил, и по его эскизам Дирекция заказала новые костюмы. Для второго акта князь нарисовал мне очень красивый обруч на голову из искусственных камней, что дало идею Андрею
В 1918 году Александр Шарвашидзе, занимавший пост главного декоратора при Петроградских государственных театрах, уехал в Абхазию. Причиной отъезда стала смерть двоюродного брата, Светлейшего князя Георгия Михайловича Шарвашидзе. С этого времени Александр Константинович был объявлен местоблюстителем Княжеского престола Абхазии.
Однако на родине своих предков князь долго не задержался, и через Батуми был вынужден уехать в Крым, где в Коктебеле остановился у своего друга, поэта Максимилиана Волошина.
В свое время (22 ноября 1909 года) Александр был секундантом Максимилиана Волошина на его дуэли с поэтом Николаем Гумилевым. Причиной дуэли стали высказывания Гумилева, будто он имел роман с подругой Макса Волошина Елизаветой Дмитриевой, сочинявшей под именем Черубины де Габриак.
Вторым секундантом Волошина был писатель Алексей Толстой, близкий друг князя Шарвашидзе…
В 1919 году, находясь в Коктебеле, Шарвашидзе получил приглашение от Сергея Дягилева присоединиться к его труппе, которая устраивала в Лондоне «Русские сезоны».
Шарвашидзе приглашение принял и вместе с женой уехал за границу. Как оказалось, навсегда.
Во Франции он стал одним из ближайших помощников Сергея Дягилева. Танцовщик Серж Лифарь в конце жизни вспоминал о князе Шарвашидзе, как о «непревзойденном исполнителе театральных полотен и художественных замыслов "русских балетов" Дягилева – соучастнике художественно-театральной революции на Западе».
А изданный в 1957 году в Париже «Словарь современного балета» посвятил художнику такие строки: «При всей своей скромности, он был весьма ценным работником Русских балетов, так как без него декорационные терзания, к которым стремился и которых требовал Дягилев от художников, не могли бы достигнуть того высокого уровня и качества, которые были им свойственны»…
Известный сценограф, популярный портретист (одним из самых знаменитых полотен его работы стал портрет балерины Тамары Тумановой), талантливый художник последние годы провел на юге Франции.
Александр Шарвашидзе на двадцать лет пережил жену и под конец, как он писал дочери в Сухуми, «остался без средств». Заботу о нем взяла на себя его приемная дочь Анна, вдова художника Савелия Сорина.
Сын Савелия и Анны Сориных Даниэль, который живет сегодня в Нью-Йорке, написал о последних днях князя: «Князь Александр Шарвашидзе в последние годы своей жизни часто навещал нашу виллу в Монте-Карло. Я его хорошо помню. Он сам имел уютный дом в Монако и четыре раза в неделю проходил по пять миль, чтобы навестить нас с матерью. Мы называли его «дядя». Он прожил 103 года. Шарвашидзе был симпатичным и мудрым человеком. Все время курил и флиртовал с помощницами по дому. Умер он после того, как упал, неудачно попытавшись встать на носочки. А так, полагаю, он бы еще прожил, наверное, лет пять».
Встречи Александра Шарвашидзе с Коко Шанель не ограничились работой над балетом «Голубой экспресс». Они потом не раз виделись.
В1929 году Шарвашидзе оформлил возобновленный балет «Петрушка» на музыку Игоря Стравинского, бывшего на тот момент близким другом Коко.
Игорь Стравинский
И вновь судеб забавные сближенья. Имя великого Игоря Стравинского уже звучало на этих страницах. А точнее, звучало имя самой большой любви музыканта – Веры Стравинской.
Третьим мужем Веры Артуровны был художник Сергей Судейкин. Судно, на котором супруги отправились в эмиграцию из Крыма в Константинополь, попало в шторм и вынужденно причалило к берегам Батуми. Несколько месяцев пара провела в Тифлисе, где, собственно, Вера Судейкина и обзавелась платьем работы Ильи Зданевича.
В 1921 году Судейкины проделали традиционный для многих путь – из Батуми в Константинополь, а затем оказались в Лондоне. В столице Англии Дягилев затеял постановку балета «Спящая красавица», того самого, ради которого родную Абхазию оставил художник Александр Шарвашидзе.
Тогда же, в Лондоне, и решилась судьба Веры Судейкиной. По замыслу Дягилева, она должна была принять участие в постановке – в роли Королевы. Но главным для получившей в свое время хореографическое образование Веры стало не участие в балете, а знакомство с Игорем Стравинским.
Семнадцать лет влюбленные не могли официально оформить отношения. Мать композитора категорически возражала против развода сына с женой и матерью его детей. Лишь после того, как первая супруга Стравинского, Екатерина Гавриловна, скончалась в марте 1939 года, Вера и Игорь смогли связать свои жизни и перед лицом закона. В 1940 году Вера Судейкина стала Верой Стравинской.
Зная глубину чувств композитора к Вере, вряд ли возможно поверить в любовный роман между ним и Габриэль Шанель, о котором, тем не менее, написаны книги и снят даже художественный фильм, закрывавший в 2009 году Каннский кинофестиваль.
По крайней мере, самый авторитетный биограф и конфидент Шанель Эдмонд Шарль-Ру рассказала мне во время одной из наших встреч, что о любовных отношениях Стравинского и Шанель она сама узнала только из фильма.
Шанель и Стравинский действительно были знакомы. Мало того, семья русского композитора – сам Игорь Федорович, его жена и их дети – несколько месяцев жила на вилле Шанель. Но все-таки путать искреннюю дружбу со страстной влюбленностью не стоит.
В книге-исследовании о Шанель, написанной Эдмонд Шарль-Ру, есть интересная фотография. На ней во время ужина, данного Мисей Серт в честь премьеры балета «Корсар», за одним столом сидит счастливая пара Стравинских и их подруга Шанель.
Спустя годы у каждого окажется свой путь по жизни. Стравинский успеет побывать в Советском Союзе и дать концерты в Москве и Ленинграде. Контактов с Габриэль Шанель уже не поддерживалось. Но память о былой дружбе сохранялась. Хотя бы в виде русской иконы – подарка Стравинского, до последнего дня стоявшей в спальне Шанель.
Жорж Питоев
Очередная работа Габриэль Шанель в театре состоялась в 1926 году. Она делала костюмы для спектакля «Орфей» по пьесе Жана Кокто. Постановкой занимался известный в Европе актер и режиссер Жорж Питоев, перебравшийся за границу из Тифлиса в 1914 году.
Семья Питоевых была довольно знаменита. При непосредственном участии предков Жоржа (в Грузии его имя звучало, конечно же, как Георгий) в Тифлисе было основано Артистическое общество и возведено одно из самых красивых зданий, в котором сегодня располагается театр имени Руставели.
Друг Жоржа писатель Анатолий Мариенгоф вспоминал:
«Бабушка Жоржа первой – в карете – приехала из Эривани в Париж. Роскошная армянка была самой интеллигентной дамой в своем отечестве. Ее называли во Франции мадам де Питоев-нуар. Значит, она даже для французов была слишком черна.
По ее примеру и Жорж после смерти Веры Федоровны Комиссаржевской (он был ее возлюбленным) отправляется в Париж. Это было за несколько лет до нашей революции. Неожиданно Франция стала его третьей родиной. Но и вторая – Россия, Россия Толстого и Чехова, – навечно осталась в его душе.
Питоев мечтал, чтобы Франция полюбила, хорошо узнав, Россию чеховскую и толстовскую.
– Это ваша миссия, Жорж?
– Да! Моя миссия, – отвечал он серьезно, хотя и не любил, как человек со вкусом, высоких слов.
В Париж Питоев приехал с молодой женой. Довольно скоро Людмила, так ее звали, стала не только первой актрисой его театра, но и одной из первейших актрис во Франции».
Собственно, для Людмилы Питоевой и делала костюмы Коко Шанель.
Людмила Питоева, урожденная Сманова, тоже приехала во Францию из Тифлиса. В столице Грузии ее отец, Яков Сманов, был известным чиновником. Свадьба выпускницы тифлисского института Святой Нино Людмилы Смановой и Георгия Питоева состоялась в Париже в июле 1915 года.
Супруги вместе вели театральное дело. Питоев был весьма плодовитым режиссером. Только за семь лет жизни в Швейцарии он сумел поставить 74 пьесы 46 авторов.
В 1918 году Жорж и Людмила в Лозанне поставили «Сказку о солдате» на музыку Игоря Стравинского. В книге «Хроника моей жизни» Стравинский писал: «По счастью, Георгий и Людмила Питоевы, находившиеся в Женеве, существенно нам помогли: он взял на себя танцевальные сцены Черта. Она же – исполнение роли Принцессы…
После многочисленных репетиций различного характера – актерских, музыкальных, танцевальных (танцы Принцессы я ставил вместе с Л. Питоевой) – мы дожили наконец до дня премьеры, которую ждали с большим нетерпением и которая состоялась в Лозаннском театре 28 сентября 1918 года».
Жорж Баланчин
Вскоре Шанель предстояло познакомиться с еще одним Жоржем. Он покорил Париж в 1929 году, поставив балет «Блудный сын» на музыку Сергея Прокофьева. Оформлением балета занимался художник Александр Шарвашидзе.
Настоящими именем и фамилией произведшего фурор постановкой «Блудного сына» хореографа были – Георгий Баланчивадзе.
Он родился в Петербурге в 1904 году в семье композитора Мелитона Баланчивадзе. Кроме него, у родителей было еще двое детей – сын Андрей и дочь Тамара.
Заниматься балетом Георгий начал именно благодаря сестре Тамаре. Она должна была поступать в театральное училище. А братья – Георгий и Андрей – пошли вместе с ней просто так, за компанию.
Пока сестра сдавала экзамены, мальчики сидели в коридоре. Там-то их и заприметил знакомый отца, который предложил Георгию тоже пройти испытания. И, как это часто бывает в классических сюжетах, Тамаре отказали, а Георгий был принят. «Меня засунули в училище», – вспоминал Баланчин годы спустя в разговоре с писателем Соломоном Волковым.
Как потом рассказывал Андрей Баланчивадзе, ни один предсказатель не мог бы выдумать, что Жорж будет связан с балетом, так как мальчик его терпеть не мог.
Будущее Георгия все видели в кадетском корпусе, к поступлению в который его готовил дядя. А потому учеба в императорском училище стала для него поначалу полной неожиданностью, а затем и мучением. Первым делом мальчика остригли, а затем принялись за его манеры.
Баланчивадзе сравнивал училище с адом. И через неделю сбежал. Но тетка, у которой он думал укрыться, сообщила обо всем родителям мальчика. Георгию пришлось смириться и вернуться в училище.
По выходным он приходил домой, в родительскую пятикомнатную квартиру. Вместе с братом Андреем, который учился в реальном училище, они играли в четыре руки на рояле. А летом ездили в Финляндию, где у Мелитона была дача. Дети даже немного говорили по-фински.
В императорском училище, которое после революции именовалось уже просто Петроградским хореографическим училищем, Георгий учился до 1921 года, а затем поступил в Мариинский театр.
О его успехе в балете «Щелкунчик» Андрею Баланчивадзе годы спустя с восторгом рассказывал Дмитрий Шостакович. Выдающийся композитор вспоминал, как толпа поклонников ожидала Георгия у служебного входа. А когда он вышел, подняла его на руки. По словам Шостаковича, он сам едва успел дотронуться до ноги будущего великого хореографа.
В 1923 году в Петроград приехал Мелитон Баланчивадзе, занимавший в советской Грузии пост начальника музыкального отдела народного комиссариата просвещения. Эта встреча сына с отцом оказалась последней.
Начало двадцатых годов было голодным временем в Петрограде. Вместе с друзьями Баланчивадзе лазал по крышам, ловил голубей и готовил из них обед. Выживать удавалось благодаря выступлениям с танцевальными номерами в цирке, за которые выдавали порцию крупы и кусок сала. Самым роскошным гонораром считались несколько кусков сахара.
Через какое-то время при помощи наркома просвещения Луначарского труппа «Молодой балет», созданная Георгием Баланчивадзе, получила разрешение выехать на гастроли во Францию.
Одним из десяти членов труппы была жена молодого хореографа Тамара Жевержеева, дочь богатого петроградского предпринимателя. Судачили, что отец девушки расположился к бедному танцору после того, как Баланчивадзе сыграл ему на рояле Вагнера.
После свадьбы молодые поселились в огромном доме Жевержеевых на Графской улице в Петрограде. Правда, оказавшись за границей, Тамара рассталась с Георгием и начала сольную карьеру актрисы.
А на Баланчивадзе в Монте-Карло обратил внимание Сергей Дягилев и предложил поставить что-нибудь для его труппы. При этом узнав, что Баланчивадзе болен туберкулезом, Дягилев дал ему деньги на лечение в швейцарском санатории. И посоветовал изменить сложную для восприятия иностранцами грузинскую фамилию и стать просто Баланчиным.
Если на новую фамилию хореограф согласился немедленно (теперь даже Тамару Жевержееву на афишах заявляли, как «Жеву»), то для того, чтобы начать сотрудничество с Дягилевым, ему хотелось заручиться разрешением. Георгий отправил в Москву телеграмму с просьбой продлить его заграничную командировку.
«Ответом из России стала телеграмма: "Приезжайте нести ответственность", – рассказывал мне племянник Баланчина Джарджи. – И Георгий, поняв, что это означает, решил не возвращаться. Хотя подобное решение далось нелегко – он же оставил здесь всю семью. Первое время какая-то переписка между родными еще сохранялась, бабушка всегда интересовалась через кого можно, как там сын. А сам Жорж присылал ей открытки с просьбой благословить на очередную женитьбу. Но потом все общение прекратилось.
Победы у Баланчина начались далеко не сразу. Несмотря на явный успех балета «Блудный сын» на музыку Прокофьева, Париж его не принимал. Этот город любил людей с именем. Дягилев хорошо относился к Георгию, но у него были свои любимцы – Сергей Лифарь, Борис Кохно. Их он приглашал в кафе, а Баланчина отправлял в музей смотреть картины Боттичелли. Потом они встречались – сытый Дягилев выходил из кафе, а голодный Баланчин из музея. "Ну, как, ты понял что-то?", – спрашивал Дягилев. "Ничего я не понял, не понравилось мне", – отвечал Баланчин».
А потом он встретился с Кирстейном, который предложил ему ехать в Америку. Встреча состоялась благодаря Брониславе Нижинской, хореографу и сестре великого танцовщика Вацлава Нижинского. Бронислава предупредила Кирстейна, что Баланчин болен и ему осталось жить максимум три года. В 1933 году американец сделал все, чтобы Баланчин уехал в США.
Там к нему пришел безусловный успех. Он очень много трудился, делал ставку только на работу. Не отказывался ни от каких предложений, ставил даже танцы для слонихи в цирке. Музыку для этого номера по просьбе хореографа сочинил Игорь Стравинский.
«О Баланчине все больше и больше говорили, – вспоминал Джарджи Баланчивадзе. – Первое время после Второй мировой войны в Тбилиси приходили американские журналы, в которых мы видели упоминания Баланчина».
Отец мировой славы сына, увы, не застал. Мелитона не стало в 1937 году. Официальной причиной смерти Мелитона стала болезнь. У него были проблемы с ногами, но от операции он категорически отказался. Сыну Андрею он признавался, что не боится смерти, так как для него она – не старуха с косой, а прекрасная девушка, которая берет в свои объятия. Хотя, возможно, 74-летний композитор просто устал жить в чуждом для него мире…
За детей он мог быть спокоен – Георгий уже становился успешным хореографом в Америке. А младший Андрей – известным композитором. Его Первый концерт для фортепиано с концертом в 1934 году был исполнен пианистом Львом Обориным и сразу стал событием.
Андрей Баланчивадзе закончил Ленинградскую консерваторию. В конце жизни он с улыбкой вспоминал, что в двадцатых годах там училось столько грузинских студентов, что преподавателя консерватории композитора Александра Глазунова даже хотели переименовать в Сандро Тваладзе («твали» – по-грузински «глаз»), а саму консерваторию причислить к филиалу тифлисской.
Довольно быстро Андрей стал известным композитором, и сталинские репрессии тридцатых годов напрямую его не коснулись.
«Почему папу пощадили? – рассуждал Джарджи Баланчивадзе. – А тогда как раз начался национальный подъем, и у каждой республики должно было быть свое громкое имя. Так получилось, что в Грузии именно отец был главным композитором. Он был профессором консерватории и лауреатом всех премий. Лично со Сталиным не встречался, но однажды был представлен на соискание Сталинской премии второй степени. Сталин, подписывая указ, спросил, кто это. Ему ответили, что Баланчивадзе – выдающийся грузинский композитор. "Тогда почему 2-я премия?" – возмутился вождь и, перечеркнув, написал от руки: "Первая степень".
Хотя, конечно же, не все было так безоблачно. Часто враги пытались уколоть отца тем, что его родной брат уехал за границу. Мало того, иногда Баланчин выступал по радио с критикой СССР. Вот тогда нам совсем было худо. Меня и в комсомол не приняли. Хотя я говорю, что это, наоборот, помогло мне не стать комсомольцем. Я к этому никогда и не стремился».
Сам Андрей Баланчивадзе сумел, возглавляя Союз композиторов Грузии, долгое время не вступать в члены КПСС. При этом оставался большим патриотом и верил в то, что страна развивается.
«Особенно его патриотизм проявился во время войны, когда отец написал очень патриотическую симфонию, – говорил Джарджи Баланчивадзе. – Это произведение возымело такой же эффект, как Седьмая симфония Дмитрия Шостаковича. Потом в Тбилиси отцу поставили условие – если он хочет и дальше оставаться во главе Союза композиторов, то должен вступить в компартию и для этого всенародно отречься от своего брата. Но папа отказался и сделал это довольно смело. «В такую партию, которая требует отречения от собственного брата, я не пойду».
В 1990 году в интервью газете «Заря Востока» Андрей Мелитонович вспоминал, что все-таки написал заявление о приеме в партию. «На собрании меня все хвалили, пока один из присутствовавших не поднялся: «У вас, что, глаза закрыты? Да ведь Баланчивадзе – брат белоэмигранта, мерзавца!».
На одном из собраний Андрею Баланчивадзе поручили выступить с осуждающей речью в адрес Шостаковича. Он внимательно выслушал «поручителей», а затем поднялся на трибуну и назвал Шостаковича «великим композитором». Этот случай стал началом близкой дружбы двух музыкантов. Хотя их первая встреча состоялась в 1927 году.
«…Познакомился с талантливейшим музыкантом, будущим колоссом Шостаковичем, – писал Андрей родителям из Ленинграда. – Ему только 21 год, он кончил консерваторию. Ему предложили там преподавать, но он отказался и сейчас преподает в техникуме партитурное чтение, я буду, наверное, у него заниматься».
Не было ни одного дня рождения Андрея Баланчивадзе, утро которого не началось бы с поздравления Дмитрия Шостаковича. Русский композитор часто приезжал в Грузию, а в дни, когда его травля достигла наивысшей степени, укрывался в доме Баланчивадзе в Тбилиси.
И в более поздние годы Андрей не растерял своей смелости и остроумия. Как-то к нему пришли подписывать письмо против Бориса Пастернака, чей «Доктор Живаго» наделал много шума во всем мире. Баланчивадзе внимательно посмотрел на пришедших: «Это ведь запрещенная книга?». И услышав утвердительный ответ, продолжил: «Я запрещенных книг не читаю. А вы?». В итоге незваные гости ретировались ни с чем.
«Папу вызывали в Москву на все пленумы и съезды композиторов, хотели, чтобы он выступал с речами. Он умел говорить. Близко дружил с Тихоном Хренниковым, Георгием Свиридовым, к нам в Тбилиси регулярно приезжали Дмитрий Шостакович, дирижер Александр Гаук – он хорошо поставил отцовский балет «Жизнь», который сразу после войны шел в Большом театре.
Дружил с поэтом Сергеем Городецким. В Петербурге отец учился у Марии Вениаминовны Юдиной. Сейчас она объявлена великой русской пианисткой, а тогда случались моменты, что она и рубль просила. Она часто бывала в Тбилиси и один раз даже играла у нас. Помню, утром меня разбудила музыка Бетховена – это Юдина сидела за роялем».
Первая встреча братьев Баланчивадзе – Георгия и Андрея – состоялась в 1962 году, спустя 45 лет после расставания. За все это время они даже не имели возможности переписываться друг с другом. Хотя Баланчин давал о себе знать. Во время войны в Тбилиси приходили посылки из израильско-египетского общества – шоколад, растительное масло, сахар, теплые вещи. Все это было организовано Жоржем Баланчиным. И вот, наконец, братья могли лично увидеть друг друга.
Андрей Баланчивадзе вспоминал, что встреча была очень теплой. При том, что расставались братья практически детьми, а встретились уже состоявшимися художниками.
«Это произошло осенью 1962-го, – рассказывал мне Джарджи Баланчивадзе, – я тогда учился в московской консерватории. Мы вместе с отцом встречали Баланчина в аэропорту. Тогда он приехал со своей лучшей труппой, это был расцвет
Баланчин, как капитан, последним спустился с трапа, и все балетные артисты в шикарных костюмах разместились в открытом поезде, который повез их к зданию аэропорта. Баланчин обнялся с папой, была очень теплая встреча.
За несколько месяцев до приезда дяди отец признался мне, что его заставили написать брату письмо о том, как у нас все хорошо и что, мол, напрасно тот так ругает Советский Союз в своих выступлениях. Когда я узнал об этом, то даже испытал какое-то разочарование: как отец мог поддаться на требования написать заведомую ложь.
Потом уже я понял, что как раз в тот момент у него в Большом театре в Москве готовилась премьера балета и он фактически был вынужден так поступить. К тому же, как говорил отец, он надеялся, что Жорж и сам поймет, что его письмо не имеет ничего общего с действительностью.
При этом отец, видимо, все-таки переживал из-за того послания. А потому прямо в машине, на которой мы из аэропорта ехали в город, спросил Жоржа, получил ли тот его письмо. Но дядя успокоил отца: «Мне сказали, что из Москвы приехал какой-то коммунист, который хочет встретиться со мной и передать письмо. Я отказался его принять».
За несколько лет до смерти сам Андрей Мелитонович вспоминал: «Позже, уже где-то в 1934–1935 годах, меня просили написать письмо брату с просьбой о его возвращении. Меня пригласили в определенное учреждение, повезли туда на черной машине и фактически приказали сочинить такое послание. Я не смог отказаться – писал какие-то странные фразы-полунамеки. Но как потом выяснилось, уже из рассказов Жоржа, он писем этих не получал».
В том же интервью «Заре Востока» Баланчивадзе рассказал и о том, что брат приглашал его к себе в гости и он очень хотел поехать. «Однажды он прислал мне в Ленинград письмо, в котором предложил вызвать меня. Не знаю, то ли пригласить, то ли навсегда. Честно говоря, мне хотелось погостить, но в Ленинградской консерватории мне ответили жестким отказом. Это звучало так: прогуляешь – вышвырнем вон».
В итоге встреча братьев произошла уже только в Москве.
«В номере дяди в гостинице «Москва» в первый день собрались мы с отцом, пианистка Мария Юдина и дирижер Паппе. Говорили о многом, Жорж расспрашивал папу о его жизни, рассказывал о себе. Мне запомнилось, с каким восторгом и гордостью Баланчин говорил о своем знакомстве с композитором Равелем. На следующий, кажется, день папа повел брата в гости к Дмитрию Шостаковичу. Не все могли принять у себя Баланчина – с ним было такое количество людей, что любой поход в гости больше походил на торжественный прием, нежели на простые дружеские посиделки.
Говорили братья на литературном русском языке. Жорж с большим уважением вспоминал Мелитона. Говорил, что в Америке, когда поступал как-то не так, то, словно чувствуя упрек отца, прекращал это делать. К матери у него было другое отношение. Даже когда он был в Тбилиси, то на ее могилу, как мне показалось, поехал только потому, что мы его туда повезли.
Поделиться книгой: