Плавание в Византий

— Неужели? — улыбнулся Йанг-Йеовиль. — Вот. Взгляните на себя.

Он замысловато пошевелил пальцами, и в пространстве между ними возник мерцающий зеркальный участок. Филлипс уставился на собственное отражение. А на него, в свою очередь, уставилось молодое лицо. Значит, это правда. Просто он об этом не задумывался. Сколько лет он провел в этом мире? Время просто пролетело — изрядное количество секунд, минут, часов, дней… но он не мог сказать, сколько именно. Казалось, никто из окружающих не озабочен хоть приблизительным его подсчетом, как не озабочен был он сам. Все эти бесконечные вояжи по всему миру… Все эти города, появляющиеся и исчезающие… Рио, Рим, Асгард — первые три, что сразу же пришли на ум… А также прочие… Всех даже не упомнить. Годы. Его лицо совсем не изменилось. Время жестоко обработало Гайойю, но Чарльз оставался таким же, каким был.

— Не понимаю… — пробормотал он. — Почему я не старею?

— Потому что вы ненастоящий, — ответил Йанг-Йеовиль. — Неужели вы не догадались?

Филлипс часто заморгал.

— Не… настоящий?

— Вы полагали, что вас перенесли из другого времени физически? Э-э, нет. Нет, они на это не способны. На самом деле мы не путешественники во. времени — ни вы, ни я, ни прочие гости. Я думал, что вы это осознаете. Хотя, наверное, в вашу эпоху подобное казалось бы непостижимым. Мы очень хитро сделаны, друг мой. Мы — хитроумные конструкции, чудесным образом нафаршированные мыслями, отношениями и событиями наших эпох. Мы — их самое выдающееся достижение, понимаете? Мы гораздо сложнее любого из этих городов, мы на порядок выше эфемеров. Даже выше, чем на порядок, гораздо выше. Те действуют лишь по инструкции, и круг их деятельности чрезвычайно ограничен. Вообще-то, они всего лишь машины. А вот мы — автономны. Мы действуем по собственной воле: мы думаем, говорим, даже, насколько я понял, влюбляемся. Но мы не стареем. Как же мы можем постареть? Нас ведь нет. Искусное сплетение ментальных откликов. Обыкновенная иллюзия, созданная так ловко, что мы и сами обманываемся на свой счет. Вы этого не знали? Неужели не знали?

Оторвавшись от земли, Чарльз выбрал направление полета, нажав случайным образом несколько клавиш. Но вскоре выяснилось, что он опять летит в Тимбукту. «Город закрыт. Здесь места нет». Ему-то что?

В нем росли гнев и удушливое чувство отчаяния.

«Ненастоящий. Очень хитро сделанный. Хитроумная конструкция. Обыкновенная иллюзия».

Следов Тимбукту с воздуха не наблюдалось. Чарльз все равно приземлился. Серая песчаная поверхность была гладкой, первозданной, как будто здесь никогда ничего не было. Кое-где возились роботы, завершая какие-то рутинные операции, связанные с закрытием городского сезона. Двое из них подкатили к Чарльзу. Огромные серебристые насекомые. Недружелюбные.

— Здесь нет города, — сказали они. — Здесь недозволенное место.

— Кем недозволенное?

— У вас нет оснований здесь находиться.

— У меня вообще нет оснований где-либо находиться, — возразил Чарльз. Роботы встряхнулись, тревожно загудели, угрожающе защелкали, навострили антенны.

«Похоже, им не понравилась моя позиция. Возможен риск того, что с меня сейчас снимают данные для института, в котором производится отладка непокорного программного обеспечения».

— Все, я ухожу, — сказал он роботам. — Спасибо. Большое вам спасибо.

Чарльз попятился и нажал наобум кнопки выбора маршрута.

«Мы действуем по собственной воле: мы думаем, говорим, даже влюбляемся».

Он приземлился в Чанъане. Город вроде бы стал больше и краше: новые пагоды, новые дворцы. Ощущалась зима: дул холодный пронизывающий ветер, на ослепительно прозрачном небе ни облачка. На ступенях Серебряной террасы Чарльз наткнулся на Фрэнсиса Уиллоби, разодетого в пух и прах, в сопровождении двух эфемерочек — изящных, как нефритовые статуэтки, зажатые в огромные лапищи.

— Диво дивное! Блаженный олух тоже здесь! — проревел Уиллоби — Ты только посмотри! Мы оба добрались аж до Ка-тая!

«Никуда мы не добрались», — про себя произнес Филлипс, а вслух сказал комплимент:

— В этом наряде, Фрэнсис, ты выглядишь как император.

«Мы обыкновенная иллюзия, созданная так ловко, что и сами обманываемся на свой счет».

— А то! Как архиепископ Иоанн! — вскричал Уиллоби. — Как сам Тимур! А то! Ужель я не величествен? — Он радостно хлопнул Чарльза по плечу.

Сложившись вдвое, Чарльз захлебнулся в кашле.

— Мы летели по воздуху, словно орлы, иль демоны, иль ангелы! Парили, словно ангелы! Как ангелы! — Он подошел поближе, нависнув над Филлипсом. — Я хотел было смыться в Англию, но девица Белилала сказала, что на меня наложили заклятие, каковое покамест меня туда не пускает, так что мы прилетели в Катай. Скажи-ка, дружище, ты засвидетельствуешь мои рассказы, когда мы вновь увидим Англию? Ты поклянешься, что все те приключения, кои мы пережили, и в самом деле с нами приключились? А то, боюсь, они там скажут, что я безумен, подобно Марко Поло, едва я заикнусь про перелет в Катай.

— Один безумец ищет помощи другого? — спросил Филлипс. — Ну что тебе сказать? По-прежнему считаешь, что сможешь попасть в Англию? Эх, Фрэнсис, Фрэнсис… Знаком ли ты с тем, что в твое время писал Шекспир? Ходил ли ты на его спектакли? Мы нереальны. Мы не существуем. Мы созданы из вещества того же, что наши сны[3]. Вот что мы такое. Какая еще Англия? Где? Нет никакой Англии. Нет Фрэнсиса Уиллоби. Нет Чарльза Филлипса. О дивный новый мир![4] Мы лишь…

— Оставь его в покое, Чарльз!

Он повернулся. Одетая как императрица, Белилала спускалась по ступеням Серебряной террасы.

— Я знаю правду, — горько сказал Чарльз. — Ее сообщил мне Йанг-Йеовиль. Гость из двадцать пятого столетия. Я познакомился с ним в Нью-Чикаго.

— Ну а с Гайойей повидался? — спросила Белилала.

— Мельком. Выглядит намного старше.

— Да, я знаю. Она была здесь.

— Наверное, уже и след простыл?

— Точно. В Мохенджо подалась. Лети за ней, Чарльз. Оставь беднягу Фрэнсиса в покое. Я ей сказала, чтоб она тебя ждала. Сказала, что вы нуждаетесь друг в друге.

— Как ты добра. Но стоит ли, Белилала? Я ведь даже не существую. А она скоро умрет.

— Ты существуешь. Как ты можешь сомневаться по поводу своего существования? Ты ведь испытываешь чувства? Ты страдаешь. Ты любишь. Ты любишь Гайойю, разве не так? И ты любим Гайойей. Разве Гайойя полюбила бы что-то нереальное?

— Думаешь, она меня любит?

— Я знаю это. Лети за ней, Чарльз. Вперед! Я сказала ей, чтобы она ждала тебя в Мохенджо.

Филлипс тупо кивнул. А что ему терять?

— Лети к ней, — настаивала Белилала. — Сейчас же.

— Да, — сказал Филлипс. — Уже лечу. — Он повернулся к Уиллоби. — Дружище, если когда-нибудь мы встретимся в Лондоне, я выступлю твоим свидетелем. Не бойся. Чему быть, Фрэнсис, того не миновать.

Оставив их, он взял курс на Мохенджо-Даро, почти уверенный в том, что встретит там лишь роботов, рушащих город. Однако же Мохенджо стоял на месте, ничуть не изменившийся. Чарльз пошел в баню, надеясь, что Гайойя окажется там. Но…

— Она отправилась в Александрию, — сказал ему Фенимон. — Хотела посмотреть ее в последний раз перед закрытием.

— Уже почти готов к открытию Константинополь, — пояснил Стенгард. — Это столица Византии, понимаешь? Огромный город. Взамен Александрии откроют Византий, понимаешь? Говорят, это будет нечто бесподобное. Мы, естественно, увидимся на открытии, да?

— Естественно, — ответил Филлипс.

Чарльз чувствовал себя всеми покинутым, измотанным.

«Все безнадежно и нелепо. Я попросту марионетка, которую дергают за ниточки».

Он полетел в Александрию. И где-то над Аравийским морем он вдруг постиг всю глубину слов Белилалы, и тут же стали улетучиваться горечь, отчаяние и гнев.

«Ты существуешь. Как ты можешь сомневаться по поводу своего существования? Разве Гайойя полюбила бы что-то нереальное?»

Конечно. Разумеется. Йанг-Йеовиль ошибался: гости нечто более существенное, чем иллюзии. Выходит, что Йанг-Йеовиль, описывая наше состояние, и сам не понимал, что говорит: «Мы думаем, мы разговариваем, мы влюбляемся». Да! Вот в чем соль. Может, мы, гости, и ненатуральные, но это вовсе не означает, что мы нереальные. Вот что пыталась втолковать ему тем вечером Белилала.

«Ты страдаешь. Ты любишь. Ты любишь Гайойю. Разве Гайойя полюбила бы что-то нереальное?»

Он, разумеется, реален. Во всяком случае, достаточно реален. Да, он нечто странное, возможно, даже непостижимое уму людей двадцатого столетия, которых создан представлять. Но это вовсе не означает, что он нереален. Что, скажете, реален только тот, кого родила женщина? Нет, нет и нет. Он в своем роде вполне реалистичен. Ему тут нечего стыдиться. И, осознав все это, Чарльз понял, что Гайойе не обязательно стареть и умирать. Есть способ ее спасти, но захочет ли она им воспользоваться?

Приземлившись в Александрии, он немедленно отправился в гостиницу на склоне Панеиума, в которой они вместе останавливались в прошлый раз. Как давно это было! Гайойя была там. Тихонько сидела во дворике с видом на бухту и маяк. Умиротворенная, безропотная. Смирилась, что ли? Даже не порывалась от него скрыться.

— Гайойя, — сказал он с нежностью.

Она выглядела старше, чем в Нью-Чикаго. Лицо стало морщинистым, землистым, глаза запали, целые пряди седины контрастно серебрились в черной шевелюре. Он сел рядом, взял ее за руку, окинул взглядом обелиски, дворцы, храмы, маяк. Прошла минута, прежде чем он произнес:

— Теперь я знаю, кто я.

— Правда, Чарльз? — уточнила она абсолютно безучастно.

— В мое время такое называлось программным обеспечением. Я всего лишь набор команд, откликов, перекрестных ссылок, управляющих неким искусственным телом. Настолько совершенной программы мы не могли себе даже представить. Но мы ведь только начали разрабатывать нечто подобное. Меня напичкали факторами двадцатого века. Соответствующие настроения, соответствующие аппетиты, соответствующий иррационализм, соответствующая агрессивность. Кто-то неплохо разбирается в том, каким должен быть человек двадцатого века. Да и над Уиллоби они неплохо потрудились — вся эта елизаветинская риторика, чванливость. Наверное, и Йанг-Йеовиль сделан на славу. Кажется, он сам так считает, а кто лучший судья? Двадцать пятый век, республика Верхняя Хань, люди с зеленоватой кожей, полукитайцы-полумарсиане — вот все, что мне известно. Но кто-то знает все. Здесь есть великолепный программист, Гайойя.

Она на него даже не взглянула.

— Мне страшно, Чарльз. — Все тот же отчужденный голос.

— За меня? Из-за того, что я наговорил?

— Нет, не за тебя. Ты видишь, что со мной происходит?

— Вижу. Ты изменилась.

— Я очень долго жила с мыслью: когда же это начнется? Думала, быть может, россказни все это, я не подвержена старению. Кто же поверит в свою старость? Но это началось. Как раз когда мы с тобой впервые приехали сюда, в Александрию. В Чанъане стало еще хуже. Ну а сейчас… сейчас…

У Чарльза вырвалось вдруг:

— Стенгард сказал, что вскоре откроется Константинополь.

— Ну и что?

— Неужели ты не хочешь попасть на открытие?

— Чарльз, я становлюсь уродливой старухой.

— Отправимся в Константинополь вместе. Завтра же, да? Что скажешь? Наймем корабль. Плыть недалеко — всего лишь пересечь Средиземное море. Плавание в Византий! Знаешь, в мое время была поэма с таким названием. Получается, до сих пор не забыта, раз кто-то ввел ее мне в память. Спустя все эти тысячелетия кто-то еще помнит старину Йейтса. «Зато в разгаре неистовые игрища юнцов; реликты птичьих стай в любовной яри». Плыви со мной в Византий, Гайойя.

Она пожала плечами.

— С таким лицом? Старея с каждым часом? Тогда как все они навеки молодые? Тогда как ты… — Она запнулась и умолкла.

— Заверши фразу, Гайойя.

— Прошу тебя, оставь меня одну.

— Ты хотела сказать: «Тогда как ты навеки молод, Чарльз». Верно? Ты всегда знала, что я не постарею. Я этого не знал, но ты ведь знала.

— Да, знала. Я притворялась, что это неправда… Что ты стареешь так же, как и я. Страшно глупо с моей стороны. Когда в Чанъане я впервые заметила не вызывавшие сомнений признаки… Тогда-то я и поняла, что не могу с тобой оставаться. Потому что, глядя на тебя, вечно молодого, а потом на себя, я… — Она взмахнула рукой. — В общем, я вручила тебя Белилале и сбежала.

— Зря ты это сделала, Гайойя.

— Я так не думаю.

— Но ведь тебе не обязательно стареть. Ты можешь не стареть, если захочешь!

— Не будь таким жестоким, Чарльз, — невыразительно произнесла она. — То, что со мной творится, — неизбежно.

— Есть способ избежать.

— Ты в этом ничего не смыслишь.

— Да, смыслю мало, — согласился Чарльз. — Зато я знаю: способ есть. Может, мой план и примитивен, безыскусен, типичен для двадцатого столетия, но я уверен, что осуществим. Я все обдумал, пока летел сюда. Скажи, Гайойя, почему бы тебе не обратиться к программистам, мастерам или проектантам — даже не знаю, как их называть. Короче, к тем, кто создает все эти города, эфемеров и гостей. И воплотиться с их помощью в нечто вроде меня!

Она в испуге подняла глаза:

— Что ты такое говоришь?

— Они ведь слепили, по сути, из обрывков сведений человека двадцатого века, ион получился приемлемым. И прочих гостей из различных эпох. Тот же англичанин — аутентичен, убедителен. Так почему бы им не сделать то же самое с тобой? Получится ведь даже лучше! Произвести Гайойю настолько достоверную, что и сама Гайойя не ощутит разницы. С одним только отличием — новая Гайойя не постареет. Гайойя — конструкт, Гайойя — программа, Гайойя — гость! А почему бы и нет? Скажи мне, почему бы и нет, Гайойя?

Женщину заметно трясло.

— Просто неслыханно!

— Но как ты думаешь, это возможно?

— Откуда мне знать!

— Понятно, что возможно. Раз уж они создают гостей, то могут взять и туристку и тем же способом сделать дубликат…

— Такого еще не было. Уверена. Просто представить не могу, чтобы кто-то из нас пошел на такое. Лишиться тела… позволить превратить себя в… в…

Она покачала головой, впрочем, скорее изумленно, нежели отрицательно.

— Вот именно, — сказал он. — Лишиться тела. Естественного тела — стареющего, ссыхающегося, отказывающего тела краткосрочника. Что в этом такого ужасного?

Гайойя побледнела:

— Это безумие, Чарльз. Давай закроем эту тему.