Плавание в Византий

— Я думала, ты это понял, Чарльз.

— Несмотря на то что ты не постареешь? Как и Хоук, и Стенгард, и все прочие из вашей компании?

— Мы живем столько, сколько пожелаем, — ответила Белилала, — Но мы не стареем, нет.

— А отчего становятся краткосрочниками?

— Видимо, такими рождаются. Какой-то ген отсутствует или, наоборот, лишний. Признаться, толком и не знаю. Эти случаи чрезвычайно редки. И никто ничем не может им помочь. Оно довольно долго протекает, это старение. Но прекратить его нельзя.

Филлипс кивнул.

— Должно быть, очень неприятно, — сказал он, — быть одним из немногих подверженных старению людей в мире, где правит вечная молодость. Неудивительно, что Гайойя столь нетерпелива. Неудивительно, что она носится с места на место. Неудивительно, что она так быстро прикипела к волосатому варвару из двадцатого века, из того времени, когда абсолютно все были краткосрочниками. У нас с ней есть кое-что общее, ты не находишь?

— В каком-то смысле — да.

— Мы миримся со старением. Мы миримся со смертью. Скажи мне, Белилала, Гайойя очень скоро умрет?

— Скоро? Скоро? — Белилала смотрела на него как ребенок, широко раскрытыми глазами. — Как это — «скоро»? Как я могу знать? То, что под «скоро» подразумеваешь ты, вовсе не то, что под «скоро» подразумеваю я. — Но тут в ее поведении что-то изменилось, словно она только что услышала заданный вопрос. Спокойным тоном она сказала: — Нет, Чарльз, не думаю, что она очень скоро умрет.

— Когда она покинула меня в Чанъане, не значило ли это, что я ей надоел?

Белилала покачала головой:

— Ей просто тревожно. Ты тут ни при чем. Ты никогда ее не тяготил.

— Тогда лечу ее искать. Где бы она ни была: в Тимбукту, Нью-Чикаго… Я найду ее. Мы с ней созданы друг для друга.

— Возможно, ты прав, — отозвалась Белилала. — Да-да, думаю, ты прав. — Ее слова звучали равно беззаботно, непреклонно и безучастно. — Чарльз, во что бы то ни стало лети за ней. Следуй за ней. Найди ее. Где бы она ни была.

Когда Филлипс добрался до Тимбукту, город уже начали сносить. Еще на подлете, когда пыльную темно-желтую равнину сменило то место, где река Нигер встречается с песками Сахары, и он увидел квадраты серых, безликих, невыразительных домишек великой пустынной столицы, его обуял сильный восторг. Но едва он приземлился, как тут же увидел блестевших металлокожей роботов, снующих там и сям; целые орды носились повсюду, словно гигантские сверкающие насекомые, раздирая город на части.

О роботах Чарльз ничего не знал. Так вот как осуществляются все эти чудеса — армией услужливых машин. Он живо представил, как они суетливо выбираются из-под земли в любом из мест, где требуются их услуги, выползая из какого-то подземного хранилища, чтобы возвести вплоть до мельчайших мелочей Венецию или Фивы, Кнос, Хьюстон или любой другой затребованный город, чтобы потом, чуть позже, снова вернуться и по камню разнести его. И вот они старательно крушат саманные постройки, уничтожают тяжеленные, обитые металлом ворота, ровняют бульдозерами изящный лабиринт из улиц и каналов, сносят базар. В последний раз, когда он был в Тимбукту, этот базар переполняли орды скрывавших лица туарегов, чванливых мавров, черных суданцев, пронырливых сирийских торгашей, и все они со знанием дела торговали верблюдами и лошадьми, ослами, плитами соли, огромными зелеными дынями, серебряными браслетами, Коранами в роскошных переплетах… Теперь живописной толпы смуглых эфемеров не было. Как, впрочем, и туристов. Только клубилась в воздухе густая пыль разрухи.

К Филлипсу приблизился один из роботов и скупо произнес скрипучим голосом насекомого: «Сюда нельзя. Город закрыт». Чарльз уставился на ряды сканеров и сенсоров, мигавших и жужжавших на блестящем конусовидном рыльце создания.

— Я пытаюсь кое-кого разыскать, женщину, которая, возможно, недавно здесь была. Ее зовут…

— Город закрыт, — твердо произнес робот. — Нельзя остаться даже на час. Пищи нет, воды нет, крова нет. Здесь места нет. Вам здесь нельзя оставаться. Вам здесь нельзя оставаться. Вам здесь нельзя оставаться.

«Здесь места нет».

Что ж, возможно, они встретятся в Нью-Чикаго…

Чарльз вновь поднялся в воздух и полетел над пустошью на северо-запад. Бесплодная и голая земля под ним скрывалась, изгибаясь, в дымке горизонта. Что они сделали с остатками прежнего мира? Велели металлическим жукам прибрать все начисто? Ни обломка Рима, ни черепка Иерусалима, ни кирпича Пятой авеню? Хоть где-нибудь имеются старинные руины? Внизу сплошной пустырь — пустая сцена в ожидании декораций. Он сделал большой крюк, чтоб облететь по краю африканский выступ и теперь летел над тем, что он считал южной Европой.

Вдалеке виднелась темная крылатая капелька, контрастно выделявшаяся в ясном небе. Еще один путешественник… Чарльз хотел было выйти с ним на связь, но не знал, с чего начать. Ему просто хотелось услышать человеческий голос. Одиночество. Как будто он последний живой человек на Земле. Филлипс закрыл глаза и стал думать о Гайойе.

— Вот так? — спросил Филлипс. Стоя в обитом черным деревом овальном зале на шестидесятом этаже над уровнем слабо мерцавших улиц Нью-Чикаго, он приложил прохладный пластмассовый тюбик к верхней губе и нажал на загогулину в его основании. Сначала он услышал шипящий звук, а затем в ноздри ударил синий пар.

— Да, — сказала Кантилена. — Все верно.

Он распознал слабый аромат корицы, гвоздики и чего-то еще, что могло быть вареным раком. Затем внезапно закружилась голова, нахлынули видения: готические соборы, пирамиды, заснеженный Сентрал-парк, кирпичные трущобы Мохенджо-Даро и пятьдесят тысяч прочих мест одновременно — американские горки сквозь пространство и время. Казалось, это длилось века. В конце концов в голове прояснилось, и он, моргая, огляделся, тут же осознав, что это наваждение длилось только миг. Кантилена так и стояла рядом с ним. Другие туристы, находившиеся в зале, — пятнадцать — двадцать человек — едва сдвинулись со своих мест, а стоявший у дальней стены странный человечек с селадоновой кожей все также неотрывно глазел на Чарльза.

— Ну, — спросила Кантилена, — что скажешь?

— Невероятно.

— И весьма аутентично. Это настоящий нью-чикагский наркотик. Точная формула. Хочешь еще?

— Нет, не сейчас.

Его мутило, и все свои силы он бросил на то, чтоб устоять на ногах.

«Напрасно я нюхал эту дрянь».

В Нью-Чикаго Филлипс находился примерно неделю, а может быть и две. Этот город по-прежнему вызывал в его сознании какой-то странный и мучительный разлад. До этого он был здесь трижды, и каждый раз город был прежним. Нью-Чикаго — единственный из восстановленных городов, чья первоначальная инкарнация существовала после Чарльзовой эпохи. Для него он был частью непостижимого будущего, а для горожан — диковинной копией из археологического прошлого. Этот парадокс вызывал в голове сумятицу и невыносимый внутренний конфликт.

Разумеется, ему не удалось выяснить, что случилось со старым Чикаго. Несомненно было лишь то, что он исчез без следа: не было ни водонапорной башни, ни Марина-сити, ни Хэнкок-центра… ни фрагмента, ни атома. Но безнадежно спрашивать кого-то из миллиона с лишним обитателей Нью-Чикаго о городе-предшественнике — все они эфемеры и знали ровно столько, сколько должны знать, а именно: с какой последовательностью и какие выполнять действия, чтобы создавалось впечатление подлинности города. Познания в истории Древнего мира им были ни к чему.

Само собой, столь же напрасно пытаться выведать хоть что-то и у туристов, которые, похоже, не очень налегали на школьные предметы. Но наверняка где-то есть те, кто специализируется на глубоком изучении древних, исчезнувших с лица земли цивилизаций, иначе откуда бы взялись все эти дотошные реконструкции?

«Проектанты, — как-то услышал Филлипс слова то ли Ниссандры, то ли Арамэйна, — уже вовсю читают про Византию».

Но кто же эти проектанты? Он знал только о роботах. Возможно, роботы и есть действительные мастера этой эпохи, усердно воссоздающие все эти города не столько с целью развлечения людей, сколько в попытке самим разобраться в жизни исчезнувшего мира. Дикое предположение, но что-то в этом есть.

Веселье вечеринки вдруг стало угнетать Чарльза.

— Глотну свежего воздуха, — сказал он Кантилене и направился к окну.

В небе виднелся четкий серп луны, дул легкий ветерок. Он засмотрелся вниз, на этот странный город. Кроме названия, Новый Чикаго не имел ничего общего со старым. По крайней мере, они построили его на западном берегу большого внутреннего озера, которое, вполне возможно, даже является Мичиганом. Впрочем, когда Чарльз пролетал над ним, оно показалось ему более широким и менее продолговатым, чем то, которое он помнил. Сам же город — фантасмагорическое кружево из высоченных, торчавших под всевозможными углами светлых зданий, соединенных между собой паутиной замысловатых надземных переходов. Протяженные улицы, начинаясь и заканчиваясь у самого озера, изгибались дугой в сторону запада. Меж грандиозных бульваров сновал общественный транспорт — округлые зеленовато-голубые пузырьки, скользящие бесшумно на колесах. По сторонам каждой дороги зеленели пышные лесопосадки. Изумительно красиво, но как-то… невесомо, что ли? Казалось, город выстроен из солнечных лучей и шелка.

Внезапно Чарльз услышал участливый вопрос:

— Вам нездоровится?

Филлипс повернулся. Рядом с ним стоял тот самый селадоновый человек: коренастый и подтянутый, напоминавший жителей стран Дальнего Востока. У него была странная серовато-зеленая, чрезвычайно гладкая кожа.

Чарльз покачал головой.

— Так, слегка подташнивает… — ответил он. — Мне в этом городе всегда не по себе.

— Да, полагаю, он способен привести в замешательство, — согласился человечек. Его голос был мягок, со странной модуляцией. — Гость, да?

Филлипс помедлил с ответом, рассматривая собеседника:

— Да.

— Я тоже.

— Вы?

— Ну да! — Человечек улыбнулся. — Дайте-ка угадаю ваш локус. Я бы сказал, двадцатый век. Максимум двадцать первый.

— Я из тысяча девятьсот восемьдесят четвертого. Нашей эры.

Еще одна улыбка, на этот раз самодовольная.

— Что ж, угадал. — Человечек проворно отвесил поклон: — Йанг-Йеовиль.

— Прошу прощения?

— Йанг-Йеовиль. Мое имя. Бывший полковник третьей септентриады Йанг-Йеовиль.

— Это где-то на другой планете? — спросил опешивший Филлипс.

— Нет, что вы! Вовсе нет, — развеселился собеседник, — Этот же мир, уверяю вас. Я вполне человеческого происхождения. Гражданин республики Верхняя Хань, уроженец города Порт-Су. А вы… прошу прощения… как вас?..

— Филлипс. Чарльз Филлипс. Из Нью-Йорка далекого прошлого.

— О-о, Нью-Йорк! — Поначалу лицо Йанг-Йеовиля озарилось узнаванием, но быстро потускнело, — Нью-Йорк… Нью-Йорк… знаю-знаю…

Как странно… Селадоновый человек попал сюда из времени, которое по отношению к нему, Чарльзу, — далекое будущее, настолько далекое, что его представитель с трудом припоминает Нью-Йорк. Должно быть, Йанг-Йеовиль современник Нью-Чикаго (интересно, находит ли он эту версию аутентичной), и тем не менее для туристов он тоже ископаемое, археологический курьез…

— Нью-Йорк — крупнейший город Соединенных Штатов Америки, — напомнил Филлипс.

— Да-да, конечно…

— Однако, смею предположить, полностью забытый к тому времени, как возникла республика Верхняя Хань.

Йанг-Йеовиль, явно испытывая неловкость, произнес:

— Между нашими эпохами произошло немало катаклизмов. Надеюсь, из моих слов относительно вашего города у вас не создалось ошибочного впечатления, будто бы…

Внезапно все звуки в комнате заглушил смех. К вечеринке присоединились пять или шесть новоприбывших. Когда Филлипс их увидел, у него перехватило дух и учащенно забилось сердце. Безусловно, один из них Сгенгард… А рядом с ним Ара-мэйн… А женщина, мелькавшая за их спинами…

— Простите, я на минутку… — сказал Филлипс и рванул прочь от Йанг-Йеовиля, — Простите, пожалуйста… Гайойя? — позвал он, — Гайойя, это я! Подожди! Подожди!

Женщина застыла на полпути к двери, словно затравленный олень.

— Не убегай, — сказал он, хватая ее за руку.

Его поразила ее внешность. Сколько прошло с того нелепого расставания таинственной чанъаньской ночью? Год? Полтора? А может, он потерял счет месяцам? В этом мире чувство времени его подводит…

Гайойя выглядела на десять — пятнадцать лет старше. Может, так оно и было, может, годы здесь пролетают как во сне, а он об этом даже не подозревал. Гайойя казалась поблекшей, ветхой. Исхудало, странно изменившись, лицо, на котором блестели, едва ли не со злобой глядя на него, глаза, как будто укоряя: «Видишь? Видишь, в какую образину я превратилась?»

Он сказал:

— Я гоняюсь за тобой уже… Даже не знаю, сколько это длится, Гайойя. В Мохенджо, в Тимбукту, теперь здесь. Я хочу быть с тобой.

— Это невозможно.

— В Мохенджо Белилала мне все объяснила. Я знаю, что ты краткосрочник… Я знаю, что это значит, Гайойя. Ну и что тут такого? Просто ты постепенно стареешь. Ну и что? У тебя будет в запасе еще триста или четыреста лет вместо вечности. Ты ж не думаешь, будто я не понимаю, что это значит — быть краткосрочником? Вспомни, я примитивный человек из двадцатого века. Шестьдесят, семьдесят, восемьдесят лет — вот все, что нам отпущено. Мы оба страдаем от одного и того же недуга, Гайойя. Именно это и притянуло тебя ко мне в первую очередь. То, что я смертен. А значит, мы должны быть вместе. Остаток того, что нам отмерено, мы должны прожить вместе, понимаешь?

— Ты ничего не понимаешь, Чарльз, — спокойно ответила она.

— Может быть. Может быть, я по-прежнему ничего толком не знаю об этом проклятом мире. Зато я знаю, что ты и я… Что я люблю тебя… И думаю, ты тоже меня любишь…

— Да, я люблю тебя. Но ты не понимаешь. Ведь именно из-за того, что я люблю тебя, мы… мы не можем…

Он было снова потянулся к ней, но Гайойя оттолкнула его и быстро попятилась в коридор.

— Гайойя?

— Прошу тебя, — сказала она. — Не надо. Я бы никогда сюда не пришла, если бы знала, что ты здесь. Не разыскивай меня. Пожалуйста. Умоляю.

Она развернулась и побежала.

Чарльз долго стоял, провожая ее взглядом. Подошли Кантилена и Арамэйн, улыбаясь ему так, словно ничего не произошло. Кантилена предложила ему пузырек с какой-то искристой янтарной жидкостью. Чарльз грубо отмахнулся. Что делать? Он снова протолкнулся в самую гущу кипевшей весельем вечеринки.

К нему приблизился Йанг-Йеовиль.

— У вас очень расстроенный вид.

Филлипс вспыхнул:

— Оставьте меня в покое.

— Возможно, я мог бы чем-то помочь.

— Тут уже ничем не поможешь, — отмахнулся Филлипс.

Он резко повернулся, схватил с подноса один из пузырьков и глотнул его содержимое. И тут же ощутил раздвоение — казалось, два Чарльза стоят по каждую сторону от Йанг-Йеовиля. Он сделал еще один глоток. «О, теперь нас четверо».

— Я влюблен в туристку, — выпалил он. Прозвучало, словно хоровая декламация.

— Любовь. О-о. А она вас любит?

— Я думал, да. Думаю, да. Но она краткосрочник. Вы знаете, что это значит? Она не бессмертна, как прочие. Она стареет. Выглядит все старше и старше. Поэтому она меня избегает. Не желает, чтобы я видел, как она меняется. Видимо, считает, что это меня отвратит. Минуту назад я пытался ей втолковать, что я тоже смертен и что мы должны состариться вместе, но она…

— О нет, — спокойно сказал Йанг-Йеовиль. — С чего вы взяли, что постареете? Разве с тех пор, как вы здесь оказались, вы хоть немного постарели?

Филлипс пришел в замешательство.

— Разумеется, постарел. Я… я…