Обсуждение книги Т.И. Ойзермана «Марксизм и утопизм»

ОБСУЖДЕНИЕ КНИГИ

Т.И. ОЙЗЕРМАНА

«МАРКСИЗМ И УТОПИЗМ»

От редакции. В середине 2003 г. наш журнал организовал обсуждение новой книги Т.И. Ойзермана «Марксизм и утопизм»[1], в котором приняли участие видные ученые – философы, социологи, юристы.

Публикуем материалы состоявшегося обсуждения.

В.А. Лекторский

(член-корреспондент РАН, главный редактор «Вопросов философии»)

<Род. – 23.08.1932 (Москва), МГУ – 1955, к.ф.н. – 1964 (К проблеме субъекта – объекта в теории познания), д.ф.н. – 1978 (Познавательное отношение: пути исследования его природы), акад. РАО – 1995, чл.-корр. РАН – 1997, действ. чл. РАН – 2006.>

Мы собрались, чтобы обсудить новую книгу академика Теодора Ильича Ойзермана «Марксизм и утопизм». Я убежден в том, что выход этой книги – событие не только в нашей философии, но и в отечественной культуре в целом.

Для наших обществоведов, для всей нашей интеллигенции (в отличие от западных интеллектуалов) марксизм был не просто одной из школ философской, социальной и экономической мысли, а официально навязываемой идеологией того общества, в котором мы до недавних пор жили. Существовала официальная версия марксизма. Выходило множество книг и учебников, написанных в духе этой версии. Правда, начиная с 60-х гг. прошлого столетия под общей шапкой марксизма в отечественной философии наряду с официальными догматическими работами появились иные. Возникли разные школы, некоторые из которых плодотворно развивались (в теории познания, в философии науки, в некоторых других философских дисциплинах). Для одних из этих школ марксизм был просто шапкой, использование которой должно было служить идеологическим прикрытием для настоящих исследований. Другие (например, школа Э.В. Ильенкова) давали оригинальную интерпретацию некоторых идей Маркса и на этой основе разрабатывали собственные концепции.

Сегодня ситуация у нас совершенно иная. Мы живем в другой стране. Не существует официальной идеологии. Многим кажется, что марксизм так же ушел в прошлое, как и система, претендовавшая на то, что она руководствуется марксистскими идеями. В действительности дело обстоит гораздо сложнее.

Конечно, сегодня ясно, что многое в марксизме не выдержало проверку временем. Ряд его идей при своем практическом воплощении привел к ужасным социальным последствиям. В то же время (теперь мы понимаем это) в этой идейной системе есть такое содержание, которое не только не устарело, а оказалось исключительно актуальным как для XX века, так и для века XXI. Большинство западных интеллектуалов (в том числе те, кто никогда не был марксистом) признает, что Маркс был великим философом, социологом, экономистом, к мыслям которого приходится обращаться и сегодня. Марксизм вошел в историю мысли.

Словом, теперь мы лучше, чем когда-либо раньше, осознаем необходимость обстоятельно разобраться в концептуальном содержании марксизма без идеологической зашоренности и с высоты начала XXI века: в контексте совершенно новой экономической и социальной ситуации в мире (глобализация, постиндустриальное общество, новые информационные технологии), в связи с изменившимися представлениями о науке и научности, о возможностях предвидения и социального действия. Для российских философов и других наших обществоведов это важно еще и потому, что это попытка переосмыслить наше собственное недавнее прошлое («свести с ним счеты»), а без подобной саморефлексии, как известно, невозможно продолжать дальнейшую теоретическую работу. Вместе с тем ясно и то, что вследствие глобальности проблематики, входящей в марксизм, подобное критическое переосмысление с необходимостью приводит к анализу самых острых проблем современности, начиная с понимания философии и науки и кончая концепциями исторического процесса, капитализма, социализма, будущего человечества и т.д.

Книга Теодора Ильича отвечает всем этим ожиданиям. Крупнейший у нас специалист по теории и истории марксизма (и один из крупнейших в мире) самым обстоятельным образом анализирует идейное содержание марксизма не как нечто готовое, а в процессе его развития, в поисках и ошибках, в гениальных взлетах и провалах, в единстве и противоречивости. Это именно тот разговор о марксизме, который нужен сегодня.

Автор формулирует целый ряд идей, которые в такой форме можно было высказать только в наше время и которые дают возможность посмотреть на марксизм под новым углом зрения. Прежде всего это само понимание взаимоотношения научности и утопизма – центральная тема всей книги. Обычно научность и утопизм противопоставляются. Сами классики марксизма так и думали, претендуя на то, что они превратили учение о социализме из утопии в науку. Теодор Ильич показывает, что они ошибались: в марксизме содержится немало утопического. Но это не обязательно недостаток (как пишет Теодор Ильич, наличие утопической компоненты – это и слабость, и сила марксизма). Утопии бывают разного рода. Есть утопии в виде пустого, оторванного от реальности мечтания. Но если речь идет об использовании научного анализа для конструирования будущего (а ведь именно в этом был главный пафос европейской философии и социальной науки, начиная с Нового времени), то без утопии тут не обойтись. Ибо последняя и есть тот образ желанного будущего, который может принимать во внимание как результаты науки (не все утопии это делают, но в принципе утопия может использовать науку), так и наличные факты, и существующую систему ценностей и идеалов. Из самой по себе научной теории автоматически не вытекает программа практических действий. Утопия задает критическую дистанцию по отношению к существующей действительности и вместе с тем дает мотивацию для конструирования чего-то нового. Социальная деятельность нуждается в утопиях. Многие идеи, которые первоначально были вполне утопическими (например, идея правового государства) сегодня во многом стали реальностью. И если сегодня стало модным критиковать социальные утопии (к числу которых относят и марксизм), то зато в изобилии возникают иного типа утопии: технологические, генно-инженерные и др.

В книге Теодора Ильича в связи с анализом марксизма высказывается немало интересных соображений по таким, например, проблемам, как природа философского знания, концептуальный характер диалектического и исторического материализма (Теодор Ильич считает их не теориями в точном смысле слова, а лишь набросками, эскизами теорий, в которых имеется немало неясного, незаконченного, требующего разработки и уточнения), субъектно-объектный характер общественного бытия, природа капитализма и социализма, характер Октябрьской революции, общества «реального социализма» и др. Я думаю, что по всем этим вопросам выскажутся участники нашего обсуждения.

Я хочу отметить еще одну особенность обсуждаемой книги. Это не просто интеллектуальное достижение. Это нравственный поступок. Теодор Ильич, который писал о марксизме в течение многих десятков лет, не только критически разбирает марксистское учение, но и критически переоценивает собственные работы. Накануне своего 90-летия известный ученый, авторитет которого неоспорим, издает книгу, в которой формулируется принципиально новый взгляд на то, чем он занимался всю жизнь. При этом автор отдает себе отчет в том, как будет встречена его книга теми (а таких людей немало), кто до сих пор находится в плену идеологических догм. Книга Теодора Ильича Ойзермана – это акт интеллектуального мужества.

В.Н. Кудрявцев

(академик РАН)

<Род. – 10.04.1923 (Москва), Воен.-юр. акад. – 1949, к.ю.н. – 1952 (Основные вопросы причинной связи в советском уголовном праве), д.ю.н. – 1963 (Теоретические основы квалификации преступлений), чл.-корр. АН СССР – 1974, действ. чл. АН СССР – 1984, вице-президент АН СССР, РАН – 1988–2001, участник ВОВ, ум. – 05.10.2007.>

Выход в свет книги Т.И. Ойзермана знаменует собой, по моему мнению, преодоление двух предшествующих стадий изучения марксизма: а) затянувшегося на многие годы догматического повторения и преклонения перед любыми высказываниями классиков этого учения, сколь бы противоречивыми они ни были; б) впадения в противоположную крайность, когда все марксистское объявляли ложным и ненаучным. Нет нужды напоминать исторические вехи и причины этих шатаний; важно лишь отметить, что пора бы уже им окончиться. И книга Т.И. Ойзермана показывает, что это время, видимо, наступило.

Автор не случайно рассматривает марксизм в связи с утопизмом. На мой взгляд, этому есть по меньшей мере три причины. Во-первых, как убедительно говорится в монографии, сам марксизм вырос на основе утопических идей. Во-вторых, он не только сохранил многие из них, но и создал новые, прежде всего относящиеся к путям революционного преобразования общества, и, в-третьих, нельзя было не поставить вопрос: а не является ли и современное предположение о будущем посткапиталистическом развитии общества тоже утопическим? Этот вопрос, очень важный для России, поскольку мы находимся на развилке исторического пути, Т.И. Ойзерман решает смело и последовательно, как и подобает подлинному философу и историку: он признает не только стадийное (формационное) развитие общества, но и вытекающее из этого предвидение неизбежной смены общественных формаций (которое, понятно, в книге не анализируется – иное было бы очередным утопизмом).

Заслуга автора, в частности, заключается в том, что его оценка Маркса, Энгельса, а также их сторонников, последователей и противников, – весьма объективна. В прежней марксистской (и антимарксистской) литературе мне этого встречать не приходилось. Разумеется, я, не будучи специалистом в этой области, многого просто не знаю, но в том, что приходилось читать, либо была неоправданная апологетика взглядов классиков, либо, в последнее время, сплошная и притом тенденциозная их критика. Нельзя в этой связи не согласиться с мнением автора монографии, что подлинный марксизм есть учение глубоко научное, прогрессивное и гуманистическое, направленное на освобождение человеческого духа, разума, самого существования от любых сдерживающих их оков. Маркс и Энгельс во многом ошибались, но материалистическая концепция поступательного развития общества, несомненно, верна.

Важное значение приобретает объективное понимание заслуг, а также заблуждений и противоречий марксизма, особенно при сопоставлении его идей с попытками воплощения этого учения в общественную практику. Речь идет, в частности, о ленинизме, о революции 1917 г. и последующем «социалистическом строительстве». Автор и здесь, верный своему научному методу, не вульгаризирует этот драматический, можно сказать – трагический процесс, но объективно показывает и интеллектуальную мощь большевистских идей, в особенности для России, и грубые ошибки и непростительные заблуждения Ленина и его сторонников. На фоне этих событий вновь весьма ярко просматриваются как связь марксизма со старым утопизмом, так и появление новых, не менее утопических идей, а также разочарование в них и самих руководителей, и широких масс трудящихся. Вся книга пронизана мыслью о том, что на утопических – желаемых, воображаемых, привлекательных идеях и идеалах – нельзя построить никакого реального общества. Точнее говоря – можно попытаться это сделать, но тогда потребуется принуждение, насилие, отступление от основополагающих принципов теоретиков «светлого будущего», потребуются репрессии, единоличная диктатура, террор и как итог – развал искусственной социальной конструкции. В фундаментальном произведении Т.И. Ойзермана красной нитью проходит основная мысль: в историческом развитии недопустимы никакие попытки «забегания вперед», равно как и отставание от естественного хода событий. У Маркса и его последователей, к сожалению, было и то, и другое, и автор монографии показывает это со всей откровенностью и определенностью.

Книга Т.И. Ойзермана, несомненно, положит начало серии исследований марксизма, ленинизма, большевизма, а также вариантов грядущего развития человечества. Для нас, россиян, особенно важны прогнозы и научные разработки путей становления собственного будущего. Думаю, что книга ценна не только как историко-философское исследование, но и как актуальное размышление о ходе человеческого прогресса в целом.

В.С. Нерсесянц

(академик РАН, руководитель Центра теории и истории права и государства Института государства и права РАН)

<Род. – 02.10.1938 (Нагорный Карабах), МГУ – 1961, к.ю.н. – 1965 (Марксова критика гегелевской философии права в период перехода К. Маркса к материализму и коммунизму), д.ю.н. – 1975 (Политико-правовая теория Гегеля и ее интерпретации), чл.-корр. РАН – 1994, действ. чл. РАН – 2000, ум. – 21.07.2005.>

Вот уже на протяжении многих десятилетий я с большим интересом отношусь к творчеству Т.И. Ойзермана, к его трудам по марксизму и истории философии в их связи с современностью. Обсуждаемая монография свидетельствует о его неувядаемой творческой энергии и неподдельном интересе к теории и практике марксизма, большим знатоком и глубоким исследователем которого он является. «Марксизм и утопизм» – это не только тема книги, но и в известном смысле пространство и реалии жизни и духовных усилий самого автора, экзистенциально погруженного в поиски подлинного смысла собственного бытия и окружающей действительности. В новой книге автор, опираясь на свой огромный опыт исследования марксизма, излагает свое новое понимание затронутых проблем и убедительно критикует крайности современного отношения к марксизму – от модного и конъюнктурного его третирования до бездумного и догматического повторения того, что уже неуместно и бессмысленно повторять. Работа весьма богата и даже перенасыщена содержанием. Но автору в целом удалось объединить и осветить различные проблемы как аспекты единой темы «марксизм и утопизм» и под этим углом зрения высказать целый ряд новых и интересных суждений о марксистском учении и практике его осуществления. Эта новизна присутствует во всей книге, особенно при освещении проблем марксизма как идеологии, его сравнения с воззрениями предшественников и последователей, трактовке перехода от капитализма к посткапиталистическому обществу, сопоставлении взглядов Маркса и Ленина, соотношении марксистской концепции социализма и реального социализма.

К числу достоинств работы относится и ее открытость дискуссии. Остановлюсь лишь на некоторых моментах. При изложении сквозной проблемы всей темы (утопическое и неутопическое в марксизме) автор, по-моему, в целом верно расставил нужные акценты. Но вызывает сомнение гносеологическая универсализация понятия утопизма, его распространение за рамки социальной проблематики (социального прогноза, проекта, конструкции, идей, преставлений и т.д.). Так, очевидна неадекватность причисления к утопизму абсолютизации формальной логики Аристотеля, абсолютизации геометрии Эвклида, абсолютизации классической механики Ньютона, которая имела место до открытия символической логики, неэвклидовой геометрии, теории относительности (см. с. 19). В этой несоциальной (в специальном смысле слова) сфере, где нет конструирования социального будущего, уместны совершенно другие оценки, отражающие относительный (не абсолютный) характер познания, но ясно, что не все относительное познание утопично. Да и само понятие социального утопизма нуждается в более четком и жестком определении (с указанием его специфических черт, особых критериев и т.д.), иначе утопией можно назвать все что угодно.

Автор справедливо уделил большое внимание соотношению взглядов Маркса и Ленина, марксистского учения о социализме и реального социализма. Эти проблемы имеют ключевое значение для всей темы. Признавая несомненные заслуги автора в трактовке с новых позиций этой непростой проблематики, остающейся весьма неразработанной в нашей современной литературе, отмечу вместе с тем и некоторые спорные положения. Определяющее значение для освещения этих аспектов темы имеет трактовка вопроса об уничтожении частной собственности на средства производства. При этом следует иметь в виду, что собственность в экономическом и правовом смысле (а вместе с ней право, государство, свободная личность и т.д.) возможна лишь там, где признается индивидуализированная (персонифицированная) собственность (право собственности неопределенного множества субъектов) на средства производства; только при наличии таких предварительных условий также и предметы потребления выступают в качестве объектов права собственности, функционируют в экономико-правовом режиме, товарно-денежном обороте и т.д. И у Маркса, и у Ленина, и в условиях реального социализма (при всех естественных, неизбежных и вместе с тем несущественных различиях) речь идет в принципе об одном и том же – о тотальном, в конечном счете, уничтожении и преодолении частной собственности на средства производства, их обобществлении (социализации, коммунизации) посредством пролетарской революции, «государства» (или «полугосударства» – по Ленину) диктатуры пролетариата, «при помощи деспотического вмешательства в право собственности» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, с. 446). Поэтому нельзя согласиться с тем, будто у Маркса речь идет об обобществлении средств производства, а у Ленина (и в условиях реального социализма) – об их огосударствлении (см. с. 510). Позиция везде единая: основным властно-политическим субъектом этого процесса социалистического обобществления выступает пролетарское «государство» (т.е. диктатура пролетариата), так что подобное огосударствление присутствует у всех – и у Маркса, и у Ленина, и у марксистов – реализаторов учения. Уже в «Манифесте» Маркс и Энгельс подчеркивали: «Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т.е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Там же). Именно этих представлений об «огосударствлении» средств производства придерживались Ленин и его последователи. По-моему, неверно также суждение о том, будто применительно к социализму в «Капитале» у Маркса речь идет о восстановлении «индивидуальной собственности на средства производства как неотъемлемой части совместной собственности, или, говоря иными словами, о частной собственности» (с. 509), несмотря на то, что Т.И. Ойзерман приводит соответствующее высказывание самого Маркса. Это, конечно, не так: применительно к социализму и у Маркса, и у Ленина, и при реальном социализме речь идет не о частной или индивидуальной собственности на средства производства (тотальное отрицание такой собственности – суть и отличительная особенность марксистско-коммунистического, антикапиталистического социализма, а вместе с тем и ленинско-сталинского реального социализма XX в.), а лишь только о т.н. индивидуальной «собственности» на предметы потребления в условиях бестоварного и правоотрицающего социализма и диктатуры пролетариата, что, строго говоря, на самом деле не собственность в экономико-правовом смысле, а потребительский трудовой паек за общеобязательный и принудительный труд. Если в «Капитале» об этом сказано несколько туманно (по схеме гегелевской триады), то в последующей «Критике Готской программы» Маркс, характеризуя социализм (первую фазу коммунизма), об этом пишет вполне ясно: «Мы не намерены уничтожить это личное присвоение продуктов труда, служащих непосредственно для воспроизводства жизни, присвоение, не оставляющее никакого избытка, который мог бы создать власть над чужим трудом» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, с. 439). Реальный социализм XX в. строился вполне по Марксу (насколько это вообще возможно при практическом осуществлении теории), а проявившийся при этом его ленинско-сталинский профиль как раз и демонстрирует (на материале всемирно-исторической практики как критерия истины) не только ортодоксальность марксизма реализаторов учения, но и наличие в самом этом учении (явно или латентно) таких положений, последовательное осуществление которых с необходимостью приводит к известному нам тоталитарному социализму XX в. После такого тяжкого и кровавого труда всемирной истории невозможно правильно понять марксизм без реального социализма, а реальный социализм – без марксизма. Задача, напротив, состоит в том, чтобы понять их в их принципиальном единстве. Главный вопрос после построения реального социализма – переходного строя, оказавшегося в действительности без ошибочно предсказанного перехода к т.н. полному коммунизму (это относится к утопической части марксизма), состоит в нахождении пути и способов надлежащего преобразования сложившегося социализма и перехода к соответствующему постсоциалистическому экономико-правовому строю. Принципиальные альтернативы при этом таковы. Или реальный социализм (а вместе с ним и марксизм) – историческая (и теоретическая) ошибка и тогда надо возвращаться назад (к частной собственности, капитализму и т.д.), – таков по смыслу избранный курс преобразований через впервые в действительности осуществленное огосударствление бывшей общественной социалистической собственности и ее приватизацию в интересах небольшой части общества и в ущерб остальным. Но этот путь, судя по реалиям, пока что ведет к неразвитым, добуржуазным (неофеодальным) отношениям в экономике, праве, политике и т.д. Или реальный социализм (и вместе с ним марксизм в этой своей части) – несмотря на все связанные с ними зло и кровавое прошлое – не ошибка и на основе обобществленной социалистической собственности (главного итога реального социализма) объективно-исторически подготовлен и возможен переход к новому (некапиталистическому и несоциалистическому) постсоциалистическому строю, представляющему собой более высокую (чем капитализм) ступень во всемерно-историческом прогрессе свободы, равенства и справедливости в общественных отношениях людей. Такую версию постсоциализма я попытался изложить в своей концепции цивилизма (цивилитарного строя), исходной основой которого является равная цивилитарная (гражданская) собственность каждого – равное право каждого на одинаковую долю в десоциализируемой социалистической собственности (в социалистическом наследстве) в результате преобразования бывшей социалистической собственности в равнодолевую юридически индивидуализированную собственность каждого. Причем, кроме и сверх этого равного для всех минимума при цивилизме допускаются и все другие экономико-правовые формы индивидуальной и групповой собственности в условиях товарно-денежного оборота, но это будут по существу не буржуазаные формы собственности и права в силу наличия качественного нового фактора фундаментального значения – равной цивилитарной собственности каждого. Без концепции некапиталистического постсоциализма цивилитарного типа, объективно подготовленного самим реальным социализмом и выражающего более высокую (чем капитализм) ступень социально-исторического развития, марксизм полностью утопизируется (дисквалифицируется как теория, пригодная для практической реализации), а реальный социализм (как практически реализованный марксизм) обессмысливается как историческая ошибка. Соответственно и Россия как эпицентр реального социализма XX в. без цивилитарно ориентированного постсоциализма (в качестве надлежащего продолжения своей прошлой истории) теряет свою роль ведущего субъекта всемирно-исторического процесса и оказывается на обочине исторического развития, а «поручение мирового духа», говоря словами Гегеля, переходит к другому субъекту (такую роль, судя по всему, сегодня пытаются играть США, обладающие огромным экономическим и военным потенциалом, но не имеющие необходимой обновленческой концепции будущего как более совершенного, свободного и справедливого строя, чем консервирующий их капитализм, выдаваемый за вершину и «конец истории»).

Возвращаясь непосредственно к теме «марксизм и утопизм», можно сказать, что лишь цивилитарный постсоциализм, объективно подготовленный реальным социализмом (реализованным марксизмом) – надлежащая позиция для адекватного понимания и оценки как марксизма, так и реального социализма. О прошлом и настоящем можно верно судить из видимого будущего. «По плодам их узнаете их», справедливо гласит известное изречение. Но нужные плоды, видимо, еще не созрели, да и всемирная история идей и реалий, вопреки поспешному некрологу, не кончилась. И это, помимо всего прочего, вселяет надежду, что уважаемый автор обсуждаемой актуальной и поучительной книги еще не раз удивит, увлечет и обогатит всех нас своими новыми публикациями.

В.А. Лекторский. Почему же социалистическая собственность не является настоящей собственностью?

В.С. Нерсесянц. Настоящая собственность в экономико-правовом смысле – это индивидуализированная (применительно к неопределенному множеству субъектов) собственность на средства производства. В реальной истории до сих пор это различные формы частной собственности, полное отрицание которой – основная задача и смысл марксистского и реального социализма. Т.н. «социалистическая собственность» – это по сути своей отрицание настоящей собственности и переход соответствующих объектов бывшей частной собственности в единый фонд всего богатства страны, которым централизованно управляет и распоряжается административно-командными методами тоталитарная власть («государство» диктатуры пролетариата). В таких условиях не только нет, но и вообще невозможны свободная личность, собственность, право, государство в их подлинном смысле. Социалистический тоталитаризм как раз и означает подмену личности – «винтиком», экономических отношений – командно-властными отношениями, права – приказными (насильственными) нормами правоотрицающего закона, а государства как правовой формы организации публичной власти свободных людей – новейшей формой деспотизма.

Реплика. На чем же все это, включая и социалистическую собственность, держится?

В.С. Нерсесянц. Держится на насилии как «повивальной бабке нового», на вере в светлое коммунистическое будущее. Важно и то, что частная собственность (и ее исторически до сих пор наиболее развитая форма – буржуазная собственность), наряду со своими достоинствами, имеет целый ряд существенных недостатков, преодоление которых в принципе невозможно без уничтожения самой частной собственности. Отсюда и коммунизм – бессмертная идеология несобственников, которые воспринимают уничтожение частной собственности и ее обобществление как путь к равенству и справедливости, хотя оказывается, что он ведет к тоталитарному социализму. Но идея постсоциалистического цивилизма удерживает всемирно-исторический смысл итогов этого реального, тоталитарного социализма (и марксизма) и его значение как переходного строя. Отрицание частной собственности через общественную социалистическую собственность делает объективно возможным переход к цивилитарной собственности.

Реплика. Отрицание отрицанием отрицания?

В.С. Нерсесянц. Нет, вернее так: утверждение позитивного (т.е. цивилизма) путем отрицания отрицания (т.е. социализма). Маркс (в духе гегелевской триады) считал капитализм отрицанием (негативным общественным строем), а коммунизм – позитивным строем (отрицанием отрицания). На самом деле капитализм позитивный строй (со всем набором достижений истории цивилизации – собственностью, правом, государством, правами и свободами человека и гражданина и т.д.), а коммунизм (коммунистический социализм) – это антикапитализм, переходный негативный строй, тотальное отрицание общецивилизационных достижений (собственности, права, государства, свободной личности, товарно-денежных отношений и т.д.). Эта негативная природа реального социализма и определила его кроваво-насильственный характер и способ существования. Цивилизм в этом смысле – позитивный строй (отрицание отрицания), преодолевающий негативный социализм, но вместе с тем преобразующий его итоги в позитивные формы, нормы и отношения общецивилизационного процесса развития собственности, права, государства, прав и свобод личности и т.д. на новом, более высоком уровне.

Завершая ответ на этот оригинальный вопрос, позволю сослаться на себя:

«Мы диалектику учили и по Гегелю, И, либертарно отрицая коммунизм, Его тотально-негативную энергию Мы позитивно сняли в цивилизм».

А.А. Гусейнов

(академик РАН, зам. директора Института философии РАН)

<Род. – 08.03.1939 (Дагестан), МГУ – 1961 (Преподаватель философии и основ марксизма-ленинизма), к.ф.н. – 1964 (Условия происхождения нравственности), д.ф.н. – 1977 (Социальная природа нравственности), чл.-корр. РАН – 1997, действ. чл. РАН – 2003.>

Обсуждаемая нами работа академика Т.И. Ойзермана, на мой взгляд, прямо продолжает его предшествующее исследование «Философия как история философии». В том исследовании он обосновал идею, согласно которой философия принципиально плюралистична. Он показал, что нет одной единственно истинной философии. Есть множество различных философий, которые не поддаются сопоставлению и ранжированию по критерию истины. Каждая из них в этом смысле равна самой себе. Такое положение дел на первый взгляд свидетельствует о том, что многообразные философские учения, по крайней мере в тех случаях, когда они дают различные ответы на одни и те же вопросы, бьют мимо цели. Это было бы верно, если бы мы заранее знали, куда они целятся. В действительности предмет философии не дан до самой философии. Философия сама определяет свой предмет и в этом смысле, если продолжить наше сравнение, она не может промахнуться. Она туда и целится, куда попадает. Ойзерман не просто обратил наше внимание на очевидный факт многообразия философии, он поднял его на теоретическую высоту, показав, что плюрализм учений является специфическим признаком философского познания подобно тому, как возникновение новых дисциплин и направлений исследования представляет собой форму прогресса научного познания природы и общества.

В новой работе Т.И. Ойзерман на примере и в связи с анализом марксистской философии продолжает исследование особенностей философского познания. В частности, он говорит о том, что классические (домарксовские) философские учения имели характер законченных систем, каждая из которых претендовала на завершенную (абсолютную) истину. Это – очень важное дополнение к идее философского плюрализма. Оказывается: философия существовала не просто как множество философий, а как такое множество, каждая из которых считала себя единственно истинной. Философия – особенное царство, в котором все подданные также являются царями. Эту черту – склонность к законченным системам – можно было бы назвать догматизмом философии. Не помню, пользуется ли в данном контексте этим словом сам Ойзерман, но оно, по моему мнению, точно отражает его мысль. Придавая своему содержанию форму системы, философия заявляет себя именно в качестве догмы. Ойзерман считает, что это – особенность философских учений прошлого, которая вполне обоснованно и справедливо была подвергнута резкой критике марксизмом. Наиболее удачным и развернутым примером такой критики является анализ противоречия между не допускающим завершенности диалектическим методом и завершенной консервативной системой в философии Гегеля. Марксизм, однако, сам впал в такой же догматизм, за который он критиковал философов прошлого. И свою задачу Ойзерман, идентифицирующий себя как приверженца диалектического материализма, видит в том, чтобы вернуть последнему его диалектическую открытость и самокритичность. В связи с этим возникает вопрос: было ли случайным отмеченное Ойзерманом философское грехопадение марксизма? Выражаясь более обобщенно, является ли догматизм особенностью философских учений определенного периода или он присущ философии как таковой? Этот вопрос можно сформулировать еще более обобщенно и резко: возможна ли философия, которая не претендовала бы, если не на абсолютную истинность, то, по крайней мере, на свою исключительность по этому критерию, не была бы убеждена в том, что она полней и адекватней выражает философскую истину, чем все прочие философии?

Современные философские учения, считая таковыми философские учения после Гегеля, отличаются от философских учений прошлого в том отношении, что они не фиксированы во всеохватных системах, содержащих ответы на все вопросы. У Ницше и Хайдеггера мы не найдем рассуждений о том, какую форму имеют атомы, как разбавлять вино, совокупляться и т.п. Философы стали более скромны и благоразумны, чем их великие предшественники, и стараются не выходить за рамки своей компетенции. Но зато в том, что касается самой философии, их амбиции ничуть не меньше. Здесь они также претендуют на последнее слово. Разве Ницше и Хайдеггер менее убеждены в истинности своих учений, чем те же Парменид и Гегель?! Когда мы говорим о догматизме философии, следует, на мой взгляд, проводить различие между претензией философии на последнюю истину, на свою исключительность с точки зрения истины, и ее стремлением к исчерпывающей (всеохватной, всепроникающей) истине. Современные философы отличаются от классических тем, что они не берутся отвечать на все вопросы, а не тем, что они отказываются от претензий на последнюю философскую истину. И тот факт, что диалектический материализм не смог обернуть свое содержание на самого себя и превратился в догму, не было случайностью и ошибкой. В каком-то смысле без такой догматизации философия вообще невозможна. Почему это так – другой вопрос, сам по себе очень важный и требующий специального исследования. Нет возможности сейчас его подробно ставить. В общем плане замечу лишь, что это связано с изначальностью философии в познании и культуре – с тем, что она задает, прочерчивает само пространство разумного существования. Поскольку разумное существование есть существование целесообразное, постольку оно возможно лишь в перспективе последней цели, последней и в познавательном и в жизненном (практическом, моральном) смысле, за что, собственно говоря, и отвечает философия. Философия строит свое здание «под ключ». В каких-то заранее заданных пределах она дает законченное знание – это настолько верно для философского знания, что саму законченность можно считать одним из его специфических признаков. И здесь мы переходим к еще одной теме, плодотворно заявленной Ойзерманом в книге «Марксизм и утопизм», – к теме утопизма.

Т.И. Ойзерман развернуто аргументирует и на большом фактическом материале подтверждает мысль, что утопизм является особой формой общественного сознания, возникающей в Новое время и дополняющей (обогащающей) его ранее существовавшие исторические формы. Утопизм связан с познанием будущего и выражает необычайный динамизм общественного развития, в решающей мере стимулированный научно-техническим прогрессом. Характерная для новой эпохи обращенность в будущее, которая приобретает высокую степень актуальности и становится одним из сильнейших мотивов общественно-преобразующей деятельности, меняя сам вектор человеческой активности, существенно повлияла на мораль, искусство, религию, но свое адекватное и чистое выражение получила именно в утопизме как новой, специально для этой цели возникающей форме общественного сознания. Это обобщение Ойзермана является, на мой взгляд, исключительно важным открытием, позволяющем глубже понять качественное своеобразие ментальности Нового времени по сравнению и в отличие от древности и средневековья.

В связи с идеей и проблематикой утопизма у меня возникает такой вопрос: из каких истоков, на какой почве он произрастает? Если утопизм в эту эпоху кристаллизуется в качестве самостоятельной формы общественного сознания, то отсюда вовсе не следует, что до этого культура не содержала в себе утопической доминанты. Спрашивается: где был утопизм до самого утопизма? Он, как мне кажется, находился в лоне философии в качестве еще одного из ее специфических признаков. Философия задает пространство разумного человеческого существования тем, что отвечает на вопрос о том, каким был бы (или должен был бы) быть мир, если бы он специально создавался для этой цели. Она создает идеальный образ мира, который скроен по меркам человеческого разума, и в силу этого задает параметры разумного, осознанного человеческого существования, являющегося одновременно ответственным существованием, т.е. существованием, за которое человек отдает себе отчет и готов держать ответ. Ясно, что такой образ мира может быть только утопическим. В этом смысле всякая философия есть утопия, она есть утопия не тогда только, когда она создает утопии наподобие знаменитого государства Платона, а намного раньше, когда она формулирует свои основоположения, говоря, что бытие есть, а небытия нет, что добродетель есть знание, что я мыслю, следовательно, я существую, что наряду с феноменальным миром есть мир ноуменальный, что мир есть воля и т.д. – основоположения, по отношению к которым утопии в узком (собственном) смысле слова являются лишь следствиями, к тому же не всегда и не всеми явно формулируемыми. Допустимо такое вполне поддающееся аргументации предположение, которое может претендовать как минимум на статус научной гипотезы: философии потому были столь различны и в различиях этих соразмерны друг другу, что каждая из них создавала свою предельно обобщенную теоретико-практическую утопию мира и по той же самой причине каждая из этих утопий мыслила себя в качестве единственно истинной. Утопия не может быть иной. В этом смысле утопизм как специфическую исторически возникшую в Новое время форму общественного сознания вполне можно интерпретировать как отпочковавшуюся от философии (наверное, не от одной философии и какую-то роль здесь несомненно играла религия).

«Марксизм и утопизм» – одна из немногих философских книг последнего времени, которая вызвала интерес также за пределами профессиональных кругов, получила отзвук в СМИ. Я, например, читал несколько критических отзывов на нее в коммунистической прессе. Они были выдержаны в партийно-эротических терминах («предал» марксизм, «изменил» убеждениям), схожие позиции заняли и некоторые наши коллеги из ученой среды. В этой связи мне хотелось бы сделать два замечания. Во-первых, нравственная позиция того или иного автора (именно как автора) прямо и исключительно связана с качеством предлагаемого им для публики текста. Что касается «Марксизма и утопизма», то никто не может поставить, да и не ставит под сомнение его профессиональный уровень, аргументированность суждений, точность материала и т.д. Во всяком случае, совершенно несомненно, что научный уровень этой книги ничуть не ниже уровня тех книг того же автора, за отступление от которых его теперь упрекают. Во-вторых, русская философия всегда была и до настоящего времени остается публицистичной и словоохотливой. Она в отличие, например, от немецкой философии не сформировала свою собственную сферу автономного существования. Ее всегда можно обвинить в какой-либо конъюнктурности. Подобно тому, как сегодня некоторых наших авторов упрекают в том, что они приспосабливаются к новым социально-политическим реалиям, так, между прочим, можно было бы некоторых монархиствующих философов русского зарубежья упрекать за то, что они остались глухи к новым историческим веяниям. Я не хочу сказать, что философ не несет ответственности за политико-конъюнктурное обрамление своих трудов, их публицистическую направленность. Моя мысль иная: нам, учитывая именно специфику русского философствования, надо научиться видеть теоретическую основу философских текстов, отделять в них философско-научное содержание от конъюнктурного. Чтобы у нас не получалось так, что лет тридцать назад мы не знали никакого Соловьева, а сейчас не знаем никакого Чернышевского.

В.М. Межуев

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 17.12.1933, МГУ – 1956, к.ф.н – 1971 (Марксистский историзм и понятие культуры), д.ф.н. – 1984 (Теория культуры в историческом материализме).>

Название книги Т.И. Ойзермана, на мой взгляд, совершенно точно определяет главную тему возможного сегодня разговора о марксизме. Он может касаться разных проблем марксистской теории, но в любом случае должен ответить на следующий вопрос: чем все-таки является марксизм – утопией, не имеющей ничего общего с реальностью, или наукой, содержащей в себе элемент объективной истины об истории и обществе? В критической литературе о Марксе обвинение его в утопизме – пожалуй, наиболее распространенное. Проделанный Марксом научный анализ современного ему общества перечеркивается в глазах его критиков якобы совершенно ненаучной проповедью коммунистической утопии.

Т.И. Ойзерман далек от мысли вывести марксизм за пределы критики. Иное дело, что критика эта должна, по его мнению, руководствоваться не субъективными пристрастиями критикующего лица, не существующей на данный момент политической конъюнктурой, а быть во всех отношениях научной, учитывать постоянно обновляющийся исторический опыт человечества, те новые условия и обстоятельства, которые сложились в мире к настоящему времени. Книгу Т.И. Ойзермана можно назвать, с этой точки зрения, опытом научной критики марксизма, не отрицающей в целом его научной ценности, но в то же время признающей историческую относительность, а то и утопичность ряда содержащихся в нем положений и выводов.

Задачей такой критики, как считает Т.И. Ойзерман, является различение в марксизме его научного и утопического содержания. Наличие последнего объясняется как генетическими связями марксизма с утопическим социализмом, так и причинами внутреннего порядка. Именно утопическим элементам марксизма автор книги уделяет наибольшее внимание, что вполне объяснимо после многих лет господства у нас тезиса о том, что учение Маркса верно, а потому и всесильно во всех своих пунктах.

Вопрос, который, естественно, встает при чтении книги, – что, собственно, ее автор называет марксизмом? Учение ли самого Маркса и Энгельса или то широкое и весьма влиятельное в XX столетии направление философской и общественно-политической мысли, которое включает в себя разные, порой конфликтующие между собой марксистские школы и течения? Существует, например, западный и русский марксизм, каждый из которых внутри себя не столь однороден, как это может показаться на первый взгляд. История русского марксизма, например, не исчерпывается одним В.И. Лениным, включает в себя теоретиков легального, социал-демократического, советского марксизма.

Т.И. Ойзерман предлагает называть марксизмом определенную совокупность идей, включающую в себя материализм в сочетании с диалектикой, материалистическое понимание истории, трудовую теорию прибавочной стоимости, теорию классов и классовой борьбы, анализ противоречий капитализма, учение о пролетарской революции и диктатуре пролетариата, социалистическое и коммунистическое видение будущего. Весь этот набор присутствует и в книге. Признавая выдающуюся роль марксизма в истории философской мысли, усматривая в диалектическом и историческом материализме одну из вершинных точек этой истории, Т.И. Ойзерман, как мне показалось, склонен трактовать другие части марксизма, особенно ту, которая связана с социалистическим учением, как во многом утопические и утратившие свое научное значение. Здесь, конечно, есть о чем поспорить. Но прежде чем перейти к этой наиболее важной для автора теме книги, остановимся на вопросе, с которого она начинается – является ли марксизм идеологией? Учитывая, что долгое время марксизм существовал у нас в качестве не только партийной, но и государственной идеологии, постановка такого вопроса представляется вполне оправданной.

Отношение к идеологии в наше время, конечно, отличается от того, каким оно было во времена Маркса и Энгельса. Оно уже не несет в себе прежнего негативистского смысла, отрицавшего право на существование всего, что не является наукой. Но этим еще не снимается принципиальное отличие науки от идеологии. Западные и русские марксисты, реабилитировавшие понятие идеологии применительно к марксизму, проблему соотношения науки и идеологии, на мой взгляд, не решили, а попросту обошли, закамуфлировав ее понятием «научная идеология». Для самого Маркса такое словосочетание столь же неприемлемо, как, например, выражения типа «народное государство», «казарменный коммунизм» и пр. Идеология несовместима с наукой хотя бы потому, что, будучи классовым сознанием, лишена достоинства «всеобщего знания».

Маркс, разумеется, не отрицал важной роли идеологии в истории, ее обратного и порой положительного воздействия на общественную жизнь, ее практической необходимости и даже пользы для определенных общественных классов. Исключением для него является только пролетариат, который, будучи не просто классом, но провозвестником будущего бесклассового общества, обязан мыслить всеобщим образом, т.е. научно. Соотношение науки и идеологии понимается им, следовательно, не только как гносеологическая проблема, отделяющая истинное знание от ложного, но и как социологическая, раскрывающая коренную противоположность пролетарского и буржуазного сознания. Что же предопределило неудачу этой главной претензии марксизма – быть не идеологией, а наукой?

Причину, несомненно, следует искать в самом марксизме, попытавшемся сочетать несочетаемое – научность и классовость, истину с интересом, пусть и пролетарским. В попытке поставить науку на службу интересам пролетариата, создать нечто вроде «пролетарской науки» заключалось то исходное противоречие, которое, как считает Т.И. Ойзерман, было затем преодолено развитием марксизма, а, на мой взгляд, сыграло роковую роль в его истории. Синтеза научности и классовости не получилось. Тесная связь марксизма с рабочим движением и пролетарскими партиями имела обратной стороной постепенную утрату им связи с наукой, что и стало, вопреки намерению его творцов, причиной его последующего превращения в идеологию.

За вопросом о соотношении науки и идеологии скрывается не менее важный вопрос о соотношении науки и политики. Идеология всегда находится на службе политики, тогда как наука в основе своей все же независима от нее, свободна в своих выводах и обобщениях. Маркс был все же больше ученым, чем политиком, тогда как его последователи, особенно в России, были больше политиками, чем учеными. В их деятельности политические интересы часто перевешивали доводы науки, а то и прямо расходились с ними.

Отделить Маркса-ученого от Маркса-политика и идеолога, конечно, трудно, но только так можно провести границу между тем, что в его учении от науки, а что от утопии. Эта граница исчезает, когда учение в целом объявляют идеологией, ибо любая идеология (включая идеологию либеральную, консервативную и пр.) по своему происхождению утопична, склонна к абсолютизации своих идей.

Наличие утопизма в воззрениях Маркса и Энгельса Т.И. Ойзерман усматривает прежде всего в данном ими слишком оптимистическом прогнозе близкого краха капитализма, в недоучете реальных возможностей его дальнейшего развития. За доказательство приближающейся смерти капитализма они поспешили выдать то, что в действительности оказалось лишь симптомом его незрелости и просто молодости. Констатация верная, но ошибка в сроках – следствие, на мой взгляд, все же не утопии, а относительности любого прогноза, ограниченного рамками своего времени. Утопией можно было бы, видимо, считать не ошибочно названную дату предполагаемого конца капитализма, а саму идею такого конца. Но, как я понял, Т.И. Ойзерман не считает эту идею утопической. Не считаю эту идею утопией и я. Из этого для меня следует, что утопией во взглядах Маркса и Энгельса является не неприятие ими капитализма и предвидение его неизбежного конца, а их вера в способность революционных масс своими силовыми действиями приблизить и ускорить этот конец, т.е. их вера в революцию. Утопична не критика капитализма сама по себе, устанавливающая теоретически мыслимые пределы его земного существования, а стремление придать этой критике характер революционного действия. Критика вполне совместима с научностью, желание насильственно изменить ход истории всегда утопично. Маркс и Энгельс, если и были утопистами, то в качестве именно революционеров, радикально мыслящих политиков. В этом качестве они и стали особенно дороги русским марксистам. Маркс и Энгельс для них – прежде всего глашатаи надвигающейся пролетарской революции, неизбежность которой они считали главным выводом из их учения.

Для уяснения связи творцов марксизма с утопизмом вопрос об их отношении к революции – очевидно, основной.

Прослеживая эволюцию взглядов Маркса и Энгельса на революцию, Т.И. Ойзерман приходит к выводу, что мысль о необходимости пролетарской революции сформировалась у них под впечатлением картины бедственного и все более ухудшающего положения рабочего класса в странах современного им капитализма – прежде всего в Англии. Хорошо известная из «Капитала» идея «абсолютного и относительного обнищания пролетариата», уже в конце XIX в. обнаружившая свою фактическую и теоретическую несостоятельность, стала для Маркса, как считает Теодор Ильич, важнейшим политическим аргументом в пользу такой необходимости. Революция нужна не потому, что производительные силы при капитализме перестали развиваться, а накопление капитала стало сокращаться, а потому, что рост капиталов сопровождается ростом нищеты трудящегося населения, ставящим его на грань катастрофы, практически голодного вымирания. Спасением от катастрофы может быть только пролетарская революция. Подобное обоснование ее необходимости, конечно, легко оспаривается по нынешним временам.

В заслугу Марксу и Энгельсу в зрелый период их жизни Т.И. Ойзерман ставит высказанное ими предположение о возможности при благоприятных условиях завоевания рабочим классом политической власти не революционным, а мирным путем – посредством участия в демократических выборах. Демократия с ее всеобщим избирательным правом и парламентаризмом уже в границах буржуазного общества может быть использована для социалистических преобразований – идея, давшая начало «демократическому социализму», ставшему программной установкой многих современных социал-демократических партий. Главу о революции Т.И. Ойзерман заканчивает своеобразным апофеозом в честь современной социал-демократии на Западе, отказавшейся от революционных методов ведения политической борьбы и вставшей на путь социалистических преобразований в рамках самого капиталистического общества. Идею насильственного овладения рабочими государственной властью, коль скоро она уже существует в демократической форме, он относит к безусловно утопическим. Насилие оправдано в борьбе с тиранией, но не там, где демократия уже победила.

Здесь напрашивается следующий вывод: последней революцией, имеющей хоть какой-то исторический смысл, может быть только буржуазно-демократическая революция. Революция оправдана лишь как способ перехода от деспотии (абсолютистской или самодержавной) к демократии, после чего наступает время мирного, эволюционного развития. Любая попытка социального реформирования революционным путем в этих условиях и есть самая большая утопия. Если вначале Маркс и Энгельс и считали, что политическая демократия может быть завоевана в полной мере только в результате пролетарской революции, то затем они пришли к выводу, что и в своей буржуазной форме она может стать методом решения встающих перед обществом социальных проблем, включая переход к социализму. Подобный вывод, по мнению Т.И. Ойзермана, не был понят и принят Лениным и большевиками, что стало причиной разыгравшейся в России трагедии, окончившейся сначала гибелью демократии, а затем и крахом «реального социализма».

Вывод этот ставит, однако, под сомнение правомерность осуществленной большевиками Октябрьской революции. Как в таком случае относиться к ней – как к ошибке (или злому умыслу) большевиков или как к тому, чего нельзя было предотвратить никакими силами? В книге об этом прямо не сказано, но такой вопрос неизбежно напрашивается. Попробую высказать свое мнение на этот счет. Вопрос, видимо, в том, являлся ли Октябрь действительно пролетарской и социалистической революцией или был ею только по названию, данному ему большевиками?

Русская революция, определившая собой лицо XX века в России, началась, как известно, не в Октябре и осуществлялась силами не одних только большевиков. За 12 лет, начиная с 1905 года, в России произошло три революции, из которых первая закончилась поражением. Февраль дал победу умеренно-революционным силам, Октябрь – радикальным. Он лишь довел до конца революционный процесс, начатый в Феврале. Революция в своем движении как бы описывает полную дугу от короткой «демократической увертюры» (термин Питирима Сорокина) до грозного финала однопартийной диктатуры. Таков закон любой революции. Здесь некого винить, кроме самой революции. Раз она случилась, все остальное неизбежно. Не большевики, а начавшаяся в России революция предрешила такой финал. Н.А. Бердяев был прав, когда писал, что большевики были не творцами, а орудием революции, которая всегда идет до конца.

Отсюда следует, что Октябрь был не новой революцией, а своеобразным продолжением уже свершившейся. Хотя большевики и думали (искренне или лицемерно), что открывают собой эпоху перехода человечества от капитализма к социализму, в действительности они решали совсем другую задачу – перехода России от традиционного общества к современному (или индустриальному), т.е. задачу его модернизации. В европейских странах эта задача решалась, как правило, на этапе капитализма. В России, по мысли Ленина, она должна быть решена в так называемый переходный период, отделяющий социалистическую революцию от самого социализма. Сначала, говорил Ленин, цивилизуемся, а уже затем построим социализм. Это еще не социализм, но уже и не капитализм, хотя сам Ленин допускал наличие в этот период элементов рыночной экономики и государственного капитализма (нэп). После Ленина большевики предпочли, однако, иную модель модернизации – без рынка и без демократии. Они первыми встали на путь нелиберальной и нерыночной, хотя и ускоренной модернизации. В результате Россия смогла осуществить прорыв в индустриальное общество, достигнув уровня технологического развития, сравнимого с западным. Если кто скажет, что такой прорыв мог осуществиться и без большевиков, сильно ошибется. Модернизировать многонациональную страну с не сложившимся гражданским обществом и отсутствием развитого среднего класса по либеральному образцу, сохранив при этом ее территориальную целостность и государственный суверенитет, вряд ли возможно. Нельзя назвать победу большевиков ни случайной, ни напрасной. Никто больше их не сделал для модернизации страны, пусть и недемократическими средствами, в режиме традиционной для России мобилизационной экономики. В эпоху постиндустриализма предложенная ими модель модернизации исчерпала себя, но для России начала XX в. она была, очевидно, единственно возможной. Пусть это звучит несколько парадоксально, но наш социализм и был капитализмом по-русски, т.е. капитализмом по своему технологическому содержанию и этатизмом по способу его формирования. В XX в. модернизация отнюдь не везде и не всегда осуществлялась демократическими средствами. И разве сегодня, когда, казалось бы, с социализмом и марксизмом покончено, большевистская вера в централизованную власть, в так называемую властную вертикаль не возрождается с новой силой? Разве не говорит это о том, что буржуазно-демократическая революция в России все еще не завершилась, не стала до конца ни буржуазной, ни демократической, что мы до сих пор живем в фазе революционных (буржуазно-демократических) изменений и преобразований, начатых когда-то Февралем?

Только в таком контексте можно понять и объяснить явление Октября. Он был всего лишь эпизодом, пусть и очень значительным, в той реальной, по существу буржуазной, революции, которая разыгралась в России с начала века и которая в силу обстоятельств была вынуждена свернуть на проторенный путь государственного патернализма.

Говорю об этом не с целью оправдания большевистского террора, всех тех эксцессов и крайних проявлений насилия, которые сопровождают любую революцию. Вообще о революции, в том числе буржуазной, нельзя судить с моральной точки зрения, обвинять ее в жестокости и негуманности. Революция по природе своей – действие не правовое и моральное, а силовое.

Но вот что важно: крайности и жестокости Октября, объяснимые неготовностью России к буржуазно-демократическим преобразованиям (она и сейчас во многом не готова к ним), менее всего можно поставить в вину марксизму и социалистической идее. Судьба марксизма в России, превратившая его в ненавидимую многими официальную идеологию, объясняется не его противоречиями и изъянами, которые в нем, конечно, были, а тем, как он был использован большевиками. Пытаясь обосновать с его помощью пролетарский и социалистический характер осуществленной ими революции, для чего не было никаких аргументов ни в самой теории, ни в действительности, они превратили его в карикатуру на самого себя, исказили содержащееся в нем видение будущего. Это касается как вопросов государственного устройства в период так называемой «диктатуры пролетариата», так и понимания общей природы социалистического строя. Вот почему с особым интересом читаются те главы книги Т.И. Ойзермана, которые посвящены взглядам Маркса и Энгельса как раз по этим вопросам.

По версии Т.И. Ойзермана, эти взгляды претерпели в течение жизни их авторов существенную эволюцию, причем в сторону смягчения, ослабления свойственного им вначале революционного духа. В период своей творческой зрелости Маркс и Энгельс – менее революционно настроенные мыслители, чем в молодости, более привержены демократическому пути развития. Пройти до конца дистанцию, отделяющую демократию от революции, они так и не смогли, что стало причиной определенной противоречивости и непоследовательности в их высказываниях и утверждениях. Восприняв, например, от бабувистов и бланкистов понятие «диктатуры пролетариата», Маркс и Энгельс истолковали его в отличие от них не только как насильственное подавление одного класса другим, что по сути является зеркальным отражением буржуазной диктатуры (примером чего для них был бонапартизм), но и как завоевание рабочим классом самой широкой политической демократии. «Диктатура пролетариата», в их представлении, тем и отличается от диктатуры буржуазии, что, будучи властью большинства, не нуждается в диктаторском режиме с его репрессивно-бюрократическим и военным аппаратом подавления, строится на основе всеобщего избирательного права, разделения властей, равенства всех перед законом, гражданских и политических свобод. Само это понятие наполнялось у них демократическим содержанием, отличающим его от понятия «буржуазная демократия» лишь более широким пониманием демократических принципов и законов. Впоследствии многие западные марксисты, как и все социалистическое движение на Западе, вообще откажется от идеи диктатуры пролетариата, предпочтя ему идею демократического – правового и социального – государства.

Не то в России. В интерпретации Ленина диктатура пролетариата – не только главное в марксизме, но идея с упором не столько на пролетариат, сколько на диктатуру. Родившиеся в период первой революции Советы, мыслившиеся первоначально как будущая форма государственной власти трудящихся, постепенно уступят свое место диктатуре партии, подмявшей под себя на практике и Советы. Диктатура пролетариата оказалась в итоге властью даже не класса, а партии, никем, естественно, не избираемой во власть и потому осуществляющей ее сугубо диктаторскими методами. По существу, партия подменила собой государство, а внутрипартийная дисциплина с ее принципом «демократического централизма» и идеологическим монизмом стала нормой всей общественной и политической жизни. Это и было главным политическим открытием ленинизма и большевизма – чем-то принципиально новым, небывалым во всей предшествующей истории политической мысли. Ничего общего с марксизмом это открытие не имело.

Обо всем этом подробно и обстоятельно говорится и в книге Т.И. Ойзермана. Сказанное им можно подытожить следующим образом: перейти к социализму путем насильственного завоевания власти, посредством партийной или какой-либо иной диктатуры, практически невозможно. Результат будет прямо противоположным. В той мере, в какой марксисты сохраняют веру в возможность изменения общественного строя и перехода к социализму революционными и диктаторскими методами, они остаются утопистами или, как в России, решают совершенно другую задачу. Вопрос, следовательно, в том, как перейти к социализму демократическим путем, т.е. без всякой диктатуры и насилия. Или сама идея такого перехода является утопией?

Здесь мы подходим к главному. Разговоры о завоевании власти рабочим классом революционным или мирным путем, о том, какой может и должна быть эта власть, теряют смысл, если то, во имя чего она берется, является ложной задачей. Если социализм (тем более коммунизм) так и остался утопической идеей, то и весь марксизм следует считать чистой утопией. Книга заканчивается главой о марксистском понимании социализма, но я сделал бы ее первой, поскольку от того, как понимается социализм, зависит и все остальное.

Пытаясь разобраться в сути и смысле социалистической идеи, необходимо прежде всего освободить ее от тех идеологических наслоений, которые во многом были продиктованы нашим недавним прошлым, в частности, сталинским мифом о «победившем социализме». Через двенадцать лет после смерти Ленина Сталин объявил социализм «в основном» построенным, выдав за него систему полуфеодального принуждения к труду и государственного насилия над личностью. Идея была отождествлена с реальностью. Социализм был приравнен к его сталинистской версии, и с тех пор воспринимается многими – как противниками социализма, так и его защитниками – как синоним сталинизма. Те и другие свято верят, что жили при социализме, что никаким другим он быть не может.

За вычетом идеологических привнесений в теорию социализма, порожденных российской действительностью, остается, однако, вопрос, прямо относящийся к нашей теме – о понимании социализма в самом марксизме. Переходя к нему, необходимо предварительно подчеркнуть, что марксистская версия социализма – не единственная в истории социалистической мысли. От других она отличается, на мой взгляд, двумя особенностями – стремлением соединить идею социализма с наукой, с одной стороны, и с рабочим движением – с другой. В марксизме социализм предстал как бы в двух обличиях – научном и пролетарском. Но именно эти обличия оказались плохо совместимыми друг с другом. Пролетарский социализм мало походил на науку, тогда как научный социализм – на пролетарскую идеологию. Попытка марксизма сочетать то и другое была, наверное, одной из самых серьезных его неудач.

Но, прежде всего, о термине «социализм». В книге Т.И. Ойзермана этот термин трактуется, как мне показалось, в духе традиции, идущей от русского марксизма. Маркс, как известно, предпочитал называть себя не социалистом, а коммунистом. В «Манифесте Коммунистической партии» он вместе с Энгельсом подверг критике все известные к тому времени разновидности социалистического сознания. Коммунизм же для них – синоним рабочего движения в его наиболее зрелой фазе развития. Поэтому партия, называющая себя коммунистической, – это интернациональная партия «пролетариев всех стран», лучше других партий знающая условия и цели мирового пролетарского движения. Впоследствии Энгельс введет в оборот термин «научный социализм», понимая под ним теоретическую сторону коммунистического движения, систему воззрений коммунистов на ход мировой истории. Научный социализм для него – название не партии или движения, а учения, базирующегося на таких открытиях Маркса, как материалистическое понимание истории и трудовая теория прибавочной стоимости. Во всяком случае, для Маркса и Энгельса социализм – не первая фаза коммунизма, не особое общественное состояние, как у нас принято считать, а именно система взглядов на развитие общества и человека. В «Критике Готской программы» Маркс говорит о двух фазах – низшей и высшей – коммунизма, но не называет первую из них социализмом. Социализм относится к коммунизму как теория к практике, мысль к действию, идея к реальности. В плане теории нет, поэтому, смысла противопоставлять их друг другу, хотя люди, называющие себя социалистами и коммунистами, разошлись между собой в политической практике XX века. Поэтому и мы будем понимать под социализмом прежде всего теорию, как бы ее ни называть – «научным социализмом» или «научным коммунизмом». Обсуждению подлежит лишь то, в какой мере эта теория является действительно научной.

С какими бы планами и прожектами ни связывалась в прошлом социалистическая идея – а в ней, естественно, было много надуманного, фантастического и даже реакционного, несущего на себе печать неизжитой патриархальщины, – она явилась концентрированным выражением тех претензий, которые можно предъявить западной цивилизации, как она сформировалась в Новое время, со стороны европейской культуры. В отличие от цивилизации, сделавшей своей целью свободу и благо частного лица, принципом существования культуры в ее классических образцах явилась творчески реализующая себя личность, свободная индивидуальность. Если цивилизация с ее прогрессирующим разделением труда делит человека, приравнивает его к части, то культура как бы сохраняет и воспроизводит (пусть только на духовном уровне) целостность, уникальность и неповторимость человеческого лица, его индивидуальность. С позиции этой индивидуальности и ведется в социалистических учениях критика цивилизации, которая достигает на этапе капитализма своего наивысшего развития.

В истоке социалистической идеи лежит, следовательно, гуманистическая установка европейской культуры, о чем в книге Т.И. Ойзермана сказано достаточно подробно и убедительно. Первые утописты (Томас Мор, например) недаром почитаются и как выдающиеся гуманисты своего времени. Ранний Маркс с полным на то основанием мог назвать коммунизм «реальным, или практическим, гуманизмом». Но отсюда следует, что своим появлением на свет социалистическая (или коммунистическая) идея обязана не только бедственному положению рабочего класса, но и четко обозначившемуся в буржуазном обществе разрыву между существованием человека в культуре (как свободной индивидуальности) и его существованием в цивилизации (как частного лица). Социализм и возник в истории мысли в результате осознания этого разрыва и стремления его преодолеть в пользу культуры.

Понятно, что своими корнями подобная идея уходит в образ жизни и менталитет того общественного слоя, который связан с «всеобщим трудом» и получил на Западе название интеллектуалов.

Интеллект, творчество и культура, люди, представляющие их, никогда не примирятся с властью над ними не только государства, но и денежного богатства. Не о том речь, что они за бедность, а о том, что деньги для них – не цель и не побудительный мотив их творчества. Деньги могут служить творчеству и культуре, но не властвовать над ними, ибо там, где они – власть, творчество и подлинная культура кончаются. Но только такую власть социализм и призван был оспорить (подобно тому, как либерализм отрицает всевластие государства). И как либерализм означает не уничтожение государства, а лишь его перевод в правовое пространство, так и социализм, вопреки его революционной версии, не обязательно означает отмену денег и рыночной экономики, а ставит своей целью максимально возможное на данный момент расширение пространства («царства») свободы, находящееся «по ту сторону» экономической необходимости. Это пространство можно назвать пространством культуры.

На одном лишь политическом и экономическом пространстве социализм явно проигрывает по сравнению с другими общественными теориями.

Социалистическое видение будущего исходило из перспективы создания не какой-то новой и ни на что не похожей экономической и политической реальности, а совершенной другой реальности, выходящей за пределы первых двух, полностью не укладывающейся в них. В своем марксистском варианте социализм претендовал не на продолжение, а на критику политэкономического мышления (вспомним хотя бы подзаголовок «Капитала» – критика политической экономии) и «юридического мировоззрения» в качестве базовых общественных дисциплин. И критиковались они в марксизме с позиции не экономической и правовой науки, а учения, базирующегося на иных, чем экономика и право, теоретических основаниях. Эти основания, на мой взгляд, лежат в сфере культуры, понимаемой как сфера свободного труда и общения, или, говоря, словами Маркса, как «культивирование всех свойств общественного человека и производство его как человека с возможно более богатыми свойствами и связями, а потому и потребностями – производство человека как возможно более целостного и универсального продукта общества...»[2]. Культура, с этой точки зрения, – тоже производство, но особого рода, которое можно определить как производство человеком себя «во всей своей целостности», или как его самопроизводство в качестве свободной индивидуальности, реально владеющей всем общественным богатством и сознательно строящей свои отношения с другими людьми.

В этом пункте мое понимание научного социализма расходится с общепринятым. Обычно его трактуют как экономическую и политическую теорию, справедливо полагая, что в качестве таковой он не дотягивает до уровня полноценной науки.

Критикуя социалистическую теорию с позиции экономической и политической науки, часто забывают, что сама эта теория возникла как критика этих наук с позиции культуры. В самом общем виде социализм и есть идея общества, живущего по законам культуры, отдающего им приоритет перед экономическими и политическими законами. В соотношении «экономика – политика – культура» он ставит культуру на первое место, делает ее базисом общества, подчиняя ему все остальные отношения, институты и учреждения. Научный социализм можно назвать в этом смысле не политической или экономической, а гуманистической, или, говоря современным языком, культурологической теорией. Я и раньше писал о том, что понятия «коммунизм» и «культура» у Маркса (как и у Ленина в его теории культурной революции) практически совпадают. Не о том речь, что до коммунизма не было культуры, а о том, что именно культура содержит в себе исчерпывающее объяснение того, чем был для Маркса коммунизм, что он понимал под ним. Трактовать научный социализм не как политическую и экономическую теорию, а как, прежде всего, теорию культуры, покажется кому-то, возможно, экстравагантной идеей, но только так, я думаю, можно объяснить смысл и других основополагающих категорий этого учения – общественной собственности, свободного времени, всеобщего труда, социального равенства, всестороннего развития индивидов, свободной индивидуальности и пр. Все они описывают основные параметры существования и поведения человека в сфере культуры, или в том, что Маркс называл «царством свободы», отличая его от «царства необходимости». В своей совокупности они выражают историческую тенденцию перехода общества не к свободной экономике (рыночной или какой-то другой), а к свободе от экономики, позволяющей человеку быть самим собой, т.е. таким, каким сделала его природа или он сам себя, т.е. независимым от навязанных ему обществом экономических функций и ролей.

Речь не идет об отрицании социализмом экономики, что действительно было бы утопией и весьма вредной, а об ином источнике экономического развития, лежащем за пределами материального производства и не сводимом лишь к непосредственному и разделенному труду рабочих. Капитализм хорошо знает этот источник и широко пользуется им, оказываясь именно в этом пункте в состоянии противоречия между создающей его производительной силой и его же производственными – рыночными и частнособственническими – отношениями. Источником роста капитала и одновременно усиливающегося противоречия внутри самого капиталистического производства становится наука. Вот на какое противоречие, сформулированное Марксом, не всегда обращают должное внимание. Это противоречие не вообще между наемным трудом и капиталом, пролетариями и работодателями, а между всеобщим (научным) трудом и капиталом. Капитализму, с этой точки зрения, следует бояться не рабочих, а людей интеллектуального (или умственного) труда, которые по самой своей природе существуют по иным законам, чем законы рыночной экономики. Но такие люди становятся опасными для капитализма, конечно, тогда, когда оказываются работающим большинством, по существу, новым производительным классом общества. Сегодня они образуют костяк того, что принято называть новым средним классом, в значительной своей части как раз и тяготеющим к социал-демократическим взглядам.

Само по себе существование науки, разумеется, недостаточно для перехода к социализму. Но там, где она становится главной производительной силой, сводя непосредственный труд рабочих «к минимуму», превращая его во «второстепенный момент производства», возникают и объективные предпосылки для такого перехода. Производство, в котором наука играет решающую роль, а соединение человека со знанием обретает значение его главного фактора, Маркс называл «научным производством» (отличая его от фабрично-заводского), а мы именуем сегодня постиндустриальным, информационным и пр. Проанализированная Марксом тенденция превращения капиталистического производства в производство научное содержала в себе иную версию перехода к социализму, чем та, которая обычно излагается в качестве марксистской – через классовую борьбу, революцию, диктатуру пролетариата, насильственную экспроприацию и пр. В отличие от последней – чисто политической – версии, которую сегодня, действительно, следует признать устаревшей и утопической, первая намного ближе к реальности и вполне заслуживает названия научной. Но и она не ограничивается сферой исключительно экономических отношений, усматривая источник, причину такого перехода в реальности, выходящей далеко за пределы этих отношений. То, что происходит с производством и человеком в связи с наукой, вряд ли можно проанализировать в одних лишь экономических понятиях и категориях.

На наших глазах рождается новый тип производительного работника, оперирующего не механическими орудиями труда, а сложной вычислительной техникой и информационными технологиями. Профессиональной характеристикой такого работника является его способность генерировать новое знание, внедрять в производство новые образцы, поставлять полезную информацию, повышающую конкурентоспособность предприятия на рынке. В лице такого работника мы также имеем дело с классом, но качественно иным, чем рабочий класс в его традиционном понимании. В отличие от последнего источником его дохода является не физическая рабочая сила, а полученное им образование, которое он затем превращает в средство производства нового знания, его расширенного воспроизводства. Хотя данный класс также непосредственно включен в процесс материального производства, причем в расширяющемся масштабе, его уже нельзя назвать экономическим классом в обычном смысле этого слова. Принадлежность к нему во многом определяется внеэкономическими факторами – наличием образования и определенных интеллектуальных способностей и умений.

Свою надежду на переход к новому обществу Маркс, как видно из его работ, связывал не только с ростом революционной активности пролетариата, но и с постепенным вытеснением физического труда умственным, с превращением последнего в главный фактор производства. И, как очевидно сегодня, надежда эта – никакая не утопия, а самая что ни на есть реальная тенденция современного общественного развития. Уже сейчас многие западные социологи характеризуют западное общество в его нынешнем виде как общество среднего класса. Только в наше время обнаруженная когда-то Марксом прямая связь между социалистическим видением будущего и интеллектуализацией человеческого труда, требующей прямого выхода в сферу образования и культуры, обрела характер непосредственно зримой связи, эмпирически констатируемой реальности.

Сказанное, как мне кажется, не сильно отличается от того, о чем пишет Т.И. Ойзерман. Он также оправдывает нежелание Маркса и Энгельса создавать политическую экономию социализма, справедливо полагая, что такая попытка лишь усилила бы элемент утопизма в их социалистических воззрениях. Но в то же время он объясняет это нежелание отсутствием соответствующих эмпирических данных, а не характером самой теории, пытающейся преодолеть односторонне экономический взгляд на природу социалистического общества. В этом пункте я придерживаюсь несколько иного взгляда.

Для Т.И. Ойзермана Маркс – утопист там, где противопоставляет капитализму общество без частной собственности, рынка и денег, в котором преодолено разделение труда, а все средства производства обобществлены в руках ассоциированных производителей. Если ограничиться этим, то автор книги, несомненно, прав, хотя я сомневаюсь, что именно в этом состояла у Маркса вся идея социализма и коммунизма. Маркс действительно довольно смутно представлял, кому при социализме будут принадлежать заводы и фабрики, земля с ее недрами, орудия материального производства, кто будет реально распоряжаться ими. В этих вопросах он предпочитал отделываться общими фразами о совместном владении ими со стороны то ли всего общества, то ли трудовых коллективов. Но это, как я думаю, не самое важное для него. Вот в чем он никогда не сомневался, так это в том, что производство, в котором наука становится главной производительной силой, «всеобщим условием труда», не может существовать и развиваться по законам капиталистической экономики. Наука, знание не может быть объектом чьей-то частной собственности. И в качестве главной производительной силы она не подлежит приватизации, по самой своей природе принадлежит каждому и потому всем. Частная собственность на средства материального производства не распространяется на воплощенное в них научное знание, что и отличает его от стоимости – сгустка абстрактного труда, измеряемого всего лишь рабочим временем. Можно приватизировать электростанцию, но нельзя приватизировать теорию электричества. Она, как и любое другое научное знание, принадлежит каждому. Но только в таком смысле можно говорить об общественной собственности. Маркс понимал под ней не коллективную (совместную) собственность всех на что-то (коллективной может быть и частная собственность), а собственность каждого, индивидуальную собственность на все, которая потому только и является общественной собственностью, собственностью всех. Т.И. Ойзерман также упоминает об индивидуальной (она же и общественная) собственности, которая, по мнению Маркса, должна придти на смену частной. Но почему-то он отказывается признать, что такой собственностью может быть только собственность на науку (и культуру в целом), которая не подлежит никакому дележу, в равной степени и в полном объеме принадлежит каждому. В этом смысле общественная собственность – не экономическая категория, а категория культуры. Она означает реальное присвоение каждым индивидом всего общественного богатства в его не вещественной или денежной, а культурной (или, как сказал бы Маркс, человеческой) форме, и не на рынке, на котором приобретается только частная собственность, а в процессе индивидуального образования и самообразования. Обеспечение каждому равного доступа к этому богатству и составляет собственную задачу социализма.

Так я понял Маркса и не вижу в том, что понял, честно говоря, ничего утопического. Маркс – ученый, когда утверждает, что будущее человечества, если оно состоится, за культурой. Только тогда, когда культура вступит в свои права, утвердит свой приоритет перед экономикой и политикой, начнется новая эпоха – уже не капиталистическая, а социалистическая или коммунистическая (дело, в конце концов, не в том, как ее называть). Когда и где это произойдет – покажет время, но другой альтернативы в истории пока не видно. Сейчас много пишут о наступлении эры постэкономической формации, о вхождении человечества в постиндустриальное общество с его глобальными информационными сетями и технологиями, о возрастающей роли образования и переносе центра общественной жизни из экономической во внеэкономическую – публичную, гражданскую, духовную – сферу, о приоритете экологии и культуры над всем остальным. Все это, на мой взгляд, – в копилку марксизма. Скажут, и вера в культуру – утопия, научно недоказуемая. Но в общественной науке заслуживающим внимания следует считать не только математически точное предсказание будущего, но и указание – с опорой, разумеется, на реальные факты – на то, что уже сегодня следует считать для себя необходимым ориентиром, чтобы это будущее вообще могло состояться. Иначе все разговоры о будущем, кроме тех, которые предсказывают конец всему или бесконечный status quo, следует признать утопическими. Маркс не мог, конечно, всего предвидеть и предсказать, оставался во многом в плену утопии, но в понимании общей логики и смысла исторического процесса он стоит на научной высоте не только своего, но и нашего времени. Тем он и интересен сегодня, что бы ни говорили нам о нем его многочисленные недоброжелатели.

Разумеется, это не все, о чем можно сказать в связи с новой книгой Т.И. Ойзермана. Но следует быть благодарным автору уже за то, что, написав ее, он дал замечательный повод для разговора на важную и до сих пор актуальную тему. Его книга заставляет внимательно отнестись к собственным представлениям о марксизме, в чем-то их существенно пересмотреть или уточнить, содержит многое такое, о чем раньше не знал или знал плохо.

В.Г. Федотова

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<К.ф.н. – 1968 (Информационный подход к анализу искусства), д.ф.н. – 1986 (Социальная обусловленность обществознания как методологическая проблема).>

Я считаю появление этой книги событием знаменательным и своевременным. Почему своевременным? Мне кажется, что в предшествующие годы радикального раскола эта книга не была бы воспринята адекватно. Скорее она была бы отнесена к числу книг, которые принадлежат слишком ревностным сторонникам марксизма, и это породило бы новую конфронтацию. Сейчас наше общество весьма спокойно для того, чтобы обсудить марксизм, а также судьбу его применения в России. И Теодор Ильич написал, на мой взгляд, выдающееся сочинение, которое позволяет на эту тему размышлять.

Я хотела бы выразить свое несогласие с В.С. Нерсесянцем по поводу того, что социализм по Марксу мог быть только таким, каким он и получился в нашей стране, и сказать это, конечно, с опорой на книгу Т.И. Ойзермана. Прежде всего, ни одна теория не может быть воплощена в реальность в чистом виде. Они не онтологизируются, есть какие-то процедуры применения теории. Во-вторых, мы прекрасно знаем, что марксизм в России и в других странах был использован в практических целях вопреки марксовскому положению, что его концепция будет пригодна для стран с наиболее развитым уровнем производительных сил. Напротив – она была принята в странах с менее развитыми производительными силами. Поэтому Маркса и марксизм я бы не стала разделять потому, что собственно марксизм и возник из разного прочтения Маркса. Маркса стали рассматривать с заказом на ускоренное развитие, на приспособление к ускоренной и даже насильственной модернизации. Те страны, в которых был не готов экономический потенциал для внедрения марксистской теории, хотели применить ее в целях ускорения своего экономического развития. Я вспоминаю роман А. Карпентьера «Превратности метода», в котором описан латиноамериканский диктатор, боявшийся свержения своего режима. Он приказал изъять из магазинов все книги, в которых упоминается слово «красное», включая книги про красных лехгорнских кур. Но когда ему показали «Капитал» Маркса и сказали, что не надо бояться слова «красный», а надо бояться «Капитала», он ответил: хотел бы я видеть того вагоновожатого, который свергнет меня с помощью этих квадратных уравнений. И вскоре диктатор пал потому, что именно революционный аспект марксистского учения оказал большое влияние на сторонников перемен.

С помощью Теодора Ильича мы хорошо теперь можем понять, что та периодизация истории, которая была дана Марксом, – рабовладение, феодализм и прочее, не явилась одной и той же для разных стран мира. Т.И. Ойзерман сопоставляет марксово понимание со взглядами Тойнби, который признавал феодализм, но считал, что он различен в Индии и России, наверное, совершенно иной в Европе. Мысль, что есть только одно прочтение марксизма, только одно применение марксизма, что марксизм полностью самоидентичен, даже сам Маркс настолько идентичен, что мы его можем отделить от марксизма, мне кажется наивной. Если бы мы с такой меркой подошли к Гегелю или Канту, то очень сильно бы удивились, что так можно трактовать.

Тем не менее, мы всецело полагаемся на то, что в России было воплощено именно это учение. Я думаю, тот способ применения марксизма, который воплощался у нас, был действительно российским способом, что корень, скорее, лежит не в самом марксизме, а в том, чтó в марксизме было привлекательно для российской ситуации. И я из обсуждаемой книги почерпнула очень глубокое обоснование того, что марксизм мог быть и другим. Он мог быть иначе прочитан потому, что в нем был большой потенциал социал-демократической версии, и только наш радикализм, наверное, привел к версии крайней, то есть к версии коммунистической.

Вообще, книга очень интересна многими постановками вопросов. На меня произвела впечатление не только трактовка перехода к посткапитализму, как говорит Теодор Ильич. Это очень важно, что он рассматривает марксизм как источник потенциальных возможностей перехода к посткапитализму, а не только к социализму, потому, что капитализм сам меняется. Если мы возьмем теорию справедливости Роулза, «справедливости как честности», то, по мнению его критиков, доведенная до предела эта либеральная теория, теория справедливости, становится теорией рыночного социализма. То есть происходит переделка самого капитализма, поэтому социал-демократия как бы участвует вот в этом переходе к посткапитализму, как и ряд других, не обязательно социал-демократических направлений. Влияние Маркса повсеместно – я, например, читала во французском журнале, как французские постмодернисты поклялись, что все они напишут книгу о Марксе. Лиотар, Делез, Деррида уже написали, но то, о чем я говорю, было 10 лет назад: они тогда выступили со своего рода манифестом о том, что все они вышли из Маркса и напишут свои работы о марксизме.

Что мне кажется самым важным в обсуждаемой книге? То, что Теодор Ильич продолжил замысел своей поразившей нас в советское время книги «Главные философские направления». Он тогда произвел буквально революцию в сознании людей потому, что от зацикленности на основном вопросе философии мы перешли к пониманию множества философских направлений и легитимности этого множества. Данная книга как раз показывает множество трактовок марксизма, легитимность этого множества потому, что все трактовки проецируются на разные социальные контексты, на разные персональные воплощения, на разные партийные идеи.

Мне хотелось бы сказать все же о том, чего мне не хватает в обсуждаемой работе. Пожалуй, одной вещи – это размышления на тему, почему учение XIX века оказалось столь значимым для XX века. Это проблема классической и неклассической составляющей самого марксизма, как об этом писал М.К. Мамардашвили: там, где речь идет о превращенных формах сознания, таких вещах, которые связаны с соотношением идеологии и утопии – здесь Маркс остается очень современным, очень неклассическим. Он – ученый XX века. Может быть, поэтому его учение и было применено.

Я хочу поблагодарить Теодора Ильича за то, что он защитил как бы наше прошлое, показав, что мы не были идиотами, которые внезапно поумнели, что мы были люди, которые работали с великим учением и что у этого учения был огромный потенциал взаимодействия с другими, что постсоветская философия показала свою исключительную способность, применяя марксистские навыки, работать и с феноменологией, с другими направлениями, и наши философы, мне кажется, не посрамили нашу страну, и книга Т.И. Ойзермана – доказательство этого.

В.С. Семенов

(доктор философских наук, Институт философии РАН)