Помоги проекту - поделись книгой:
За три месяца до приезда Буачидзе на заседании Софийского комитета партии решено было подыскать квартиру, по возможности вблизи Народного дома, чтобы она служила надежным прибежищем для товарищей из-за границы. Самым подходящим показался небольшой двухэтажный дом под черепичной крышей, со стенами, увитыми виноградом, на тихой и на редкость зеленой даже для Софии улице Веслец, 63. Владелец дома слыл добросовестным и честным человеком. В партии он официально не состоял, но был давнишним членом союза металлистов и много лет поддерживал близкие связи с тесняками.
Теперь, придя к Бончеву, вместе с порядком смущенным Ноем (денег у него не было ни гроша, и он стеснялся пользоваться гостеприимством совсем чужих людей, с которыми даже не мог толком объясниться), Данаилов спросил:
— Наш уговор в силе?
Бончев улыбнулся:
— Я на тебя, брат, обидеться хотел, подумал, не понравилось у меня или не доверяют. Идемте наверх, все давно готово.
Едва переступив порог этой светлой, с веселыми солнечными зайчиками на обоях комнаты, Ной почувствовал себя как дома. Он понял, что хозяева действительно рады незнакомому гостю и от души постарались, чтобы ему было хорошо. Хозяйка ничего не пожалела. Широкая деревянная кровать с резным национальным орнаментом была застлана красивым одеялом, обшитым тонкими кружевами. На стенке и полу — коврики домашней работы и на одном из них — доброе материнское наставление, вышитое гарусом: «Онаго, коего ты мразишь, другому да не правишь»[12]. В углу, подле окна, обращенного на восток, небольшой стол. Над кроватью и столом картины.
Условились, что другой член партийного комитета — Василь Мулетаров, имевший солидные связи в высших кругах, займется легализацией Буачидзе, подыщет для него подходящую работу. Покуда же Ной мог выходить только по вечерам, в сопровождении «связной» — работницы партийной типографии Цонки Христовой-Ганевой. На Цонку же возложили и заботу о питании Ноя. Завтрак и обед она обычно приносила от живших поблизости Мулетарова и доктора Исакова или из «коммуны» — столовой, помещавшейся во флигеле позади Народного дома. Содержали столовую в складчину постоянно стесненные в средствах партийные и профсоюзные работники. Продукты и домашние сладости заносила жена Данаилова. Позже спутниками Ноя по вечерним прогулкам стали столяр Баниглавов и металлист Слави Зидаров.
По давнишнему обычаю, с наступлением вечера жители Софии устремлялись на улицы — погулять, посидеть в «сладкарнице», в «пивнице». Особенно людно и шумно было в центре. Ной не любил этих мест. Его влекли к себе старинные парки. Там он дышал полной грудью, как у себя на родине.
Вынужденное безделье продолжалось недолго. Как-то вечером Тодор Данаилов повез Ноя к Димитрию Николаевичу Благоеву. Благоев в совершенстве владел русским языком, учился в Петербургском университете и еще в 1883–1884 годах создал одну из первых в России социал-демократических групп.
Димитрий Николаевич долго не отпускал Ноя, беседовал с ним подолгу, особенно подробно о том, какую позицию он занимает в отношении войны, как представляет себе разрешение национального вопроса, с какими работами Ленина успел познакомиться.
У Благоева Ной встретился и с одним из руководителей революционных профсоюзов товарищем Георги — Георгием Димитровым.
У Ноя и Георги сразу нашлось много общих интересов. Оказалось к тому же, что они родились в одном году — 1882 и даже в один и тот же день — 18 июня! Было и другое приятное совпадение. Оба двадцатилетними юношами вступили в революционное движение.
В ближайшее воскресенье Георги пригласил Ноя присоединиться ко многим тысячам жителей Софии, которые, захватив с собой еду на весь день, целыми семьями поднимаются на гору Витоша. Кто посильнее и понастойчивее, добирается до самых снежных вершин, чтобы в разгар лета поиграть в снежки. Другие, постарше, с удовольствием располагаются под сенью старых дубов, достают из заплечных мешков кашковал — добрый болгарский сыр, наполняют рюмки сливовой и с чувством поют:
В глубине ущелья, у скамейки, сделанной из ствола белой березы, Буачидзе остановился, радостно сказал:
— Спасибо, Георги, у меня такое чувство, будто сегодня конец недели, до утра понедельника я отпущен из училища и сейчас по хорошо знакомой тропе шагаю домой — в свое селение в горах. Если не за этим, так уж обязательно за следующим подъемом меня встретит кто-нибудь из младших братьев с горячей кукурузной лепешкой.
Еще один поворот, и друзьям открылась небольшая церковь, сложенная из каменных плит. У входа Ной заметил надпись «1259 год».
— Зайдем?
— Обязательно, — согласился Георги. — Как истинный болгарин, я в этом очень заинтересован. Но, вероятно, надо объяснить? Церковь на горе Витоша, в сущности, не такая уж древняя. Ваш знаменитый земляк философ Иоанэ Петрици и его сорок друзей, грузин-книжников, построили свой монастырь возле болгарского города Пловдива почти на два столетия раньше. Мы там еще побываем и отведаем черного вина из лоз, некогда привезенных с вашей родины и великолепно чувствующих себя в Болгарии. А церковь, на пороге которой мы беседуем, славна другим. Ее внутренние стены покрыты фресками, выполненными с неподражаемым мастерством. Специалисты считают, что из всех фресок, сохранившихся в монастырях и соборах Болгарии, эти самые удачные и самые ранние по времени.
В Софию возвращались вечером. Над снежными вершинами гор сияли крупные звезды, а город, как ни удивительно, открывался в густом тумане. Отовсюду доносились песни, и Ной снова, уже в который раз, отмечал огромное сходство грузинских и болгарских музыкальных мелодий. Тут же он с радостью вспомнил, что слова «родина» и «брат» одинаково произносят и имеют одинаковый смысл и в русском и в болгарском языках.
Болгарским революционерам удалось устроить Ноя, по паспорту все еще Калистрате Гурули, управляющим крупным имением во Фракийской долине, там, где ее рассекает река Марица. Солидное положение на время избавило Ноя от назойливого внимания полиции и заботе о хлебе.
За подписями Гуриели и Самбуа[13] Буачидзе публиковал статьи против «беспримерной войны народов», против того, чтобы в угоду буржуазии «изо дня в день десятки тысяч молодых, здоровых людей устилали своими трупами перевалы Карпат, поля Галиции, Франции, Малой Азии и кровью своей окрашивали воды Немана, Вислы, Сены…».
На собраниях болгарских рабочих в Пловдиве и в Бургасе, в беседах с крестьянами Буачидзе терпеливо разъяснял, почему народ не должен защищать «престол и отечество». Оружие, говорил он, надо направить против своей буржуазии.
Через руки Ноя проходили и транспорты с ленинской газетой «Социал-демократ». «Вероятно, вам будет интересно узнать, — сообщал Буачидзе Владимиру Ильичу, — что «Социал-демократ» для болгарских и румынских товарищей является путеводной звездой».
У Ленина возникало множество различных вопросов к своему посланцу. Отвечать на них Ною порой было довольно трудно. Болгарские революционеры вспоминают, что Ной нередко тайком отправлялся в Сербию и Румынию, проникал в Грецию. Буачидзе бывал в самых отдаленных уголках Балкан, особенно в период подготовки к созыву в Софии— февраль 1915 года — общебалканского социалистического митинга.
В одном из писем Ленину Буачидзе сообщал: «…Влияние германской с.-д. тут огромное, если не сказать больше, и этим объясняется, что буржуазная русофильская пресса кличет балканских товарищей «германофилами»… что же касается низов, вот куда бы я рекомендовал показаться всем позорно выжидающим «хвостистам» (простите за неудобное выражение «хвостизм») вроде Огеевых и Аксельродов; вот где им задали бы жару».
Строки из другого письма: «И если балканский пролетариат высоко и незапятнанно держит свое революционное социалистическое знамя, это прежде всего благодаря своему здоровому классовому инстинкту и политическому опыту».
Еще одна характеристика, впоследствии вполне подтвержденная историей: «Под лозунгом «мир» рабочие идут, но спросите любого из них, как он понимает борьбу за мир, и вы убедитесь, что это не мир, а война пролетариата против нынешнего порядка вещей». И далее: «Масса везде с нами, но из лидеров только на Благоева и Димитрова можем всегда и везде рассчитывать».
Как-то в Пловдиве Буачидзе раздобыл тележку и отправился за шестьдесят верст в Калофер. В час, когда соскользнувшее на заре с вечных снегов Стара-Планины солнце пестовало розы Казанлыка и фруктовые сады Калоферской долины, Ной добрался до места. Вот и огромные красно-черные камни, некогда сорвавшиеся с крутолобых вершин Большого Купена, а может быть, и с самого Юмрукчала[14]. На них, вблизи отчего дома с большим широким балконом и резными деревянными решетками на окнах, часами сидел, вбирая в себя очарование родной природы, думал, творил человек, которого Ною никогда не пришлось видеть. Но любил его Ной безгранично, перед мужеством и талантом его безмерно преклонялся. И сюда, в Калофер, Ной приехал единственно для того, чтобы побывать в доме, где родился и провел беспокойное детство великий болгарин, народный поэт и революционер Христо Ботев.
Из многих тысяч строк, написанных Ботевым, сейчас Ною прежде всего вспомнился короткий и звонкий, как военная команда, клич, брошенный Христо в последнем роковом бою с турками: «Бессмертен тот, кто свою жизнь отдал за свободу».
Ной подумал, что когда во главе Болгарии, наконец обретшей свободу, встанут друзья тесняки, на красно-черных камнях памятника Христо Ботеву будут высечены именно эти слова.
До глубокой ночи Ной бродил по Калоферу, и, наконец, он услышал то, что хотел, — любимую песню Ботева. Она неслась откуда-то снизу, с берега реки Гунджи, где не раз в воскресном коло[15] вместе с другими парнями и девушками бешено вертелся Христо. Слова песни Ной хорошо знал. Он вторил вполголоса:
Первую статью, написанную после возвращения из Калофера, Буачидзе начал, пожалуй, не совсем обычно: «Каждому человеку должны быть известны слова Христо Ботева: «Все угнетенные и трудовые люди, где бы они ни жили, — братья».
А болгарская полиция со все большим недоверием наблюдала за Калистрате Гурули — управляющим имением во Фракийской долине. При встречах господин весьма любезен и щедр, но застать его на месте чинам полиции удавалось слишком редко. Всё в разъездах. В Софии у главного почтамта Гурули арестовали. Снова поединок Ноя со следователями. Связи грузина Калистрате Гурули с партией тесняков не были доказаны. Но, чтобы избавить себя от дальнейших хлопот, софийская полиция выслала Буачидзе как «нежелательного» иностранца.
Впереди была Швейцария, встреча с Лениным.
…Пройдут два с лишним десятилетия. После прогремевшего на весь мир Лейпцигского процесса Георгий Димитров и Серго Орджоникидзе по пути в Кисловодск остановятся в Пятигорске. Они увидят небольшую синюю табличку — «Улица Ноя Буачидзе». Серго воскликнет:
— Ной был моим товарищем по школе, моим любимым другом!
Димитров немедля поправит:
— Серго, дорогой, он был нашим общим другом!..
В Женеве Ноя ждали старые друзья — Миха Цхакая и Нико Кикнадзе. «Старожилы» помогли снять крохотную — денег снова не было! — комнату на Рю де Клюз.
— Теперь ты, сынок, вполне устроен, — пошутил Цхакая. — Кормиться будешь, как все, в «каружке» — так Ленин окрестил нашу эмигрантскую столовую на улице Каруж. Ильич там столовался еще в 1908 году, когда приезжал в Швейцарию с паспортом финского повара. Обычное место встреч — русская библиотека Вячеслава Карпинского. Славный человек. О тебе наслышан…
— Миха, извините, я… — Буачидзе смутился. — Это не праздное любопытство: где живет Ленин? Он из Берна уехал?
— К Ильичу придется тебя повести. Ты сам просто не найдешь эту крохотную горную деревушку. Я и название ее не сразу запомнил — Со-рен-берг. Врачи предписали Надежде Константиновне переселиться в горы, болезнь у нее обострилась. Ильич очень волновался… Сейчас на поправку пошло.
Ленин весьма одобрительно отнесся к стремлению Буачидзе жить в Швейцарии не в качестве эмигранта, занятого только интересами своей далекой родины, но и работать на благо швейцарского народа. На гостеприимство простых людей, вместе с которыми Ной выполнял самые различные работы, он отвечал по-грузински щедрой дружбой.
«…Взялся было за изучение банковского дела, — писал как-то в 1916 году в Белогоры мнимый чиатурский горняк Калистрате Гурули (в Швейцарии Буачидзе также жил по паспорту Гурули). Я наивно полагал, что это занятие даст такой заработок, что возможно будет мне учиться. Мечта моя не осуществилась. Тогда я взялся за черные работы: стал служить в ресторане, работал на поле, научился косить. Вот на той неделе бросил косить: прошел сезон. Зарабатывал по пять франков в день, накопил, таким образом, около двухсот франков и теперь, как алчущий, принимаюсь за книги, за науку. Я здоров, бодр, энергия неиссякаемая, и уверен, что добьюсь своего».
Как бы ни складывалась жизнь, по ночам Ной обязательно часок-другой занимался, читал. В Соренберге Надежда Константиновна между делом открыла Ною простое и верное средство получать любую книгу в самой большой глуши:
— Пошлешь открытку в библиотеку с адресом и просьбой прислать такую-то книгу. Никто не спрашивает тебя ни о чем, никаких удостоверений, никаких поручительств о том, что ты книгу не зажилишь, — полная противоположность бюрократической Франции. Книжку, обернутую в папку, получаешь через два дня, бечевкой привязан билет, на одной его стороне надписан адрес запросившего, на другой — адрес библиотеки, пославшей книгу.
Осенью 1916 года Буачидзе почувствовал себя счастливцем. Он студент Женевского университета.
«Я выбрал социально-экономический факультет, — сообщал Самуил брату. — Наш факультет в смысле содержания и серьезности превосходит все другие… Имею 37 лекций в неделю. Обязательно, кроме русского и французского, еще два языка (английский, немецкий, итальянский или испанский — по выбору).
…Ты не смейся, если я скажу, если я убежден, что мне все-таки везет, в конечном счете везет… Мое положение тут было одно из лучших. Имел за один урок (математики) роскошный обед, им я был сыт 24 часа. На днях этот урок потерял (ученик уехал). Достал другой (девять уроков французского языка в месяц за 10 франков, но этого мало). Ничего: потерял — найду, найду — потеряю, потеряю — найду».
После переезда Ленина в Цюрих — на узкую крутую улочку Шпигельгассе, 12, в квартиру революционно настроенного сапожника Каммерера, — Ною видеться с Ильичем приходилось не так уж часто. И все-таки Ленин продолжал держать Буачидзе в курсе партийных дел, переписывался с ним[16], послал ему свои тезисы «Задачи левых циммервальдистов в швейцарской с.-д. партии». Кстати, к тому времени у Ноя завязались прочные связи с левыми социал-демократами Швейцарии.
Владимир Ильич особенно интересовался мнением Ноя по национальному вопросу, советовался с ним по кавказским делам. По просьбе Ленина Буачидзе через близких ему грузинских революционеров окольными и сложными путями раздобыл обстоятельную информацию о состоявшемся 4 октября 1915 года в Баку совещании закавказских большевистских организаций.
По существу, это была очень важная партийная конференция. Ее решения «о текущем моменте» и «об улучшении взаимоотношений между народами Кавказа», ее призыв готовиться к неизбежной гражданской войне отстаивали большевистские ленинские идеи и ленинскую тактику. Обнадеживающим было и то, что в состав избранного конференцией Кавказского бюро РСДРП вошли С. Г. Шаумян, Ф. Е. Махарадзе, И. Т. Фиолетов — видный руководитель рабочих-нефтяников, впоследствии один из двадцати шести бакинских комиссаров, зверски расстрелянных в 1918 году англичанами.
Сообщение о бакинской конференции, ее резолюции и «манифест», добытые Ноем, показались
Ленину крайне важными. Газета «Социал-демократ»[17] немедля выступила со статьей: «Нам сообщают, что с.-д. большевики выпустили от имени кавказских интернационалистов — русских, грузин, армян и татар — манифест, излагающий их точку зрения на войну. Документ стоит всецело на почве Манифеста ЦК РСДРП».
…Как-то в конце лета 1916 года Буачидзе и Цхакая отправились навестить Ильича и Надежду Константиновну, отдыхавших в недорогом альпийском пансионе Чудивизе во Флумзских горах. Неисправимый «прогулист» Ленин поднял всех на ранней заре, наказал надеть горные сапоги и увлек в лес за грибами. Увлекательному занятию предались с таким азартом, что не заметили, как пошел дождь и все основательно промокли. Ной развел костер, обсушились, закусили. Разговор зашел о личной жизни революционеров, об их праве на любовь, на семью. Буачидзе не выдержал, сказал, что где-то на Дальнем Севере России отбывает ссылку его невеста. Ильич отозвался: ему кажется, что он очень хорошо знает эту девушку, хотя никогда ее не видел. Добавил:
— Должно быть, вы ее очень любите, Ной… Мы с Надей попытаемся узнать о ее судьбе через моих сестер в России.
Покидая Швейцарию, Владимир Ильич предложил Ною Буачидзе задержаться в Женеве и взять на себя хлопоты, связанные с возвращением в Россию второй группы эмигрантов. На вокзале в Берне Ильич предупреждал Ноя: будьте архиосторожны, архисдержанны.
Предупреждение Ленина оказалось далеко не лишним.
Поезд, увозивший из Швейцарии Ильича и его единомышленников, отправился вскоре после полудня 27 марта 1917 года. Три часа спустя за Ноем Буачидзе прислал своего секретаря господин Роберт Гримм, национальный советник Швейцарии, лидер социалистической партии, редактор столичной газеты «Бернер тагвахт». Дело, видимо, было крайне важное. Господин национальный советник даже сделал несколько шагов навстречу Ною, указал ему рукой на кресло.
— Прошу, господин Гурули. Что будете пить, кофе, шоколад? Или рюмку коньяку?! У вас сегодня тяжелый день. Проводы… э… духовного пастыря. Я надеюсь, что господин Ленин покинул наш милый Берн в добром здоровье? В Петрограде его ждут колоссальные неприятности. Правительство России выдвигает против него обвинение в государственной измене. Законы военного времени… Ни за что нельзя… э… поручиться!
Буачидзе пожал плечами:
— Представьте, господин Гримм, цари из дома Романовых никогда не гарантировали русским революционерам безопасности и… — где-то в глубине чуть удлиненных коричневых глаз мелькнули и тут же погасли озорные огоньки, — прожиточного минимума.
Господин национальный советник сел.
— Милый друг, вы не подозреваете, как ваши слова облегчили мою задачу. Я все-таки прикажу подать шоколад… С господином министром Гофманом я имел приватный, совершенно дружеский разговор. Я забываю ваши темпераментные выпады против меня на собраниях молодых швейцарских интернационалистов.
— Что за неожиданная милость, господин национальный советник?
Гримм поднялся, пододвинул кресло и сел напротив Буачидзе.
— Поговорим как социалист с социалистом. Господин Ленин уехал, вы остались. Это есть хорошее доказательство вашего благоразумия и способности принимать самостоятельные решения. Я всегда подвергал критике крайнее пристрастие Ленина к дисциплине.
После недолгой паузы лидер швейцарских социалистов продолжал:
— В силу… э… некоторых особенностей военного времени нам стало известным содержание вашего письма к брату в давно покинутую вами Грузию.
Ной молчал, левой рукой теребя бороду. Так бывало всегда, когда он боялся вскипеть. С каким наслаждением он отхлестал бы сейчас господина национального советника по отвислым щекам! Напомнил бы ему, что лишь по крайней необходимости люди терпят военную цензуру. К сожалению, трогать Гримма нельзя, новой ссоры надо всячески избегать. Он, Ной, несет всю ответственность перед Центральным Комитетом за отъезд в Россию второй группы эмигрантов. Скорей бы уж!
— Из вашего письма, — не унимался Гримм, — легко заключить, что вы критически оцениваете свое положение в обществе. Именно поэтому я хотел бы вам напомнить поучительную карьеру мудрого Аристида Бриана. Он также начал с крайне левых взглядов, а заняв пост первого министра Франции, был уже почти реакционером. Бриан справедливо говорил нам, что до двадцати пяти лет каждый полноценный мужчина по-своему революционер, дуэлянт, заговорщик. Позднее приходит забота о чем-то более… э… жизненном! Вы, милый друг, вкусили достаточно революционных страстей, вас приговаривали к смертной казни, вы совершали какие-то непостижимые для ума европейца побеги… Предельно романтично и… вам почти тридцать пять лет. Вы кормитесь случайными уроками, счастливы, когда родители ученика дают вам возможность один раз в день сытно поесть. Два лета вы нанимались косить сено к нашим добрым швейцарским крестьянам.
— Это очень дурно для социалиста? — возможно спокойнее произнес Буачидзе.
— Не будем касаться этого вопроса так (абстрактно. Два года вы собирали деньги, чтобы поступить в Женевский университет. Счастье улыбнулось вам, вы студент социально-экономического факультета. Открывается широкое поприще, разумеется, если… последует протекция нашей социалистической партии, господина министра Гофмана!
— О, это высокая протекция!
— От вас, мой друг, требуется совсем немногое. Вы помещаете в моей газете маленькое письмо о принципиальной невозможности для вас, русского социал-демократа, последовать… э… опрометчивому шагу Ленина. Эмигранты вас знают как оруженосца Ленина. Свой полемический талант вы всегда направляли на его поддержку. Тем сильнее прозвучит сейчас ваш протест. Вы категорически отказываетесь от проезда через территорию Германии, ведущей войну против России… И без хлопот заканчиваете университет.
Ной Буачидзе прикрыл глаза. Подумал: «В одном этот прохвост прав — годы берут свое. Раньше меня так не раздражали даже тупые лица жандармских ротмистров, и я никогда не лишал себя удовольствия подурачить их… Почему же сегодня мне так трудно владеть собой?» Вслух сказал:
— Значит, небольшое извещение?.. Так… Но я не пойму ваших целей, господин национальный советник. Недавно вы выступали за возвращение эмигрантов в Россию…
Гримм нахохлился, посмотрел на него испытующе-сердито.
— Английское правительство и без того обвиняет господина министра Гофмана в том, что будто из-за его неосторожности Ленину стало известно стремление Великобритании не допускать в Россию социалистов… э… недостаточно патриотически настроенных… Но вернемся к делу. Я полагаю, что будет лучше, если вы свое небольшое письмо пришлете на имя редакции «Бернер тагвахт» почтой из Женевы. Надеюсь, у вас больше не осталось никаких сомнений?!
Оба встали.
— Примите мою искреннюю благодарность, господин национальный советник, — холодно и жестко сказал Буачидзе. — Вы представили вполне убедительные доказательства. Нет, Ленин не ошибся, когда в открытом письме к Шарлю Нэну назвал вас предателем!
— Я… я… — ярость мешала тучному Гримму перевести дыхание.
20 мая 1917 года, как и каждое двадцатое число, во Владикавказе выдавали денежное содержание господам офицерам Терского казачьего войска и казенное жалованье господам чиновникам. Сразу наступил конец тревожным слухам и кривотолкам. Теперь местная власть могла рассчитывать на доверие пестрого и весьма своеобразного владикавказского общества.
С утра на улицах гремели военные оркестры, гарцевали всадники. Среди пышной зелени бульваров, под розовыми свечками каштанов, бурно расцветавших после весенних дождей, мелькали темные черкески, сияли серебром газыри, отливали золотом погоны. В универсальном магазине Каракозова дамы из местного «света» делали покупки к балу, «имеющему быть» у нового атамана Терского войска, члена Государственной думы, комиссара Временного правительства Михаила Александровича Караулова.
В театре Сагайдачного объявили оперетту «Мотор любви». В театре «Мозаика» — нравоучительное представление «Радий в чужой постели» (только для взрослых). В кинематографе братьев Риччи — «Последняя песня любви и страдания». В кино «Патэ» — «редкий по красоте, роскошный по постановке боевик — «Тьма и ее сокровища, или вызов смерти». Американская социально-уголовная драма в 6 сериях, 48 частях, 12 148 эпизодах». В купеческом клубе — открытый диспут «Революция и ломбард».
Редактор независимой газеты «Терский казак» Вертепов утверждал на этом диспуте, что Владикавказский Совет, сразу после своего возникновения прибравший к рукам ломбард, занимается ростовщичеством. «Тридцать две копейки с рубля — это же чистый грабеж!» А председатель Совета эсер Гамалея, господин в черной визитке и в черных перчатках, темпераментно возражал: «Повышение процентов в ломбарде — благородная жертва обывателя на алтарь отечества. Все доходы на «заем свободы»!
На диспут в купеческий клуб направился было и сотрудник газеты «Терек» Сергей Киров. Было в этом человеке что-то располагающее, влекущее и в то же время непреклонное. Внимательный, терпеливый в отношениях с теми, кто искренне заблуждался или чего-то еще просто не понимал, он был беспощаден ко всяким охотникам ловить рыбу в мутной воде, к искателям «счастливого случая» и бесчестной политической карьеры. Выступит, разгромит и снова где-нибудь в задних рядах тихонько покуривает свою трубку. На широкоскулом лице с редкими рябинками — следами перенесенной в детстве оспы — и небольшой темной бородкой опять добрая улыбка.
До клуба уже было недалеко, но на углу Московской улицы и центрального Александровского проспекта Кирова встретил молодой рабочий Вазген Будагов.
— А я за вами! Полякова просила бегом бежать. Вот записка.
Поделиться книгой: