Помоги проекту - поделись книгой:
Знакомые ингуши проводили Ноя через горы в Грозный. Но и оттуда надо было убираться побыстрее. Только что полиция произвела обыски у учителя Бакрадзе и инженера-путейца Каракашвили. Ничего предосудительного не нашли, но обоих арестовали. Почему обоих сразу? Очевидно, нащупали следы грозненской группы большевиков. Пришлось пробираться в Ростов и оттуда в Москву.
В известную в Москве книжную лавку «Сан-Ремо» заглянул приехавший с юга молодой состоятельный господин, князь Иван Самсонович Абуладзе. Он искал какие-то редкие, очень важные для него книги и заранее заручился рекомендательным письмом. Оно было адресовано не самому владельцу лавки, а продавщице Розе Шабалиной. Ее хорошая знакомая, сестра грузинского поэта, курсистка-медичка Варвара Гаприндашвили просила не оставить без внимания впервые приехавшего в Россию симпатичного земляка.
Роза Шабалина, изящная черноглазая девушка, приложила максимум усилий, но в тот день нашлись всего две книги. Молодой грузинский князь просил ее не слишком тревожиться, он охотно зайдет еще. Когда? Завтра к вечеру.
Понадобились еще более редкие книги. Господин Абуладзе познакомился с владельцем лавки, стал постоянным клиентом. Иногда он разрешал себе принести коробку конфет, букет цветов. Нежное лицо Розы вспыхивало. Иван Самсонович всегда был весел, много шутил и безмятежно смеялся, вовсе не подозревая, что над ним уже нависла угроза. Она притаилась пока в папке светло-салатового цвета, запертой в столе отдельного корпуса жандармов ротмистра Кулинского.
На обложке в верхнем углу господин ротмистр пометил красным карандашом: «Совершенно секретно»— и дважды подчеркнул. Листов в деле № 168 тогда было еще немного.
Журналистка, деятельница политического Красного Креста и, наконец, просто обаятельная женщина, Анна Серебрякова сообщила, что ее журфиксы стал посещать приехавший откуда-то с Кавказа князь Абуладзе. Он активен и очень скрытен. Умеет держаться, располагает к себе окружающих.
В результате двадцати лет тайного сотрудничества с Серебряковой московская охранка знала: на журфиксах красавицы Анны в ее квартире в одном из переулков Арбата, недалеко от Сивцева Вражка, бывают революционно настроенные интеллигенты, студенты, симпатизирующие большевикам, подпольщики, ищущие встречи с нужными людьми, явки, тайную литературу. Серебрякова уже выдала несколько составов Московского комитета РСДРП. Среди ее жертв — сестра Ленина, Луначарский. Уж коль скоро князь Абуладзе стал каждую субботу приходить на журфикс, значит у него какая-то своя цель. Но какая и кто же он?
17 января пошел запрос в Кутаис: «Телеграфьте срочно, кому выдан паспорт Кутаисским уездным полицейским управлением 17 февраля 1905 года номером 94».
Ответа пока не было. Все же ротмистр Кулинский принес на подпись начальнику отделения полковнику Климовичу бумагу:
«М. В. Д. Срочно
Отделение
по охране общественной безопасности
и порядка в Москве
25 января 1907 г.
ПРИСТАВУ 2 УЧАСТКА
№ 1274 ПРЕСНЕНСКОЙ ЧАСТИ
Охранное отделение просит ваше высокоблагородие с получением сего произвести, руководствуясь утвержденной 19 августа 1900 года инструкцией по производству следственных действий, самый тщательный всесторонний обыск у князя Ивана Самсоновича Абуладзе, имеет жительство в доме № 9 Егорова по Владимиро-Долгоруковской улице. Причем обратите особое внимание на бесцензурные издания, переписку, фотографии и визитные карточки и адреса.
Все эти предметы по просмотре должны быть опечатаны и с протоколом обыска препровождены в отделение.
Обыскиваемый подлежит безусловному задержанию.
На следующий день помощник пристава Пресненской части Пажель произвел обыск. В протоколе он указал: «…У вышеупомянутого князя было обнаружено 4 рукописи и 4 номера газет. Все это отобрано, и Абуладзе арестован».
Пришла и ответная телеграмма из Кутаиса: «№ 2053. 17 февраля 1905 года билет № 94 никому не выдавался. Выдан 12 мая Георгию Николаевичу Марджанишвили. Управление Кут. уезда Гецадзе».
Ротмистр Кулинский не замедлил вызвать из тюрьмы князя Абуладзе. Ротмистр привычно писал:
«Протокол № З/о. с.
1907 года февраля 1 дня, в г. Москве, я, отдельного корпуса жандармов ротм. Кулинский, на основании ст. 21 Положения о мерах к охранению государственного порядка и общ. спокойствия, допрашивал нижепоименованного в качестве обвиняемого, который показал:
Зовут меня Абуладзе Иван Самсонович,
Лет от роду — 25.
Вероисповедание — православное.
Звание — князь.
Занятие — без определенных занятий.
На предложенные мне вопросы отвечаю: я действительно Абуладзе, родина моя местечко Багдады Кутаисской губернии, приехал в Москву 11 января с целью поступить слушателем на Коммерческие курсы. Паспорт мой безусловно настоящий, не поддельный. В м. Багдады меня может удостоверить полиция и мои однофамильцы. Родных и родственников у меня нет.
От подписи отказался».
Папка светло-салатового цвета приютила и Постановление № 71.
«1907 года, февраля 4 дня, я, московский градоначальник, свиты его величества генерал-майор Рейнбот, получив сведения, дающие основание признать князя Абуладзе И. С. весьма вредным для порядка и спокойствия, постановил: означенного Абуладзе заключить под стражу при Московской пересыльной тюрьме. Дело направить господину прокурору Московской судебной палаты».
…Варвара Гаприндашвили явилась в книжную лавку «Сан-Ремо» с печальной вестью — страшное недоразумение. Князь Иван арестован. Он в Бутырках. Но невесте, если очень хлопотать, свидание могут разрешить.
Роза носила передачи, ходила на свидания. Как же могло быть иначе, если она и Абуладзе состояли в одной и той же большевистской подпольной организации? Может быть, она только слишком часто ходила в Бутырки, слишком порывисто вбегала в комнату свиданий? Что ж, ей недавно исполнилось двадцать два года, мнимый же князь Иван был старше всего на три года!
Строгие законы конспирации запрещали излишнюю откровенность, но Роза действительно была невестой Ноя, они строили планы совместной жизни, борьбы, и, конечно, оба знали правду друг о друге. Роза жила в Москве по чужому паспорту, ей пришлось бежать из родного Минска. Дочь бедного еврейского ремесленника, она с ранних лет участвовала в революционном движении. Признался и сиятельный князь Абуладзе, что он сын едва влачащего существование грузинского крестьянина из горной деревушки Парцхнали.
А в Грузии, в городе Чиатурах, Николай Григорьевич Буачидзе получил письмо ст младшего брата Самуила. Оно пришло окольным путем, минуя почту, но все фразы были очень осторожны. Какой-то «Ной находится в железной клетке», он объявил себя бродягой, не помнящим родства, а отобранный у него паспорт на имя Абуладзе — найденным на пристани. Этому Ною не поверили, и паспорт Абуладзе вместе с фотографиями самого Ноя послали в Кутаис на проверку. Еще «бродяга» Ной интересовался, как поживает господин Сенкевич, закончил ли он свою работу и получил ли повышение в должности. Ответ на письмо надо было быстро послать по адресу магазина «Сан-Ремо» Розалии Шабалиной.
При содействии одного из руководителей кутаисской большевистской организации Бибинейшвили, человека чрезвычайно энергичного и изобретательного (он был известен под не совсем обычным псевдонимом «Барон»), Николай Буачидзе нашел общих знакомых с регистратором губернского жандармского управления. Регистратор «случайно» нуждался в деньгах — солидной сумме. Буачидзе тоже «случайно» желал заполучить паспорт и фотографии некоего Абуладзе. Соглашение состоялось. Николай Григорьевич срочно выехал в Москву, через Розу передал Ною, что запрос из Бутырок уничтожен.
В Кутаисе следствие о «мятежной Квирильско-Белогорской республике» в разгаре.
Николай Григорьевич не знал, что по любопытному стечению обстоятельств в тех же двадцатых числах января в Петербург из Тифлиса пришла шифрованная телеграмма от наместника Кавказа. Генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков просил согласия министра юстиции на передачу дела «главарей Квирильско-Белогорской республики» военному суду.
В списке под № 1 значился: «Бывший учитель Белогорского министерского училища Самуил Гигоев Буачидзе, житель села Парцхнали Шорапанского уезда Кутаисской губернии, 25 лет, рост ниже среднего, волосы, брови и усы черные, глаза коричневые. Бороду бреет. Одевается в штатский костюм, иногда носит блузу».
Министр юстиции Щегловитов, не колеблясь, написал коллеге — министру внутренних дел: «Я со своей стороны не встречаю препятствий для осуждения учителя Буачидзе и других означенных лиц по законам военного времени».
26 января, в тот самый день, когда помощник пристава Пресненской части арестовал молодого князя Ивана Абуладзе, товарищ министра внутренних дел сообщил военному министру:
«Исходя из высших государственных интересов и по соглашению всех заинтересованных министерств, признано необходимым дела, возникшие в пределах Кутаисской губернии: 1) о вооруженном нападении в Шорапанском уезде на две роты Тенгинского полка и 2) об открытом похищении 201 тысячи рублей из квирильского казначейства, изъять из общего порядка подсудности и передать на рассмотрение военно-окружного суда для осуждения виновных по законам военного времени.
О последующем благоволите уведомить».
В секретной переписке наместника Кавказа и министров пока еще ничего не говорилось о том, что в боевую дружину Буачидзе, в круг нескольких сот мужественных славных людей, был заслан провокатор. Этого неделикатного предмета старались не касаться.
Сам Ной так никогда и не узнал, что единственный человек, долго и шумно протестовавший против сохранения жизни сдавшимся в плен офицерам Тен-гинского полка и освобождения поручика Ренненкампфа, давно уже сотрудничал с Тифлисским жандармским управлением. И в самый последний час, когда Ной прощался с боевыми товарищами, провокатор снова подбивал дружинников не слушаться «мягкосердечного учителя».
— Кто чувствует себя настоящим революционером, не сложит оружия, пойдет со мной убивать царских слуг… — уговаривал провокатор.
В боевую дружину провокатор вступил под именем крестьянина Арсения Палавандишвили, позднее он подвизался в Кутаисе как Георгий Цицианов, а в тайных документах жандармерии именовался дворянином, жителем села Зерта Горийского уезда Арсеном Коридзе. Четким писарским почерком указано: «Арсен Давидов Коридзе, 26 лет, крепкого телосложения, полный, с густыми черными усами, закрученными вверх, с коротко подстриженной бородкой «а ля буланже». Имеет заживленную пулевую рану на правой ноге».
Ной Буачидзе не подозревал, что перед ним провокатор. Но два с половиной года спустя политические заключенные Кутаисского тюремного замка составили себе достаточно ясное представление о Коридзе-Палавандишвили-Цицианове. Вот-вот должно было свершиться возмездие. В Петербург полетело срочное донесение:
Сов. секретно
«Врем. генерал-губернатор
Кутаисской губернии и Сухумского округа
21 августа 1908 г.
Г. Кутаис
№ 111
В ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ
В Кутаисском тюремном замке содержится арестант Арсен Коридзе, приговорен Кавказским военноокружным судом к каторжным работам. Названный Коридзе, содержась в тюрьме, своими добровольными и обстоятельными сообщениями чинам полиции способствовал выяснению многих весьма важных преступлений (как-то: захват учителем Буачидзе Сурамского тоннеля, дерзкая экспроприация, совершенная Тер-Петросяном (кличка Камо) в Тифлисе, и т. п.). Об услугах, оказанных Коридзе администрации, начали подозревать другие арестанты Кут. тюрьмы, которые из мести решили его убить и для исполнения этого выбрали из своей среды несколько человек.
Ввиду этого представляется необходимым перевести Коридзе из Кут. тюрьмы, причем перевод его в одну из тюрем Кавказа не достигнет цели, так как местные арестанты сумеют сообщить о поведении Коридзе его новым товарищам по заключению, и там его ожидает та же участь.
Сообщая об этом, прошу департамент полиции не отказать в безотлагательном сношении с Главным тюремным управлением и его высокопревосходительством министром на предмет скорейшего распоряжения о переводе Коридзе в одну из тюрем России или полном его освобождении по усмотрению департамента.
Тем временем поединок между Ноем и следователями московской жандармерии и судебной палаты закончился как бы вничью. Ною не удалось убедить их в том, что он бродяга, не помнящий родства, а следователи не смогли разгадать, кто в самом деле Абуладзе и с кем он связан в Москве, хотя жандармский ротмистр Кулинский с самого начала дал следствию довольно правильное направление. Ротмистр, а по его стопам и другие следователи настаивали, чтобы Абуладзе объяснил, с кем он ежедневно искал встречи на Патриарших прудах, почему так часто прогуливался по Бронной улице, кто рекомендовал его в кружок студентов и курсисток, содержавших в складчину столовую на Девичьем поле, в доме № 6.
— Если это вам не наскучило, я с удовольствием повторю, — с полной готовностью отвечал на допросах Ной. — По дороге в Москву в вагоне я встретился с приятным господином в золотых очках и с аккуратно подстриженной бородкой клинышком. Узнав, что я князь, но сейчас несколько стеснен в средствах, этот отзывчивый господин, наверное он приват-доцент или даже присяжный поверенный, написал на своей визитной карточке несколько слов и велел отнести в столовую на Девичьем поле. Русские фамилии очень трудные, к сожалению, я их не запоминаю…
Господин сказал, что он нередко бывает на Патриарших прудах. Он еще добавил, что эти пруды все равно как Латинский квартал в Париже: там можно познакомиться с уважаемыми профессорами и студентами. Я для того и приходил на Патриаршие пруды, заглядывая на Бронную, мечтал завести знакомства или встретить, что было бы совсем хорошо, студентов-грузин. Москва — такой большой город, очень трудно прожить без земляков. Они, наверное, придумали бы, как помочь мне в этом неожиданно обрушившемся несчастье… Я все-таки не теряю надежды, бог поможет — правда восторжествует!
В рассказе Абуладзе была доля истины. На Бронной жила Варвара Гаприндашвили. Вблизи Патриарших прудов снимал комнату ее будущий муж, студент Московского университета Александр Канделаки — с ним Ной не раз бывал на собраниях социал-демократов в Кутаисе и в Квирилах, на сходках крестьян в Верхней Имеретии. Здесь, в Москве, Гаприндашвили и Канделаки помогли Ною осмотреться. Варвара нашла ему недорогую комнату, устроила кредит в студенческой столовой и, что самое главное, отыскала нужные Буачидзе явки.
Немного позже Гаприндашвили по просьбе Ноя объявила себя именинницей. Варвара пригласила знакомых студентов-грузин. Буачидзе пришел с чеченцем и несколькими молодыми осетинами. Особенно долго засиживаться не рискнули. На прощанье Ной предложил и все охотно поддержали тост за взаимное уважение и дружбу людей всех национальностей. Чеченец, задорно улыбаясь, заметил, что священная книга — коран — запрещает правоверным употреблять вино, но ради такого тоста он готов осушить целый рог, лишь бы сбылось чудесное пожелание.
А за день или два до ареста Ноя, во время их последней прогулки по Москве, Роза сказала, что получила письмо от матери из Минска, там очень тревожно, боятся еврейского погрома. Ной осторожно привлек девушку к себе, взглянул в ее большие печальные глаза:
— Роза, я рад, что могу вам это сказать: ни в глубокой древности, ни в наше время в Грузии не было еврейских погромов. Мой народ никогда не знал этого звериного чувства — антисемитизма. Я верю, мы еще доживем до той поры, когда исчезнет всякий национализм.
…Итак, поединок между Ноем и следователями закончился как бы вничью. «На всякий случай» суд приговорил Буачидзе к четырем годам каторги и бессрочной ссылке. Отбывать наказание предстояло в вологодской тюрьме.
По случайному ли совпадению, или в силу высших государственных интересов, но в Вологду — губернский центр на севере России — отправляли отбывать наказание многих выдающихся деятелей большевистской партии. Здесь побывали И. В. Сталин, А. В. Луначарский, М. И. Ульянова, В. В. Воровский, П. А. Джапаридзе. После поражения революции 1905 года в Вологде оказалось более восьми тысяч политзаключенных. Среди них несколько сот грузин.
В апреле 1906 года местная прогрессивная газета «Северная земля» описывала похороны грузинского революционера Иосифа Хизанашвили: «В три часа дня процессия двинулась к кладбищу. Гроб несли на руках товарищи по заключению, земляки-грузины. Над головами идущих взвились красные флаги с надписями: «Смерть палачам!», «Да здравствует свобода!», «Долой самодержавие!» Раздавались торжественные звуки шопеновского похоронного марша, и тысячи голосов слились в одном протестующем гимне: «Вы жертвою пали в борьбе роковой, любви беззаветной к народу…»
«Потом речь ссыльного грузина. На далеком севере они не ждали найти братьев по духу, товарищей по борьбе. Они ошиблись. Теперь в их сердцах навсегда останется чувство признательности и благодарности к северянам. Теперь они знают, что сила борцов велика, и с новой отвагой пойдут в бой за светлое будущее…»
«Один из присутствующих предлагает увековечить память умершего крестьянина-борца выражением братских чувств к кавказским народам и негодующего протеста против ужасных насилий, творимых казаками и чиновниками на Кавказе: сделать денежный сбор в пользу семьи умершего товарища. Все согласны. Тут же на могиле собрано 78 рублей 71 копейка, золотой браслет и кольцо… Так вологжане хоронили крестьянина-грузина».
Через три дня «Северная земля» опубликовала обращение ссыльных грузин к вологодскому обществу. «Брошенные презренной рукой опричников в тюрьмы и ссылку, — писали грузины-революционеры, — мы ехали сюда с невеселыми думами. Здесь ожидали встретить вражду и холодное равнодушие. Мы ошиблись. Вы встретили нас, как братья, отзывчиво и горячо. Такие встречи не скоро забываются…»
«Вы пожертвовали на семью сосланного из дальнего края революционера… Одна из вас снимает с руки кольцо и браслет. Тронутые до глубины души поступком вологодской гражданки, мы с общего согласия решили отослать кольцо и браслет на Кавказ семье покойного. По обычаю Кавказа, семья будет хранить эти предметы как святыню. Грузины и грузинки, старые и молодые, придут и будут смотреть на них, они вспомнят товарища Хизанашвили, зарытого в далекой земле, все они мысленно пошлют свой душевный привет прекрасной гражданке и всем вам, гг. вологжане».
Неделю спустя —1 мая 1906 года — редакция газеты «Северная земля» была разгромлена черносотенцами, дальнейший ее выход запрещен губернатором.
Теперь, в середине 1907 года, в вологодской тюрьме оказался и «князь Абуладзе». В Вологду тотчас же отправилась Роза Шабалина. Она связалась с местной большевистской организацией. К радости Ноя, он получал передачи, обменялся записками с Розой. В камеру доставили маленькую круглую пилку. Как будто все обещало, что побег будет удачным. Еще несколько часов, и Ной был бы на свободе, рядом с любимым человеком.
Что послужило причиной провала — неизвестно. Ноя избили, заковали в кандалы, бросили в одиночку. Ко всему прибавилась мучительная неизвестность; что с Розой?
…1910 год. Начальник вологодской каторжной тюрьмы с большим неудовольствием слушал рапорт врача. Кто бы мог подумать, что отсидевший столько времени в одиночке, давным-давно не получавший ничего, кроме хлеба и горячей воды, заправленной тухлым пшеном, этот грузин Абуладзе перенесет еще сыпной и возвратный тиф, не умрет от воспаления легких.
Начальник напомнил, что всего четыре дня назад Абуладзе считали безнадежным. Врач снова подтвердил, что по всем законам медицины заключенный должен был умереть, непостижимо, как он выкарабкался. Долго он все равно не проживет.
Много лет спустя в письме к Миха Цхакая Ной признавался, что он и сам считал себя обреченным, И все-таки жизнь победила смерть!
В кандалы Ноя больше не заковывали, слишком уж был он худ и немощен. Повернуться с боку на бок и то сам долгое время не мог.
Наконец каторгу заменили ссылкой в одно из самых отдаленных, глухих сел Якутии. Это несколько облегчало положение, снова можно было готовить побег.
Подходящий паспорт соглашался продать один из вышедших на «вольное поселение» каторжников. Но где взять для этого сто пятьдесят рублей? Деньги нужны были и на дорогу — далекую и трудную. Обратиться к братьям нельзя — это немедленно навело бы полицию на подозрение. Ной припомнил, что недалеко от Белогор, на небольшой железнодорожной станции Даркветы, начальником работал друг его брата Ираклий Джаошвили. Прямых связей с подпольщиками он как будто не имел, но симпатии революционерам выражал недвусмысленно. Неужто Джаошвили не догадается, что открытку, присланную из Якутии, надо отдать кому-нибудь из братьев Буачидзе, даже если она адресована лицу, вовсе не существующему?
Ной рискнул. Написал: «Станция Даркветы Закавказской железной дороги, Карлу Карловичу Бауэру…» («Бауэру» потому, что на марганцевых рудниках тогда работало много иностранцев. Почти все они забирали свою корреспонденцию на вокзале в Даркветах). Некий беспутный бродяга Ной сообщал почтенному Карлу Карловичу, что он снова остался без денег, очень тоскует, и спрашивал, не подбросит ли ему господин Бауэр от щедрот своих.
Джаошвили оказался догадливым человеком: открытка была передана по назначению.
Переписка наладилась. Весной 1911 года брат Ноя выхлопотал разрешение отправить «желающему вновь приобщиться к святой религии слово божье о жизни, деяниях и учении господа нашего Иисуса Христа». В кожаный переплет евангелия искусно заделали триста рублей. Собрали их с большим трудом, пришлось лишиться многих необходимых вещей, влезть в долги.
Во второй половине мая весна, наконец, наступила и в далекой Якутии. Река Лена освободилась от сковывавшего ее льда. Вверх по течению потянулись первые пароходы. Ной бежал!..
…Снова Грузия. Кутаис, Батум, уездные центры, десятки сел. Заочно приговоренный военным судом к смертной казни[9], Ной с обычной энергией и бесстрашием занят революционной борьбой, с риском каждый час нарваться на провокатора или лицом к лицу столкнуться со старым знакомым — шпиком из охранного отделения. Работать ведь приходилось в губернии, где Буачидзе слишком хорошо знали, где в 1905 году он разоружал войска, отнимал землю у помещиков, призывал к свержению царя.
В конце августа 1911 года Ной снова изменяет свой внешний вид и «профессию». В огонь вместе со старым париком и наклейками — черными кудрями и роскошными усами — полетел и хорошо послуживший фальшивый паспорт на имя кутаисского городского фельдшера Малакия Болквадзе. На смену щеголеватому мундиру фельдшера пришел скромный костюм чиатурского рабочего Калистрате Гурули.
Подлинный Гурули только что отдал брату Ноя, Николаю Григорьевичу, новенький заграничный паспорт, самым законным путем полученный в канцелярии кутаисского генерал-губернатора. Калистрат Спиридонович страдал какой-то неизвестной местным врачам болезнью глаз. В Кутаисе никто не брался его лечить, и как губернатор ни тянул, все-таки пришлось уступить настояниям больного. Гурули выдали паспорт для поездки к зарубежным окулистам. Калистрате, никогда в действительности не помышлявший о загранице, но всегда готовый помочь революционерам, охотно пошел на риск и передал свой паспорт Буачидзе.
Брат провожал Ноя до Батума. Пароход в Константинополь отправлялся через три дня. Ной считал, что брать номер в гостинице и посылать паспорт на прописку в полицию рискованно. Он попрощался с Николаем Григорьевичем и пошел на Барцхану, рассчитывая переночевать у кого-нибудь из знакомых рабочих.
Верный своему давнишнему правилу никогда не входить в дом, покуда не убедился, что позади нет хвоста, не увязался филер, Буачидзе и на этот раз внимательно огляделся, на всякий случай прошел до ближайшего угла. На секунду остановился. Его издали, за несколько домиков, окликнул какой-то человек — не найдется ли у господина спичек?
Ной прибавил шагу. Незнакомец сделал то же самое и, видимо убедившись, что ему не догнать Ноя, поднес к губам полицейский свисток. Тотчас же раздался ответный свисток городового, метнувшегося наперерез Ною. Пришлось бросить под ноги городовому небольшой саквояж с приготовленными на дорогу вещами, перемахнуть через забор и бежать.
Разными окольными путями Буачидзе добрался до Новороссийска, затем и до Одессы. Отсюда было уже не так трудно уехать в Турцию. Потянулись тяжелые годы скитаний на чужбине. В Самсуне удалось устроиться преподавателем русского языка во французский коллеж при монастыре грузин-католиков.
Можно было бы жить тихо, если бы только Буачидзе снова не занялся пропагандистской работой, с головой не ушел в яростную борьбу с давно окопавшимися в Турции грузинскими национал-демократами, социал-федералистами, всеми, кто стремился оторвать Грузию от России.
Лидеры этих крайних националистических групп открыли в Константинополе нечто вроде филиала «Комитета независимой Грузии», созданного германской разведкой. Буачидзе предложили на весьма выгодных условиях заявить о «полном сочувствии движению за независимость». Как только представился случай — на собрании грузинской колонии в Самсуне, — Ной выступил и во всеуслышание заявил:
— Сегодня каждому должно быть ясно, что национальные, расовые, сословные, религиозные и другие подобные им границы и различия круто ломаются. Недалеко то время, когда не станет и следов этой розни. В действительности счастье или несчастье человечества зависит исключительно от исхода борьбы между трудом и капиталом, между порабощенными и поработителями.
Надвое делится светлое понятие «родина». Ей совершенно по-разному служат, ее совершенно по-разному понимают два класса, стоящие на противоположных ее полюсах. Назначение родины в глазах одних — подавлять, унижать, разорять человека. Такая «родина» — олицетворение страданий и произвола. Другая, с большой буквы Родина, возносит человека, дает ему крылья и счастье. У обреченного класса и класса, еще только заявившего о своем существовании, полного сил, разные родины. Поэтому свободу Грузии и личное счастье каждому из нас принесет не вероломное, оплаченное правительствами Турции и Германии отторжение Грузии от России, а наша помощь пролетариату России в его скорейшем освобождении. Свобода России — это свобода Грузии. Победа русского народа — наша победа. Это истина!
Спустя несколько дней в Константинополе грузинские социалисты, принципиально называвшие себя российскими социал-демократами, приняли предложенную Ноем Буачидзе резолюцию[10]:
«Группа российских с-д. в Кон-ле заявляет, что она, стоя на почве классовой борьбы и учитывая настоящее положение, отказывается от переговоров и порицает всякие соглашения, якобы направленные к освобождению угнетенных народов, с каким ни было бы правительством из ныне существующих.
Группа Рос с-д в К-ле.
Сентябрь 1914 г. г. Константинополь».
Так же энергично и непримиримо Ной повел кампанию в защиту горцев, переселившихся в Турцию с Северного Кавказа Турецкие власти преследовали и мучили горцев — «братьев по вере» — еще больше, чем царские усмирители.
Эти годы, проведенные в Турции, навсегда остались в памяти Ноя На третьем съезде народов Терека, в мае 1918 года, он, волнуясь, говорил:
— Я избороздил всю Турцию и видел, как живут переселившиеся туда горцы. За ними султанские власти охотились, как за зверьми Эмигранты находятся там в ужасном положении Они мечтают о возвращении на Кавказ, и в этом мы им обязаны помочь. Турция — древняя страна, турки — прекрасный народ, но народ этот забит, скован, с него сдирают не две, а десять шкур.
После очередного бурного столкновения Ноя с социал-федералистами, усиленно занявшимися переброской в Грузию диверсионных групп для организации летом 1914 года восстания в Аджарии и Абхазии, турецкие власти отдали приказ о немедленном аресте «возмутителя спокойствия». Недвусмысленные указания о дальнейшей судьбе Буачидзе получил и некий Церетели — главарь банды, занимавшийся похищениями и убийствами неугодных, слишком беспокойных эмигрантов-грузин.
Буачидзе тайно в одежде странствующего монаха перешел турецко-болгарскую границу, направился в Софию. Он был уверен, что в Болгарии задержится очень недолго. Со дня на день Миха Цхакая, живший тогда в Швейцарии, должен был известить о дате встречи Буачидзе с Лениным Цхакая не обманул надежд своего питомца. Он отправился в Берн к Владимиру Ильичу. Ленин обрадовался гостю; вдвоем они поднялись на альпийские луга, в нескольких километрах от города. Время от времени Ильич срывал, подносил к лицу цветы.
— Прелесть, и Россией пахнет! Надя уверяет, что я отчаянный прогулист, — рассказывал Владимир Ильич. — Она шутит, будто у нас тут образовались две новые партии, «синемистов» — любителей ходить в синема — и «прогулистов», ладящих всегда убежать на прогулку.
Посмеялись Потом Ленин уже с некоторой долей тревоги в голосе спросил:
— А вы, батенька, Михаил Григорьевич, не пристрастны к нему?
Цхакая возразил:
— Он мне больше чем сын!
Ильич напомнил, что отцы и дети далеко не всегда оказываются по одну сторону баррикад. По наследству, дескать, передаются имения, сословная спесь, предрассудки, но не революционные идеи. Миха запротестовал:
— У нас родство духовное. Я ввел его в первый социал-демократический кружок Никакой он не был тогда товарищ Ной Просто крестьянский мальчик Самуил Буачидзе, милый и очень бедный Но доложу вам, Владимир Ильич, с большим характером!
Миха, все более увлекаясь, рассказывал Ильичу о Буачидзе. Наконец воскликнул:
— Теперь вы решайте, Владимир Ильич!
Ленин, прищурив глаз, внимательно рассматривал вершину горы, белевшую громадной снежной шапкой. Чуть погодя, по привычке потирая руки, попросил:
— Известите товарища Ноя, можно экспрессом, авось наша касса выдержит, ему следует остаться в Софии. Действовать он должен архиэнергично, архиделовито. Надо всячески уширять работу. Центральному Комитету до зарезу нужен на Балканах умный и верный человек. Это архиважный для нас район. Болгария, Сербия, Румыния, Греция! Обстановка к тому же предельно сложная и путаная. Ей-же-ей!
Первым знакомым Буачидзе в Софии был Тодор Данаилов, незадолго до того избранный секретарем городского комитета партии тесняков[11]. Тодор привел Ноя на улицу Веслец, к рабочему военного арсенала Ефтиму Бончеву.
Поделиться книгой: