Мыльная опера для олигарха

* * *

Выслушав взволнованный рассказ супруги, полковник не стал дожидаться, пока вскипит чайник, сел в старенькую, но по-прежнему любимую «ниву» и помчался в местное управление санитарно-эпидемиологического надзора, с начальником которого во время работы в Новоладожске был знаком очень хорошо. Это был немолодой человек, утомленный вечными рутинными проблемами, о чем говорили усталый, потухший взор, тяжелые веки, глубокие морщины, бороздившие высокий лоб, сутулая спина и тяжелое, прерывистое дыхание при беседе. Николай Трофимович ни разу не видел его смеющимся или хотя бы улыбающимся. Если бы начальник СЭС был актером, лучшего типажа на роль мизантропа было бы не найти. Но кроме мизантропичности, Евгений Александрович Лукин обладал и другими свойствами характера — это было доподлинно известно Барсукову. В частности, ему было известно, что тот — глубоко порядочный и честный человек. Впрочем, это ведь и так понятно: в наше время честность и порядочность не могут не идти рука об руку с мизантропичностью. Это подлецы и двурушники в смутные времена жизни радуются. А честным людям не очень-то весело живется… Но несмотря на внешнюю неприветливость Лукина, полковник понял, что визиту его начальник санитарно-эпидемиологического надзора рад. На секунду-другую посветлели его глаза, разгладились морщинки. Видит Бог, эти признаки о многом говорили.

— Рад тебя видеть на боевом посту, Саныч, — растроганный теплым приемом, проговорил Николай Трофимович. — Судя по всему, битва за здоровый образ жизни граждан идет успешно?

— По чему судя? — хмыкнул Лукин, пожимая полковнику руку.

— По отсутствию перемен в этом кабинете, — улыбнулся Барсуков.

— А! Ну да, — вяло согласился Лукин. — Пока не выгнали. Полагаю, по единственной причине — никто эту должность занять особенно не стремится. Для умного человека заработки в нашем городке не слишком велики. А для такого дурня, как я, хлопот слишком много.

— Особенно в последнее время? — небрежным тоном поинтересовался полковник.

— Да нет… — Лукин удивленно посмотрел на Николая Трофимовича. — Почему в последнее время? Хлопот всегда много.

— Женя, можно я не буду ходить вокруг да около? — вздохнув, попросил Барсуков. — Мы с тобой хорошо знаем друг друга. Случись что, ни я, ни ты, надеюсь, подставлять один другого не станем. Так?

— Да уж… — пробурчал Лукин. Взгляд его стал несколько напряженным. — Ты тут по делу?

— Я отдохнуть приехал, — сказал полковник. — На уик-энд. Грядки покопать, газон полить. Но скажи мне честно, может быть, мне срочно стоит собрать вещички, взять домашних и вернуться в Питер? Что за эпидемия разразилась в этом милом городке?

Лукин негромко прокашлялся.

— Пива холодного хочешь? — спросил он, опустив глаза.

— Хочу, — кивнул Барсуков. — Если от него лицо не синеет.

— Ага… — сказал главный санитарный врач. — Уже рассказали, значит…

— Нет, как раз не рассказали, — усмехнулся Барсуков. — Поэтому я к тебе пришел. Чтобы ты рассказал. А синие лица мои девочки видели. И ужасно занервничали. Не знают, то ли у них что-то с глазами, то ли с артериальным давлением.

— Все в порядке с твоими девочками, — вздохнул Лукин, извлекая из крохотного холодильника, стоявшего в углу кабинета, две банки «Невского классического». — Синие лица им не померещились. Опять, значит, отлов пойдет…

— Какой отлов? — опешил Барсуков.

— Начальство наше, сам знаешь, какое, — поморщился Лукин, — дубовое. Вместо того чтобы причины этой эпидемии искать, хочет скрыть факты. К нам, видишь ли, европейская комиссия по экологии приезжает. «Гринпис» и иже с ним. А тут — такое… Есть негласный приказ — отлавливать синелицых и — в больничку. А то и еще куда подальше. И главное, чтобы никакого шума, никакой информации. Предупреждены все местные газетенки и радиостанции. Мне тут бумажку принесли, как в старые добрые времена — «за разглашение служебной информации…» и так далее. Так что, учти, я тебе ничего не говорил.

— Ты мне еще ничего и не сказал, — сердито заметил полковник, отхлебнув из банки. — Что за эпидемия-то?

— Не знаю, Николай Трофимович, — пожал плечами Лукин. — Сия информация мне недоступна.

— Как это? — еще больше удивился Барсуков. — Кому как не тебе все знать об эпидемиях?

— А вот так. Я, когда эта катавасия началась, воду стал было в речке проверять, выборку продуктов в магазинах и ларьках сделал. А начальство вызывает и говорит: отставить, господин санитарный врач. Ничего не нужно, все в порядке. А с конкретными случаями мы сами разберемся. И документами потрясает. А в документах полный ажур. И вода в реке чистая, и продукты качественные. То есть прямо мне говорят: не суйся, куда тебя не просят.

— Вот даже как… — прищурился полковник. — А мысли у тебя на этот счет какие-нибудь есть? Откуда у граждан синяки на лицах?

— Синяки на лицах получаются по четырем причинам, — криво усмехнулся Лукин. — Вследствие избиения, вследствие отравления, вследствие тяжелой, неизлечимой болезни и, наконец, вследствие трупного окоченения. Изолированных синелицых, находящихся в районной больнице, по моим сведениям, около двухсот человек. То, что их всех избили, маловероятно, даже если они устроили между собой грандиозную драку. Представить, что они все давно страдают неизлечимым недугом типа сердечной недостаточности или отека легких, конечно, можно. Но возникает вопрос, чего это они в одночасье посинели? Сказать про людей, что они трупы, пока нельзя. Остается одно: отравление. Но чем они отравлены? Этого мне выяснить не дают. И лечащим врачам не дают. А коли так, то сдается мне, что новоладожскому начальству причина эпидемии прекрасно известна. Но оно не собирается ее оглашать. Его не волнуют будущие жертвы неизвестной болезни.

— Статистики, конечно, тоже никакой не имеется, — сказал Барсуков сердито. — Например, жители какого района города подвержены этой заразе больше?

— У меня не имеется, — снова вздохнул Лукин. — Возможно, она есть у главного врача больницы. Но, полагаю, он тоже получил документ о неразглашении. Одно могу сказать: никто из сотрудников администрации не посинел. По всей видимости потому, что они не пьют воду из речки. Или не жрут какую-нибудь дешевую колбасу, продающуюся в ларьках.

— А ты жрешь? — заинтересовался Барсуков.

— И я не жру, — покачал головой главный врач санэпидемнадзора. — Я знаю, из чего она сделана. И пока могу себе позволить ее не покупать.

* * *

От Лукина Барсуков отправился в местное управление внутренних дел. С полковником Сорокиным — нынешним начальником этого управления — отношения у него были непростые. Когда Николай Трофимович возглавлял внутренние органы Новоладожска, Сорокин ходил у него в заместителях. И нельзя сказать, что Барсуков был доволен его работой. Совсем даже наоборот. В какой-то момент выяснилось, что внешнее благополучие в городе — отсутствие серьезного криминала, высокая раскрываемость и безупречная служба сотрудников правоохранительных органов — достигалось усердной деятельностью Сорокина за письменным столом. Он не стеснялся подсовывать начальству липовые отчеты и принимать отписки от подчиненных о закрытых делах «в связи с отсутствием состава преступления». Узнав об истинном положении дел, Барсуков добился увольнения своего заместителя. Но вот поди ж ты — прошло менее трех лет, а полковника Сорокина не только восстановили в органах, но и доверили более серьезный пост. Видимо, «бумажное усердие» этого служаки кого-то устраивало гораздо больше, чем его способность к реальной борьбе с преступностью.

Не хотелось встречаться полковнику Барсукову с полковником Сорокиным. Но Николай Трофимович справедливо полагал, что информацию можно получать не только от друзей, но и от недругов. И даже если они не скажут правды, из содержания беседы легко будет сделать определенные выводы. Недаром говорят, что отрицательный результат — тоже результат.

Однако, несмотря на опасения Николая Трофимовича, Сорокин встретил его более чем любезно. Когда Барсуков вошел в знакомый кабинет, претерпевший за эти годы изменения в сторону респектабельности, начальник новоладожского УВД проворно вскочил со своего места, раскинув большие руки в стороны, словно пытался обнять своего предшественника, и обнажил крупные зубы в голливудской улыбке.

— Николай Трофимович, какими судьбами? Давненько не видно было вас в нашем дворце! Даже обидно, право слово!

Слово «дворец» было употреблено полковником Сорокиным не случайно — Новоладожское управление, действительно, располагалось во дворце, в незапамятные времена принадлежавшем роду князей Долгоруких. Со временем трехэтажное здание пришло в плачевное состояние, как и вся экспроприированная государством недвижимость: сначала свои разрушали, потом фашисты, потом снова свои, но сотрудники, когда либо работавшие здесь — с конца семнадцатого года и до наших дней — не упускали возможности вставить в беседу между прочим, что они работают во дворце.

— Необходимости не было, — сухо ответил Барсуков и посмотрел на Сорокина «сверху вниз», хотя и был ниже своего бывшего заместителя на голову. Он знал, что именно такой взгляд приводит служак, подобных Сорокину, в трепет или хотя бы в искательную настороженность. Хоть и находились они в одном звании, однако питерский полковник и районный — две большие разницы, как говорят теперь не только в Одессе.

— Чем можем — поможем, — расхохотался Сорокин, но смех его был, действительно, напряженным, что Барсукова обрадовало. Теперь главное — не дать бывшему заместителю очухаться.

— Вот что, Вова, — сказал он грубовато и строго. Так он разговаривал в исключительных случаях. Когда понимал, что именно такой тон сможет принести желаемый результат. — Может ты мне растолкуешь, какая хня здесь происходит? Мою жену чуть инсульт не хватил. Объяснись, пожалуйста!

— Что вы имеете в виду, Николай Трофимович? — теперь Сорокин и не скрывал своего испуга. Забыл, наверное, о правиле настоящих джентльменов — при любых обстоятельствах требуется сохранять лицо.

— Ну как же… — вздохнул Барсуков, словно расстроенный непонятливостью «Вовы». — Какие-то страшные люди по Новоладожску ходят. С неестественным цветом лица. Мода тут у вас такая пошла? Или химикалии в речку вытекли? Говори, как на духу, я должен знать — оставаться тут грядки копать или недвижимость срочно продавать? В долгу за информацию не останусь. Ты мое твердое слово знаешь.

Вопрос был задан грамотно. На языке полковника Сорокина. Понимал он этот язык — язык беспокоившегося о своем благополучии человека. А о твердом слове полковника Барсукова знал слишком хорошо. И верил, что, как бы ни сильны были его покровители, питерский полковник — тоже фигура не слабая.

— Николай Трофимович, о чем речь? — пролепетал он. Именно пролепетал, хоть и имел фигуру шестидесятого размера, рост два метра пять сантиметров. — Что именно вас интересует?

— Но я же сказал, что меня интересует, — Барсуков деланно удивился. — Став начальником, ты перестал понимать простой русский язык?

— Может холодного пива, освежиться? — попытался сделать паузу Сорокин. Прямо как те рекламные персонажи, которые без помощи пива давно бы прекратили всякую жизнедеятельность.

Холодного пива Барсуков не желал. Потому что, во-первых, был уже сыт пивом Лукина. А во-вторых, потому что предпочитал более серьезные напитки. Даже в такую жару, как сейчас. Но серьезные напитки он пил только с теми, кому доверял. Поэтому отказался от угощения в принципе.

— Некогда мне, Сорокин, — строгим тоном произнес он. — Рассказывай. И… советуй.

— Ну… — протянул главный новоладожский милиционер. — Недвижимость вашу, конечно, и в нынешней ситуации купят. Но не за дорого. У нас ведь не черноморский курорт.

— Цены потом обсудим, — оборвал его Барсуков, поняв Сорокина верно — тот спал и видел, как бы во всем походить на трехлетней давности Барсукова. В смысле, не только кабинет занять, но и «загородную резиденцию» поиметь, которая, по его мнению, досталась питерскому полковнику незаслуженно. — Ты по существу выскажись, будь любезен.

— Я и сам за родных беспокоюсь, — произнес Сорокин с трагическим придыханием. — У меня ведь и жена, и теща, и дети здесь на постоянном месте проживания находятся. И думаю — не дай Бог!..

Барсуков шумно выдохнул, как породистый конь, и улыбнулся улыбкой чеширского кота. Он решил более не подгонять своего бывшего заместителя. Пусть скажет то, что считает нужным. А там видно будет.

— Есть такой прискорбный факт, — секунд через тридцать проговорил Сорокин. — Ходят по Новоладожску синяки. И хрен их знает, почему они синие.

— Очень вразумительно, Володя, — насмешливо заметил Николай Трофимович. — Ты как бабка на базаре. Было тут, мол, дело — то ли у губернатора дрова украли, то ли он украл. Ты ситуацию в городе сечешь или, по-прежнему, своим бытовым обустройством занят?

— Николай Трофимович! — Сорокин оскорбился, и это было хорошо. Сейчас начнет лишнюю информацию в запале выдавать, подумалось Барсукову. — Николай Трофимович! Вот напраслину на меня возводить не надо. Ситуация в городе под контролем. Может быть, даже под более жестким, чем в прежние времена.

«Отлично, хвастайся, — подумал полковник. — Выпендривайся перед прежним начальством. Авось, о чем-нибудь проболтаешься. Ты ведь подписку вряд ли давал. А если и давал, какие секреты перед коллегами? Особенно перед теми, которым очень хочется свою силу показать. И власть».

— Я рад за тебя, Володя, — Барсуков нарочито смягчил тон. — Но мне хотелось бы знать, что это за ситуация. Я же тебе говорил. Либо нам стоит картошку сажать на участке, либо — перемещаться в другом направлении.

— Картошку поздно сажать, не сезон, — не удержался от ухмылки выросший в деревне Сорокин. — А по поводу переезда… Ну, скажу так — вряд ли вам и вашей семье что-либо угрожает. Вы ведь в ларьках привокзальных не отовариваетесь?

— Жвачку иногда покупаю, — сказал Барсуков. — Антиполицай. Кока-колу. Рыбку вяленую. А что — из ларьков зараза пошла?

— А черт его знает! — с искренней досадой проговорил Сорокин. — Может, и из ларьков. Никому не известно. Но большей частью синеет народ простой. Который в ларьках отоваривается.

— Не понимаю, — картинно возмутился Николай Трофимович. — По городу гуляет зараза, а городскому милицейскому начальству не известна ее причина. Из доверия ты, Владимир, у мэра вышел, что ли?

— Вовсе нет! — клюнул Сорокин. — Я знаю то же, что и мэр. Ему причина также неизвестна.

— Не понимаю, — повторил Барсуков. — А если это какая-нибудь разновидность чумы? Если город срочно эвакуировать надо? Или карантин объявлять? О чем он думает? Нужно же срочно все выяснить и действовать согласно обстановке.

— Скажете тоже — чумы, Николай Трофимович, — деланно улыбнулся Сорокин. — Тогда население перемерло бы давно. А тут всего несколько случаев, и все живехоньки. От прочих граждан изолированы по особому распоряжению мэра. Скоро все выяснится, конечно. Вот только европейская комиссия отбудет.

— Что еще за комиссия? — нахмурился Барсуков.

— Разве вы не знаете? Об этом во всех газетах пишут и по телевизору вещают. Европейцы хотят удостовериться, что наш район не представляет угрозы в смысле экологической чистоты. Новоладожский химический комбинат, видите ли, у них подозрения вызывает. Мы же запустили его недавно, слышали?

— Так… — мрачно произнес полковник. — Запустили комбинат, у людей стали синеть лица. Никакие ларьки здесь не при чем. И все это понимают, только перед европейцами охота выглядеть красиво. Правильно? Что там стряслось — на комбинате, полковник? Воду заразили? Опять на очистке сэкономили?

— Если бы воду заразили, Николай Трофимович, я бы перед вами тоже синий сидел, — прищурившись, сказал Сорокин. — Из одного источника пьем — что мэр, что бомж. Причина болезни, действительно, неизвестна. Неделя-другая — все выяснится. А пока руководство не хочет волну поднимать. Вы же понимаете, товарищ полковник. Зачем городу скандал? Да что там городу! Пойдет гулять информация — позор для всего нашего великого государства.

— Да, конечно… — пробурчал Барсуков. — Ты уверен, что эту информацию можно будет скрыть?

— Над этим тоже работаем, товарищ полковник, — отчеканил Сорокин. — Население и журналюги предупреждены о санкциях за разглашение, люди высшего ранга и сами понимают, что болтать не следует. Ради блага родины.

«Чего только не случается в нашем отечестве для его блага», — сердито подумал Барсуков.

* * *

Аркадий Брыкин отнюдь не производил впечатления буйного. Перед визитом к Барсуковым он посетил парикмахерскую и теперь аккуратно причесанный и благоухающий импортным одеколоном, в белой, идеально отглаженной рубашке смирно сидел за столом и не без трепета посматривал на хозяев. Было заметно, что он волновался. Тамара Сергеевна заботливо подкладывала ему мясо в тарелку и задавала вежливые, неизбежные в легкой застольной беседе вопросы. Полковник и Саша в разговор почти не вступали, с нетерпением ожидая, когда Аркадий насытится и решится, наконец, высказать то, ради чего он пришел сюда. Но журналист не торопился. Возможно, робел перед полковником. Когда Тамара Сергеевна стала разливать чай, Саша не выдержала.

— Уважаемый Аркадий, мне вовсе не хочется быть невежливой, но мама сказала, что вы обладаете какой-то сногсшибательной информацией. Я как журналист сгораю от любопытства. Полагаю, вы меня понимаете.

Брыкин отставил чашку и со скорбным видом оглядел комнату, остановив свой взгляд на собаке Кляксе.

— Да… — тихо проговорил он. — Да… Но я не знаю, будет ли это интересно всем присутствующим…

Клякса ободряюще повиляла Брыкину хвостом. Полковник едва заметно усмехнулся, а Тамара Сергеевна посмотрела на журналиста самым добрым взглядом, на который только была способна.

— Конечно, интересно, — небрежно пожала плечами Саша. — Если речь идет о гибели человечества. Я правильно поняла тему?

— Я понимаю, это смешно… — грустно улыбнулся Брыкин. — Может быть, я не совсем точно выразился, когда разговаривал с Тамарой Сергеевной… Но речь идет, действительно, о серьезных вещах.

— Не томите, Аркадий, — подбодрила его Саша. — Если вам нужна какая-то помощь, обещаю вам, что сделаю все возможное.

— Помощь нужна не мне, — вздохнул Брыкин. — Хотя в последнее время у меня появились некоторые проблемы. Видите ли… Может быть, вы знаете, что в нашем городке снова заработал химический комбинат.

— Да-да… Уже знаю, — ворчливо произнес Барсуков. — А как давно он начал работать?

— Около двух месяцев назад, — ответил журналист. — Пока он работает вполовину мощности, но власти города намерены раскрутить его на полную катушку. У них появились некоторые перспективы. Иностранные инвестиции, государственные программы, в общем, все, что нужно для того, чтобы возродить умирающее производство.

— Понятно, — кивнула Саша. — И с этим комбинатом что-то не так?

— Все, — выдохнул Брыкин и, судорожно вытащив из кармана брюк огромный носовой платок, утер им лицо. — Начнем с того, что комбинат то открывался, то закрывался. А теперь, когда он открылся в очередной раз, туда набрали иностранных рабочих из Кореи, Китая, Турции и ближнего зарубежья. Нашим же работягам, которых в незапамятные времена отправили в бессрочный отпуск за свой счет, дали от ворот поворот. Официально они до сих пор находятся в этом отпуске. А на их месте работают гастарбайтеры. Которые по-русски ни бум-бум. И когда их спрашивают: какую продукцию они изготовляют, они вежливо разводят руками и отвечают: твоя моя не понимай. Два месяца как запущено производство, а общественности до сих пор неведомо, какой продукт изготавливается у нее под боком. И это не может не настораживать.

— Как объясняет руководство комбината эту секретность? — спросил Барсуков.

— Руководство комбината никому ничего не объясняет, — покачал головой Брыкин. — А вот руководство города одному моему коллеге объяснило. Иностранные инвесторы, мол, согласились вложить свои капиталы в модернизацию производства с условием сохранения коммерческой тайны. Но это же полная ерунда… Коммерческая тайна не предполагает сокрытия предмета производства. Я понимаю еще всякие «легенды», когда комбинат на «оборонку» работал. Но сейчас-то? Мало того, что руководство завода беспардонно нарушает закон о труде, так оно еще и производство засекретило. Однако это — на поверхности… Самое главное — никто точно не знает, кто владеет заводом.

Журналист снова утер пот со лба и помолчал некоторое время. Лицо его приобрело страдальческое выражение. Он повздыхал, а затем продолжил:

— Я попытался написать об этом в «Новоладожском вестнике». Но главный редактор дал мне понять, что такие статьи нынче писать и публиковать не рекомендуется. Во всяком случае, на нашем, областном уровне.

— Папа Вася стал трусить? — удивилась Саша. — Никогда за ним этого не водилось!

— Папа Вася полгода как на пенсии, — скривил рот Брыкин. — Вы не знали?

Саша смутилась. К ее стыду, она совсем ничего не знала о своих бывших коллегах по газете.

— Он стал жаловаться на сердце, — сказал Брыкин. — Говорил, что теперь ему невмоготу везти такой воз. Ну, и отправился на покой. Цветы на своем участке разводит…

— Надо бы его навестить… — задумчиво проговорила Саша.

— Он будет рад, — кивнул Брыкин. — Теперь редактором у нас Перепелкин. Помните?

— Что? — воскликнула Саша. — Ему же под восемьдесят!

— Ну, во-первых, всего только семьдесят три, — усмехнулся журналист. — А во-вторых, его очень долго упрашивали в нашей администрации. И он не устоял. Говорит, хоть перед смертью поруковожу. Но политика газеты под его началом резко изменилась. Он ведь человек старой формации, когда жили по принципу «как бы чего не вышло». В общем, зарубил он мне статью. Но это бы ладно, его можно понять. Отослал я свою статью в пару центральных газет под псевдонимом. В «Комсомолке» заинтересовались и обещали ее опубликовать. Даже число назвали, когда газета выйдет с моим опусом. И более того — гонорар заплатили. Случай беспрецедентный. То есть, вы понимаете — никаких проблем не должно было возникнуть в принципе. И вдруг — как гром среди ясного неба. На полосе, где должна была находиться моя статья, устроился большой рекламный плакат с БАДами.

— Бады — это что? — осторожно поинтересовалась Саша.

— Биоактивные добавки, — махнул рукой Брыкин. — Я — в редакцию звонить. Они извиняются и говорят, что гонорар я могу оставить себе. А вот статья моя приказала долго жить. То есть отправилась в корзину. Хе… В корзину редакционного компьютера. Это обстоятельство наводило на определенные мысли. Мне бы успокоиться, только натура не позволяет, да и от профессиональных привычек очень трудно освободиться. Стал я размышлять: ну что тут такого — написана критическая статья о комбинате. Перепелкин ее не печатает, чтобы не ссориться с местным руководством. Мотив по-человечески вполне понятный. Но статью не печатает и центральное издание. А тут уже напрашивается вывод, что за всей историей стоит вовсе не наш новоладожский мэр… или не только он, а кто-то еще. Более серьезный и могущественный.

На этой фразе Брыкин умолк, покомкал платок, а затем попросил еще чаю. Видно было, что он чрезвычайно взволнован. Саша подумала, что вряд ли бы он стал так нервничать из-за того, что его статья не пошла в печать. Брыкин на се памяти был удивительным пофигистом и не расстраивался даже тогда, когда в трудные для редакции времена зарплату журналистам задерживали на два — три месяца. Не похоже было и на то, что его особенно волновало соблюдение закона о труде. Наши государственные структуры что хотят, то с народом и вытворяют. И никого это особенно не печалит, не исключая и журналиста Брыкина. Александра ждала продолжения рассказа.

Аркадий опустошил чашку в два глотка, энергично потер переносицу, почесал за ухом собаке Кляксе, улыбнулся и виновато оглядел хозяев дома.

— Позвольте мне рассказать о дальнейшей своей одиссее, — заговорил он. — Возможно, все мои приключения вовсе не связаны с событиями в городке, но уж больно ловко все совпало… Дело в том, что днем, когда я встретил Тамару Сергеевну, меня только что отпустили из отделения. Где я пробыл пятнадцать суток.