Я хочу упиться чарами Смутных чувств и белых снов — При волшебном лунном трепете, В царстве фей и соловьев! Символического в собственном смысле здесь еще нет. Это повторение давно известных мотивов «чистой поэзии», из которой Лялечкин как бы извлекает ее легчайшие элементы и создает из них резко противостоящий действительности бездумный и шаловливый мир.
В нем цветут и точно не отцветают «незабудки, васильки — васильки и незабудки» («Ожидание», 1893), в нем царствует веселый месяц май, он животворит сердца, низвергает зло, «И надо всей вселенною Он сыплет, как цветы, Любви божественные сны И райские мечты» («Шумят ручьи, бегут ручьи…», 1894). В таком мире все легко и просто, жизненных сложностей здесь не существует, «Всё громче свищет соловей, Всё ярче краски дня… Пойдем же в сад гулять скорей, Красавица моя!» («Серенада», 1891). По ночам здесь совершаются чудеса, как накануне Ивана Купала, это чудеса добрые, счастливые. И поэт рассказывает о них веселыми, затейливыми словами:
Дохнет на папортник и — чудо! — Разрезнокудрые листы Усеют пылью изумруда Яркоогнистые цветы. («Канун Купала. Фантазия», 1892) Лирика экстаза, «райских мечтаний», «яркоогнистых цветов» так же подготовляла модернизм в поэзии, как мистицизм Вл. Соловьева, или мрачный нигилизм Случевского, или безудержный индивидуализм Минского, только с другой стороны. Это были разные струи одного потока, разные стороны одного процесса. Погружение в себя, резкая субъективность поэтического восприятия, дематериализация внешнего мира — все это вплотную подводило к поэзии символизма и близких к нему групп и школ.
В это же время в гражданской поэзии конца XIX века, с ее суровой простотой, с ее глубоким народолюбием, с ее призывами к борьбе и предчувствием победы, происходил иной процесс: подготовлялось поэтическое течение, в той или иной форме связанное с русским рабочим движением начала XX столетия.
Г. А. Бялый
СТИХОТВОРЕНИЯ
Д. Л. МИХАЛОВСКИЙ
Дмитрий Лаврентьевич Михаловский родился в Петербурге 28 января 1828 года. Отец Михаловского был священником, сын избрал карьеру чиновника. В 1848 году, окончив юридический факультет Петербургского университета, он поступил на государственную службу, которую не смог оставить вплоть до выхода на пенсию. Служил он вначале юристом, затем по министерству финансов. Жил не в столице, а в провинции, часто переезжая с места на место (Кавказ, Литва, Польша и т. д.). Он постоянно нуждался, и литературный труд для него был одним из источников существования (всякий раз, посылая стихи или переводы в тот или иной журнал, он настойчиво просил не задержать высылку гонорара).
Специальностью и страстью Михаловского были переводы. В совершенстве владея основными европейскими языками, он много переводил с немецкого, английского, французского — «старых» и «новых» поэтов и прозаиков: Шекспира и Бодлера, Гейне и Мюссе, Байрона и Поля Бурже, Джованни Руффини и Лонгфелло. К своей деятельности переводчика Михаловский относился крайне серьезно. В письме к Некрасову, высоко отзываясь о должности переводчика, он утверждал: «Балласт денег не стоит, да и подписывать свою фамилию под стихотворениями, годными только для „затычки“, просто совестно»[18]. Михаловский и был известен в кругах читающей публики прежде всего именно как переводчик. В 1890 году ему была присуждена Пушкинская премия за перевод пьес Шекспира «Ричард II» и «Антоний и Клеопатра».
Одним из первых (а в ряде случаев первым) Михаловский познакомил русского читателя с произведениями Лонгфелло, Бодлера, Дранмора. Ему принадлежит заслуга первого перевода на русский язык «Песни о Гайавате».
В своей литературной деятельности он был прочно связан с самыми передовыми журналами того времени — «Современником» и «Отечественными записками». Его литературный дебют — перевод поэмы Байрона «Мазепа», напечатанный в пятом номере журнала «Современник» за 1858 год. Май 1858 года Михаловский считал впоследствии началом своей литературной деятельности. С этого времени у него завязываются отношения с Некрасовым, который относится благосклонно к литературной деятельности Михаловского, поощряет его, помогает ему материально. После закрытия «Современника» Михаловский вступил в тесную связь с редакцией «Отечественных записок». В этих двух журналах были напечатаны все его главные произведения. Среди них особый успех выпал на долю перевода «Записок Лоренцо Бенони» (под этим именем выступал известный англо-итальянский писатель Джованни Руффини), в которых шла речь о революционной борьбе итальянских студентов.
Наряду с переводами Михаловский печатал время от времени в различных журналах оригинальные стихотворения. Их было сравнительно немного, сам Михаловский им большого значения, как видно, не придавал; однако некоторые из них пользовались в 1870–1880-е годы широкой известностью.
Незадолго до смерти он написал воспоминания «Начало моего знакомства с Н. А. Некрасовым и Н. Г. Чернышевским».
В мае 1898 года многие газеты и журналы отметили сорокалетний юбилей литературной деятельности Михаловского.
Умер Михаловский в Петербурге 9 февраля 1905 года. В последние годы он особенно сильно нуждался, жил одиноко и был почти забыт. Никаких откликов в печати кончина Михаловского не вызвала.
Переводы Михаловского впервые вышли отдельным изданием в 1876 году. Оригинальные стихотворения его ни разу отдельно не печатались. Лишь однажды он собрал некоторые из них, составив раздел «Стихотворения Д. Л. Михаловского» в последнем своем двухтомном стихотворном сборнике «Иностранные поэты в переводах и оригинальные стихотворения» (тт. 1–2, СПб., 1896). Здесь собрано всего четыре с половиной десятка произведений, из них одиннадцать стихотворений для детей. Многие значительные стихотворные произведения Михаловским в это издание не включены[19].
1. «Протестуй, пока ты в силах…»
Протестуй, пока ты в силах, Свеж и громок голос твой, Протестуй, пока есть в жилах Капля крови молодой! Опыт жизни, время, лета Сердце медленно черствят, Подчиняют воле света, С злом и пошлостью мирят. И, дряхлея постепенно Средь житейской суеты, Как все люди, несомненно, Примиришься с нею ты. Иль бессильно пред судьбою Склонишь голову свою И почувствуешь с тоскою, Что не воин ты в бою. Может быть, твой ум свободный Блеск свой прежний сохранит. Но к чему тот блеск холодный, Если сердце догорит? Без его огня и страсти Ум бессилен и несмел: Это — царь, лишенный власти, Вера мертвая без дел! Протестуй! Не то ты скоро, Точно вол, свой воз попрешь И, в сознании позора, Под ярмом своим вздохнешь. <1876> 2. «Что ты волнуешься, мятешься…»
1 Что ты волнуешься, мятешься, Тревогой вечною томим? Куда неудержимо рвешься Ты сердцем жаждущим своим? Какое радужное знамя Тебя сквозь мрак густой манит? Какая искра, что за пламя Еще в груди твоей горит? Ужель тот злобный, мрачный гений, Что путь твой тернием покрыл, Не мог унять твоих стремлений, Твоих кумиров не разбил? Скажи мне, в чем твоя опора, Где тайна бодрости твоей, Огнем сверкающего взора Среди напастей и скорбей? 2 К чему стремлюсь и чем согрета Моя трепещущая грудь? Я жажду правды, жажду света И направляю к ним свой путь. Тот путь тяжел; но средь страданья Я головы не преклоню: Опора мне — воспоминанья, Что я в душе своей храню. Как солнца свет, как звезды ночи, Они сияют мне во тьме, Слезами наполняют очи И будят мысль в моем уме. Их благодатное сиянье Отраду, бодрость в душу льет, Внушая сердцу упованье, Что в мире правда не умрет. Я знал людей добра и света, И мысль о них меня живит, Вот чем душа моя согрета, Вот отчего мой взор горит! 1880 3. КУБОК ЖИЗНИ
Вариация на мотив из Лонгфелло
Я выпил кубок жизни нашей, Всё испытал, всё перенес, И над пустой сижу я чашей, С глазами, тусклыми от слез. В ней не́ктар не играл душистый И не лилась через края, Сверкая пеной золотистой, Восторгов пламенных струя. В ней было много влаги жгучей, Что как фонтан из сердца бьет, Когда порыв скорбей могучий Его на части разорвет. Горька была мне эта влага! Напрасно думал я найти Мне в грезах снившиеся блага Среди житейского пути. Но в чаше мрачного страданья, Тревог и горестей моих Я замечал порой сверканье Каких-то искор золотых… Те искры весело сверкали, Волшебный жар в себе тая, И чудным блеском покрывали Поверхность мутного питья. Во мне являлся сил избыток, И, в жажде сердца моего, Я пил отравленный напиток, Забыв о горечи его. Душа внезапно озарялась, Весь мрак куда-то исчезал, И сердце сладко волновалось: Я грезил, веровал, мечтал. Минутно было опьяненье, Мгновенно гас мгновенный свет… Теперь — настало пробуждение, Теперь — и этих вспышек нет! Жизнь пронеслась, как сон несвязный, Претит мне хмель ее вина, И вижу я осадок грязный В той чаше, выпитой до дна… <1881> 4. МЕЧТЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
На мотив из Э. Манюэля
Вы, зиждители нового зданья, Изыскатели новых путей, Вы, светила добра и познанья, Провозвестники радостных дней; Вы, что истину в сердце носили, Вы, герои духовной борьбы, Что свой мозг так упорно трудили Над загадками нашей судьбы! Моя дума за вашей летала, Она вашею мыслью жила И нередко себя вопрошала: Где источник безумья и зла? Отчего, лишь в насилие веря И в потемках блуждая весь век, Превращается в дикого зверя, В неразумную тварь человек? Но восходит заря молодая Так прекрасно, роскошно, светло, Лучезарный свой свет проливая С высоты и на наше чело. Это ваша заря засияла, Слышим вашу мы кроткую речь! Превратим же мечи на орала, Разобьем ненавистный нам меч! Царство бога уже наступает, Ветхий мир возрождается вновь, — Не враждою, что всё разрушает,— Возродит его только любовь! Но… чу! Воздух ночной всколебался… Или это пригрезилось мне? Страшный грохот орудий раздался, Залп за залпом в ночной тишине… 1881 5. «Со знаменем любви и мира…»
Со знаменем любви и мира Идут их кроткие сыны На беспощадного кумира Вражды, раздора и войны. Насмешками их мир встречает, И, в ослепленьи вековом, Он фимиамы воскуряет Пред кровожадным божеством. Везде мечи, и кровь, и пламя, И меркнет вечный правды свет. Ее сияющее знамя Окрасилось в пурпурный цвет… И даже те, что жаждут мира И проповедуют любовь, Ждут благ от этого кумира И льют, во имя братства, кровь… <1891> 6. КОГДА ТЫ ХОЧЕШЬ ТРЕЗВЫМ ВЗГЛЯДОМ…
Когда ты хочешь трезвым взглядом Смотреть на жизнь и на людей, Не украшай ты их нарядом Живой фантазии своей. Не помышляй, чтобы на свете Был для великих душ простор, Что их дела не тонут в Лете, Что свят потомства приговор. Не думай, чтобы мощный гений Всегда с безумьем вел борьбу, Чтоб ряд позорных преступлений Вел всех к позорному столбу. Не создавай себе обманов, Не представляй в уме своем Эффектной битвой двух титанов Борьбу добра с могучим злом. Увы! великие душою Встречают тысячи преград, Их путь покрыт глубокой тьмою, Их сердце скорби пепелят. Потомство с глупым ослепленьем Позорит иль не признает Тех, чьим великим вдохновеньем И чьими жертвами живет. А гений часто не стыдится Быть пошлой глупости рабом И, льстя безумию, гордится Своим дурацким колпаком. Гигант страдает от пигмея, Властитель гибнет от раба, И часто гнусного злодея Венчает лаврами судьба… Не солнцем ярким после ночи Святая правда восстает, И света, блещущего в очи, На темный мир она не льет. Она порою лишь мелькает, Ее так редко видим мы, — Она блестит и исчезает Как луч минутный в бездне тьмы, Как в тучах светлые полоски, Как отраженье звезд в волне, Как фосфорические блестки На черной моря глубине… <1896> 7. ДУМЫ И ГРЕЗЫ
Моя дума всё вдаль порывается, Пока смерть не сомкнула мне вежд; Сердце всё еще глупо цепляется За обломки разбитых надежд. И, горя непонятною верою, Всё не хочет расстаться оно С тем, что разум безумной химерою И мечтою назвал уж давно. Так, порой лучезарным видением Очарованы в сладостном сне, Говорим мы потом с сожалением: «Это были лишь грезы одне!» Но упорно, с тоскливым желанием, Возвращается сердце не раз К этим грезам, что чудным сиянием На минуту наполнили нас… <1896> 8. ПОСЛЕ БИТВЫ
Даль была окутана серыми туманами; Шел я спотыкаючись, весь покрытый ранами; И ручья холодного струйкою гремучею Утолить надеялся жажду мою жгучую. Видел я поблизости эту струйку чистую Ручейка, бежавшего с пеной серебристою, — Падал он каскадами и пустыню голую Оглашал, играючи, песенкой веселою. И к нему тащился я… Дух изнемогающий Я в себе поддерживал мыслью ободряющей, Силой воли гаснувшей и желанья жадного,— Но не мог добраться я до ручья прохладного. Я упал беспомощно… В мыслях всё смешалося: Новое и старое, что вдали осталося, Образы минувшего, всё мной пережитое, Поле одинокое, трупами покрытое, Эти лица мертвые, звезды, ночь холодная, Зной затем полуденный и земля бесплодная, Путь по ней, мной пройденный, ручейка журчание И от жажды бешеной жгучее страдание… <1896> 9. НА БЕРЕГУ МОРЯ
Солнце ярко блещет, море тихо плещет, Небо нежит взоры теплой синевою… С сладостною ленью я прилег под тенью, Под обросшей мохом серою скалою. В этот полдень знойный, с негою спокойной, Я хочу природой только любоваться; Голубое море! на твоем просторе Я теперь желал бы в челноке качаться. Но челнок далёко, море так глубоко, С веслами не слажу, править не умею, Берег так пустынен, к дому путь мой длинен… И лежу один я с думою своею. В апати́и праздной, под однообразный Говор волн, что плещут, пенясь и сверкая, Дума эта дремлет, смутно морю внемлет, Как под песню няни, тихо засыпая… Спи же, спи же, дума, чтоб не слышать шума Бури и тревоги, что во мне таится! Позабудь заботы, от своей работы Отдохни, чтоб силой свежей обновиться. Силы много надо; сон — одна отрада Для души, изнывшей в муке беспредельной, Усыпи мне, море, бешеное горе На́долго своею песнью колыбельной! Чтоб среди забвенья чудные виденья, Радужные грезы ум мой наполняли, Чтобы небо это, солнце с блеском света В глубину больного сердца проникали; Чтоб оно готово было к битве снова, С силами собравшись, только что проснется,— Как тот парус белый, что с надеждой смелой По волнам коварным весело несется. <1896> 10. КОШМАР
Тени мрака мне в душу вошли… Ночь грозит мне, чело свое хмуря, Небо давит, и где-то вдали Воет буря. Точно слышу унылый я звон,— Он рыданьем в душе отдается… Что за странный в уме моем сон Создается? Вправду ль сон? Только бездна кругом, Только я шевельнуться не смею И в глубоком бессильи моем Цепенею… О тоска, беспощадный палач! То твои похоронные звуки, Твоя тьма, твоя бездна, твой плач, Твои муки. И куда мне уйти от них прочь? Света нет, пропасть мрака безбрежна, — И меня охватившая ночь Безнадежна. <1896> ПЕРЕВОДЫ
Генри Лонгфелло
11. ПЕСНЯ О ГАЙАВАТЕ
ПРОЛОГ Вы хотите знать — откуда Эти песни и преданья, От которых веет лесом И лугов росистых влагой? Вы хотите знать — откуда Эти странные легенды, Где вам чудится порою Дым синеющий вигвамов И стремленье рек великих С их немолчным, диким плеском, Раздающимся в пустыне, Точно гром в ущельях горных? Я отвечу, я скажу вам: «От лесов, озер великих, От степей страны полночной, От земли оджибуэев, От пустынных стран дакотов, С гор и тундр, с низин болотных, Где шухшухга с длинным носом В тростниках находит пищу. Эти дикие легенды И преданья повторяю Точно так, как сам их слышал От индейца Навадаги — И певца, и музыканта». Если спросите — откуда Почерпнул их Навадага, Я отвечу, я скажу вам: «Он нашел их в птичьих гнездах, Над водой в бобровых норках, Там, где ходит дикий буйвол, Где орел в скалах гнездится! Птицы дикие их пели На низинах и болотах, Читовейк-зуек там пел их, Манг-нырок, гусь дикий вава, Цапля синяя шухшухга И тетерка мушкодаза!» Если больше знать хотите: Кто такой был Навадага — Я сейчас же вам отвечу На вопрос таким рассказом: «Средь равнины Тавазента, В глубине долины тихой, Близ смеющихся каналов, Жил индеец Навадага. Вкруг индейской деревушки Шли поля, луга и нивы, Дальше — лес стоял сосновый, Летом весь в зеленых иглах, А зимой — под белым снегом. Эти сосны вековые Вечно пели и вздыхали. Те каналы можно было Видеть издали в долине: По стремительному бегу — В дни весеннего разлива, По ольхам ветвистым — летом, И по белому туману Над водой — порой осенней, А зимой — по черной ленте, Уходившей в глубь долины. Там он пел о Гайавате, О его рожденьи чудном, И о том, как он работал, Жил, страдал, терпел, трудился, Чтобы в мире и весельи Благоденствовали люди, Чтоб народ его был счастлив!» Вы, кто любите природу, Мураву при блеске солнца, Тень лесов и шепот ветра Меж зелеными ветвями, И метель, и шумный ливень, И стремленье рек великих В берегах, покрытых лесом, По горам раскаты грома В бесконечных отголосках, — Вас прошу теперь послушать Эту Песнь о Гайавате! Вы, кто любите баллады И народные преданья, Что звучат нам издалёка, Нас маня внимать и слушать Этот лепет, говорящий Так наивно, так по-детски. Что едва мы различаем, Песня это или говор, — Вас прошу теперь послушать Я индейскую легенду, Эту Песнь о Гайавате! Вы, в чьем сердце сохранилась Вера в бога и в природу, Сохранилось убежденье, Что во все века, повсюду Человек был человеком, Что в сердцах у первобытных Дикарей трепещут тоже И желанья, и стремленья, И тоскливые порывы К непостигнутому Благу, Что беспомощные руки, Шаря ощупью, во мраке, Руку божию находят, Выводящую их к свету, — Вас прошу теперь послушать Эту Песнь о Гайавате! Вы, которые порою, По околицам блуждая — Там, где кисти барбариса Перекинулись красиво Через каменную стену, Поседевшую от моха,— На запущенном кладбище Разбираете, в раздумье, Полустершуюся надпись, Сочиненную нескладно, Но в которой в каждом слове Дышит светлая надежда, Вместе с жгучей болью сердца,— Прочитайте эту надпись, Надпись грубую, простую, Эту Песнь о Гайавате! <1866> Фердинанд Дранмор
12–13. <ИЗ ПОЭМЫ «ВАЛЬС ДЕМОНОВ»>
<1>«Я не могу на колени…»
Я не могу на колени Падать и в прах повергаться Пред этим образом скорбным: Он не дает мне надежды, В душу отрады не льет. Что мне до веры наивной, Веры людей в искупленье, Если мне внутренний голос Шепчет, что «не был бог распят И пригвожден ко кресту»? О Иисус! Я не верю, Что ты был бог, но я верую, Что в твоем сердце горело Пламя любви всеобъемлющей, Божеской, вечной любви! И глубоко пред тобою В этот торжественный час Я преклонился, Спаситель, Как пред подвижником духа, Плоть покорившим свою. Воздал хвалу я любви всепрощающей, Силе духовной твоей, — Я, истомленный и тающий В пламени мелких страстей… <2> «В мрачном пространстве собора…»
В мрачном пространстве собора Место одно лишь светилось: Там, где в терновом венце Распятый мира Спаситель Голову долу склонил; Там, где страдальца великого Патеры в женских одеждах, Дети в дыму фимиама Культом языческим чтут, Детские жертвы приносят, Чтоб угодить небесам, Помпой обряда земного Сделав из дома Христова Идоложертвенный храм. Музыка храм наполняла. Вслед за торжественно-грозным Голосом труб раздавались, С плачущих струн вылетая, Гимны любви; Арфы печальные звуки Ввысь уносились под своды К статуям ангелов светлых, Сверху смотревшим с улыбкой На распростертый народ; Там замирали и снова С неба на землю скользили, Преображалися в слезы И как бальзам драгоценный Капля по капле вливались В раны истерзанных душ. 1875<?> Н. М. МИНСКИЙ
«Много-много жизней пришлось пережить за свою жизнь и каждая рождала другие песни.
Вышел я на дорогу в темное ненастье. Над поэзией стоял стон некрасовских бурлаков. Лучшие из молодежи шли на муки во имя народа, который выдавал их урядникам. Правительство ссылало и вешало. Моя первая книга стихов была сожжена, и жандармский капитан, звеня шпорами, допрашивал меня: „Кого вы разумели под скалами и волнами?“ От ссылки спасла какая-то амнистия. Прибавьте религиозные сомнения… Прибавьте Достоевского, до того полюбившего жизнь, что ушел с Алешей в монастырь. Толстого, до того полюбившего людей, что стал проповедовать неделание. Что оставалось поэзии, кроме отчаянья, нытья, усталости? Первая жизнь.
Но ядро сохранилось нетронутым: непокорное „я“ и мечта о боге. Покойный С. Венгеров в своей Истории Русской Литературы уделяет мне „печальное титло отца русского декадентства“. Принимаю это титло без гордости и без раскаяния. Пришлось первому порвать с самодовольными и вступить на опасную тропу „холодных слов“. Вторая жизнь.
Опасная тропа вела вверх. К мэоническим восторгам. К храму над пустотой. К двум путям добра. К вечным песням. Третья жизнь.
И внезапный обрыв. Первая революция. Изгнание. Рабство случайного труда. Пробуждение среди бессильной, бездорожной эмиграции. Чем будешь ты, моя четвертая жизнь?»[20].
Так писал Минский в 1922 году, оказавшись вдали от родины, на чужбине, не зная, что ожидает его впереди, но имея за плечами долгую жизнь, отмеченную такими крайними увлечениями, которые вряд ли выпадали на долю кого-либо еще из русских литераторов того времени.
Его настоящее имя Николай Максимович Виленкин. Родился он 15 (27) января 1856 (по менее достоверным источникам 1855) года в селе Глубоком Виленской губернии в небогатой еврейской семье. Когда Минскому исполнилось двадцать шесть лет, он принял православие.
В юности приходилось туго: черта оседлости лишала человека многих прав. Нужно было рассчитывать только на свои силы. В 1875 году Минский окончил с золотой медалью гимназию, получив право поступить в университет. Он слушал лекции на юридическом факультете Петербургского университета, по окончании которого получил специальность юриста и степень кандидата прав. Не имея заработка, он поступил домашним учителем в богатую семью барона Г. Гинзбурга, вместе с которой жил некоторое время в Италии и Франции. Юридической практикой Минский не занимался и не интересовался ею: все его помыслы сосредоточились уже на литературе. Он успел напечатать много обличительных стихов, в том числе на страницах «Вестника Европы», одного из самых солидных русских журналов. Известность в народовольческих кругах получила его свободолюбивая поэма «Последняя исповедь», опубликованная нелегально. В это время и произошло описанное Минским событие: сборник его гражданских стихотворений, уже отпечатанный, был изъят цензурой и уничтожен (в 1883 году). Сохранилось считанное количество экземпляров. Еще через год запрещается к печати обличительная поэма Минского «Гефсиманская ночь». По этому поводу состоялось объяснение автора с самим министром внутренних дел графом Д. А. Толстым. Это был конец «первой жизни».
Назревавший исподволь поворот завершился тем, что Минский отходит от прежних кумиров и начинает искать «новых богов». Он погружается в изучение идеалистической философии (и сам создает субъективистскую философскую систему «мэонизма»), сближается с редакцией реорганизованного «Северного вестника», где его уже знали по опубликованной еще в 1884 году в киевской газете «Заря» статье «Старинный спор», в которой Минский со всей страстью неофита выступил в защиту «самостоятельной поэзии», свободной от публицистики и проповедующей лишь «вечное и чистое». Это была первая в России декларация принципов «новой поэзии». С видимым удовольствием он председательствует на заседаниях Религиозно-философского общества. Круг интересов его разнообразен: он пишет много стихов, изучает языки и переводит (в числе других переводов Минского имеется и полный перевод «Илиады»), печатает статьи и философские трактаты.
Так началась «вторая жизнь» Минского. В это время (1890-е — начало 1900-х годов) Минским и было завоевано «титло отца русского декадентства». Он отказывается от гражданской тематики, целиком переходя на позиции «чистого искусства». Свою философскую систему, в которой значительное место отводилось пропаганде «новых» взглядов на искусство, он изложил в нашумевшем трактате «При свете совести» (1890), которому дал многозначительный подзаголовок: «Мысли и мечты о цели жизни». Созданная здесь теория «мэонизма» полностью основывалась на идеализме Канта и его положении о непознаваемости мира. Из этого положения Минский делает вывод о естественности и прямой причинной обусловленности стремления человека к «небывалому», «запредельному», «бесконечному». Он пишет: «…ограниченное пространство терзает и, как крышка гроба, давит нас своей ограниченностью… Мы устремляемся вперед, окрыляемся надеждою, не отыщется ли где-нибудь там, среди созвездий, то пространство, которое одно желанно и священно и успокоило бы душу… Пусть бесконечности нет, но стремление души вырваться из оков конечного — это стремление бесконечно»[21]. Сама по себе мало примечательная, теория «мэонизма» вдохновила, однако, Минского на создание нескольких важных произведений, среди которых значительностью и поэтическим совершенством выделяется стихотворение «Как сон пройдут дела и помыслы людей…».
Разочарование в жизненных идеалах и отказ от борьбы — вот главные темы поэзии Минского этих лет. Вместе с тем его творческая активность в предреволюционные годы была чрезвычайно высока.
С наступлением 1905 года дело коренным образом меняется. Во взглядах, настроениях и поведении Минского произошел новый крутой поворот. Началась «третья жизнь», с новыми заботами и новой тематикой творчества. Минский ищет поля деятельности, он страстно хочет принять участие в общественной жизни. Он добивается разрешения на издание общественно-политической газеты, некоторое время подыскивает сотрудников, однако, не встретив ни в ком из близких людей сочувствия своей деятельности, предоставляет газету в распоряжение ЦК большевиков. Это была знаменитая «Новая жизнь», на страницах которой был напечатан ряд важнейших работ В. И. Ленина (статья «Партийная организация и партийная литература» и другие), «Заметки о мещанстве» М. Горького, партийные документы, революционные стихи и т. д. На какой-то промежуток времени «Новая жизнь» оказалась единственной в России легальной большевистской газетой. Сам Минский напечатал в газете свой известный «Гимн рабочих», вызвавший насмешки со стороны недавних союзников по символизму (например, Брюсова). В декабре 1905 года на двадцать седьмом номере газета была закрыта. Минский как редактор был арестован и привлечен к уголовной ответственности, но вскоре был выпущен под залог и эмигрировал за границу.
В эмиграции Минский прожил до 1913 года. Здесь он напечатал несколько статей, в которых объяснял свое участие в большевистском органе тем, что хотел придать освободительному движению «религиозный характер». Он так же искренне раскаивался сейчас в этом, как искренне несколько лет назад увлекся революцией.
Решив вернуться на родину, он направил из Парижа на имя министра юстиции Щегловитова прошение о помиловании. 6 сентября 1913 года Николай II вынес резолюцию, согласно которой Минскому разрешался беспрепятственный въезд в Россию. Восьмилетняя эмиграция кончилась, поэт вернулся на родину. Однако судьба судила иначе: через год Минский по частному поводу ненадолго выехал за границу, где его застала мировая война; он снова оказался отрезанным от родины, и на этот раз навсегда.
К этому времени в критике полностью сложилось представление о Минском-поэте. Оно было выражено Григорием Полонским: «Как поэт, Минский не принадлежит к числу однажды рожденных. Напротив, он рождался не раз, умирал и воскресал не однажды и, если не считать кратковременных роздыхов, которые он себе предоставляет, переходя из одной фазы поэтического и духовного перевоплощения в другую, то его можно себе представить не иначе как в процессе беспрерывного рождения… Минский не столько творит в своей поэзии, сколько очищается и освобождается от сотворенного и содеянного и часто с таким расчетом, чтобы от последнего, по возможности, и след простыл»[22].
После революции, оказавшись за границей, Минский не воспользовался возможностью вернуться в Россию; но он держался строго в стороне от белоэмигрантской среды. Более того, как только установились дипломатические отношения между Советской Россией и Англией, Минский поступил на службу в советское полпредство в Лондоне, где прожил вплоть до 1927 года, имея советский паспорт[23]. Разрыв дипломатических отношений с Лондоном заставил Минского покинуть Англию. Он переехал во Францию и последние десять лет жизни прожил в Париже в полном уединении, никуда не выезжая и мало с кем встречаясь[24]. Стихов он уже не писал. Умер Минский в Париже 2 июля 1937 года.
Стихотворения Минского много раз переиздавались отдельными сборниками. Это прежде всего уничтоженный цензурой сборник 1883 года; затем сборник «Стихотворения», изданный в 1887 году и перепечатанный через год с того же набора в виде второго издания. В 1901 году в Петербурге выходит сборник новых стихотворений Минского — «Новые песни». Наконец, в 1907 году в Петербурге печатается «Полное собрание стихотворений» в четырех томах, подготовленное, очевидно, самим Минским, но вышедшее уже в его отсутствие и с целым рядом цензурных искажений. Последний стихотворный сборник был издан Минским в 1923 году в Берлине под заглавием «Из мрака к свету». Он содержал главным образом избранные произведения из числа опубликованных ранее; стихотворений, написанных после 1907 года, здесь почти не было.
14. НАШЕ ГОРЕ
Не в ярко блещущем уборе И не на холеном коне Гуляет-скачет наше Горе По нашей серой стороне. Пешком и голову понуря, В туманно-сумрачную даль Плетется русская печаль. Безвестна ей проклятий буря, Чужда хвастливая тоска, Смешна кричащая невзгода. Дитя стыдливого народа, Она стыдлива и робка, Неразговорчива, угрюма, И тяжкий крест несет без шума. И лишь в тени родных лесов, Под шепот ели иль березы, Порой вздохнет она без слов И льет невидимые слезы. Нам эти слезы без числа Родная муза сберегла… <1878> 15. ПРЕД ЗАРЕЮ
Приближается утро, но еще ночь.
(Исаия, гл. 21, 12) Не тревожься, недремлющий друг, Если стало темнее вокруг, Если гаснет звезда за звездою, Если скрылась луна в облаках И клубятся туманы в лугах: Это стало темней — пред зарею… Не пугайся, неопытный брат, Что из нор своих гады спешат Завладеть беззащитной землею, Что бегут пауки, что, шипя, На болоте проснулась змея: Это гады бегут — пред зарею… Не грусти, что во мраке ночном Люди мертвым покоятся сном, Что в безмолвии слышны порою Только глупый напев петухов Или злое ворчание псов: Это — сон, это — лай пред зарею… <1878> 16. В ДЕРЕВНЕ
Я вижу вновь тебя, таинственный народ, О ком так горячо в столице мы шумели. Как прежде, жизнь твоя — увы — полна невзгод, И нищеты ярмо без ропота и цели Ты всё еще влачишь, насмешлив и угрюм. Та ж вера детская и тот же древний ум; Жизнь не манит тебя, и гроб тебе не страшен Под сению креста, вблизи родимых пашен. Загадкой грозною встаешь ты предо мной, Зловещей, как мираж среди степи безводной. Кто лучше: я иль ты? Под внешней тишиной Теченья тайные и дно души народной Кто может разглядеть? О, как постигнуть мне, Что скрыто у тебя в душевной глубине? Как мысль твою прочесть в твоем покорном взоре? Как море, темен ты, — могуч ли ты, как море? Тебя порой от сна будили, в руки меч Влагали и вели, — куда? — ты сам не ведал. Покорно ты вставал… Среди кровавых сеч Не раз смущенный враг всю мощь твою изведал. Как лев бесстрашный, ты добычу добывал, Как заяц робкий, ты при дележе молчал… О, кто же ты, скажи: герой великодушный Иль годный к битве конь, арапнику послушный? 1878 17. СЕРЕНАДА («Тянутся по небу тучи тяжелые…»)
Тянутся по небу тучи тяжелые, Мрачно и сыро вокруг. Плача, деревья качаются голые… Не просыпайся, мой друг! Не разгоняй сновиденья веселые, Не размыкай своих глаз. Сны беззаботные, Сны мимолетные Снятся лишь раз. Счастлив, кто спит, кому в осень холодную Грезятся ласки весны. Счастлив, кто спит, кто про долю свободную В тесной тюрьме видит сны. Горе проснувшимся! В ночь безысходную Им не сомкнуть своих глаз. Сны беззаботные, Сны мимолетные Снятся лишь раз. 1879 18. ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ
Внутренность каземата. Пять часов утра. На железной койке лежит исхудалый юноша. За дверью шаги и бряцание ключей. Заключенный быстро садится. Входит священник с распятием; в глубине смутно видны фигура в красной рубахе и солдаты.
Священник Во имя Отца и сына и святого духа, Аминь! Молчание.
Очнись, мой сын! Великий миг Приблизился… Молчание.
Мне краткие мгновенья Беседовать позволено с тобой: Не трать, мой сын, мгновений дорогих! Молчание.
На страшный путь ты должен запастись Спокойствием и бодростью… Я мир Душе твоей несу. Осужденный(оглядываясь и указывая на палача)
А этот телу? Священник И я, и он — покорные послы Пославших нас: небесной власти — я, А он — земной. Я вестник всепрощенья И благости творца, а он… он казни Невольный вестник… Осужденный Ты сперва простишь, А он потом казнит меня — не так ли? Священник Людская казнь свершится и пройдет, Но вечною пребудет благость божья; Не отвергай последний дар любви — Земной залог господня примирения. Покайся, сын, в грехах… Осужденный Старик, Уйди! В моих раскаявшись грехах, Смертельный грех я б совершил пред смертью. На грех такой меня духовный пастырь С распятием в руках склоняет!..
