Помоги проекту - поделись книгой:
— Будь добр с ней, Коннор, — тихо говорит она. — И не обращай внимания на Бо. Он просто любит разыгрывать из себя начальника.
— Все нормально.
Коннор спускается, и Соня закрывает крышку люка. В подвале попахивает подростковым духом, как пелось в одной из довоенных песен. В Конноре на краткий миг рождается воспоминание без слов и образов, возникает то же ощущение, что и два года назад, когда он спускался по этим ступеням в первый раз. Чувство непобедимости, владевшее им с тех пор, как он проснулся, теперь приутихло, охлажденное этим воспоминанием.
Риса у своей аптечки возится с девочкой, у которой вспухла и слегка кровоточит губа.
— Ну я закусила губу во сне, и что? — Девочка ощетинивается, как ежик. — Ну у меня кошмары — и что?
Как только процедуры закончены, Коннор усаживается на стул для пациентов.
— Доктор, у меня проблемы с языком.
— И какие же? — осторожно спрашивает Риса.
— Мне все время хочется лизнуть ушко моей девушки.
Она одаривает его взглядом, в котором отчетливо читается: «Что ты дурака валяешь?» — и произносит:
— Сейчас позвоню юнокопам — пусть приедут и отрежут. Уверена, они блестяще решат твою проблему.
— И тогда какому-нибудь бедолаге достанется невероятно развитый орган чувств, — смеется Коннор.
Риса ждет, несколько мгновений изучая его пристальным взглядом.
— Расскажи мне про Лева, — наконец говорит она.
Коннор слегка разочарован — ему так нравилась их игривая беседа, и вот тебе на!
— Про Лева? А что тебя интересует?
— Ты сказал, что провел рядом с ним некоторое время. Какой он сейчас?
Коннор пожимает плечами, как будто это все пустяки, ничего особенного:
— Он изменился.
— В каком смысле — хорошем или плохом?
— Как сказать… Когда ты видела его в последний раз, он собирался взорвать себя, так что любое изменение может быть только в лучшую сторону.
К Рисе приходит следующий пациент с занозой в пальце, но, увидев, что они заняты беседой, ретируется.
Коннор понимает, что ему не отвертеться, поэтому рассказывает подруге все.
— После лагеря Лев через многое прошел. Да ты же знаешь, так ведь? Хлопатели пытались его убить. Потом его поймал этот мерзавец Нельсон, но Леву удалось уйти.
— Нельсон? — изумляется Риса. — Тот самый юнокоп, которого ты подстрелил?
— Он больше не коп. Он теперь орган-пират и совсем трехнулся. Жаждет поймать нас с Левом. Да и тебя, наверно, тоже, если б смог найти.
— Отлично, — молвит Риса. — Добавлю его в список людей, желающих моей смерти.
Теперь, когда в их разговор затесался призрак Нельсона, Коннор обнаруживает, что вернуться к Леву — истинное облегчение.
— Словом, Лев совсем не вырос. Только гриву отрастил. Не нравится она мне. Висит ниже плеч.
— Что-то мне за него тревожно, — говорит Риса.
— Не стоит, — отзывается Коннор. — У арапачей он в безопасности. Сроднился с природой… или с чем они там, эти Люди Удачи, сродняются…
— Кажется, ты не слишком доволен.
Коннор вздыхает. Когда они с Грейс покидали резервацию, Лев носился со всякими бреднями насчет арапачей — как он поднимет их на борьбу против расплетения, все такое. Как будто это возможно! В некоторых отношениях Лев остался тем же наивным десятиной, каким был до того, как его спас Коннор.
— Говорит, что будет бороться с расплетением, но как он собирается это делать из резервации изоляционистов? На самом деле, я думаю, ему хочется исчезнуть с глаз в каком-нибудь безопасном месте.
— Что ж, если он обрел там покой, я за него счастлива. Тебе тоже стоило бы порадоваться за друга.
— Я и рад, — признается Коннор. — Наверно, просто завидую.
Риса улыбается:
— Да если бы ты нашел покой, ты не знал бы, что с ним делать!
Коннор улыбается в ответ:
— А вот и знаю! — Он наклоняется, как будто хочет что-то шепнуть ей на ухо, Риса наклоняется навстречу — и вдруг он быстрым движением облизывает ее мочку, в ту же секунду благополучно получая оплеуху. Может, надеется он, это собьет подругу с темы, но не тут-то было.
— Я скучаю по Леву, — говорит Риса. — Он вроде как брат. У меня никогда не было брата. Во всяком случае, я про это ничего не знаю.
— У меня есть, — роняет Коннор, сам не понимая, зачем он это сказал. Он никогда не говорил Рисе о брате. Жизнь до ордера на расплетение — как бы табу. Разговаривать о ней — все равно что вызывать духов.
— Он на несколько лет моложе тебя, так ведь? — интересуется Риса.
— Да, на три года.
— Точно, теперь вспомнила.
Коннор удивлен. Хотя чему тут удивляться? Вся жизнь знаменитого Беглеца из Акрона расписана прессой в мельчайших подробностях.
— Как его зовут? — спрашивает Риса.
— Лукас.
При упоминании этого имени Коннора накрывает мощнейшей волной эмоций — к такой он не готов. Чего тут только нет: и раскаяние, и сожаление, и обида. Да, обида, потому что родители выбрали Лукаса, а его, Коннора, отвергли. Он вынужден напомнить себе, что брат-то в этом выборе не виноват.
— Ты скучаешь по нему? — спрашивает Риса.
Коннор неловко пожимает плечами.
— Он, вообще-то, та еще заноза в заднице.
— Это не ответ, — усмехается Риса.
Коннор смотрит в ее прекрасные глаза, ставшие теперь зелеными, но не утратившие прежней глубины и выразительности.
— Иногда, — признается он.
Еще до того, как родители махнули на Коннора рукой, его постоянно сравнивали с Лукасом. Во всем: в оценках, в спортивных достижениях — и неважно, что это Коннор учил брата всем спортивным играм. Но Коннор не мог ни в одной команде продержаться целый сезон, а Лукас всякий раз становился звездой — к вящей радости мамы с папой. И чем ярче сиял Лукас, тем бледнее и тусклее становился свет его старшего братца.
— Не хочу говорить об этом, — произносит Коннор.
Он запирает свою старую жизнь и воспоминания о близких где-то в дальней кладовой сознания — так же надежно, как письма, запертые в Сонином сундуке.
4 • Лев
Это можно назвать чем угодно, только не покоем.
Он снова в кронах деревьев. Глухая ночь, полная, однако, звуков и жизни. Полог леса колышется, словно аквамариновые облака в голубом свете полной луны.
Лев опять следует за кинкажу, обезьяноподобным существом с огромными глазами — симпатичным, но смертельно опасным. Юноша знает, что гонится за собственным духом. Дух несется перед ним сквозь верхние ветви густого тропического леса, увлекая к чему-то, похожему на судьбу. Но судьба Лева — не неизбежная данность, а будущее, которое он может создать сам.
Леву часто снятся кинкажу и полет в кронах деревьев. Каждое посещение этого странного святилища предназначения придает ему сил, напоминает, что он трудится ради достойной цели.
Свои сны, замечательно яркие и живые, он всегда помнит после пробуждения. Это дар свыше, который он принимает с благодарностью. Дело не только в насыщенности и детальности пейзажа, делающих сновидение предельно осязаемым, но, скорее, в несущихся со всех сторон звуках ночной жизни — щебете, пении, стрекоте… В запахах деревьев и почвы далеко внизу — таких земных и в то же время надмирных. В ощущении ветвей, хлещущих его по рукам, ногам, хвосту… Да, хвосту, потому что Лев слился теперь со своим кинкажу. Он стал им, и это сделало его цельным.
Лев знает, что ждет дальше: край леса, край мира. Но на этот раз что-то явно не так. Внутри него нарастает некое зловещее предчувствие, какое не раз бывало у него в жизни, но впервые проявляется во сне.
Ночной бриз доносит до него какой-то неприятный запах. Дым! Умиротворяющий голубой пейзаж сначала окрашивается в лавандовый, а затем в багровый тона. Лев оборачивается и видит: позади встает полыхающая стена лесного пожара. Она пока еще далеко, не меньше мили, но огонь пожирает деревья с пугающей быстротой.
Звуки мирной ночной жизни превращаются в крики ужаса. Птицы всполошенно взмывают в небо, но, объятые пламенем, не успевают улететь. Лев поворачивается спиной к приближающемуся огню и стремительно прыгает с ветки на ветку, пытаясь убежать от пожара. Ветви возникают перед ним как раз там, где нужно; и он уверен, что смог бы уйти от таинственного пламени, если бы… если бы лес был бесконечен. Но это не так.
Он летит дальше, и скоро — слишком скоро — джунгли кончаются. Крутой обрыв отвесно уходит в бездонную пропасть забвения, и в небе перед Левом лишь луна, до которой, кажется, можно дотянуться рукой.
Он знает — у него получится! Если прыгнуть повыше, то можно будет вцепиться в луну когтями и сорвать ее с неба. И когда она обрушится вниз, ударная волна задует пожар, как дыхание Господа задувает свечку.
Лев собирает воедино всю свою отвагу, а обжигающий жар уже льнет к его спине. Он должен верить в успех. Промахнуться нельзя. Объятый пламенем, он взмывает в небо и — чудеса! — достигает луны, вонзает когти… но недостаточно глубоко.
Он не может удержаться, луна выскальзывает из пальцев, и он падает, падает, а позади огонь пожирает то, что осталось от джунглей. Лев низвергается из этого мира в заброшенный уголок вселенной, куда не залетают даже сны.
Зубы Лева лязгают, он дрожит с такой силой, что это больше походит на конвульсии.
— Играешь на кастаньетах, братишка? — говорит кто-то, наклонившись над ним. В мгновение, когда сознание его еще не определилось во времени и пространстве, Леву кажется, что это одна из его старших сестер, что он дома — совсем еще маленький невинный ребенок. Но в следующий миг приходит понимание, что этого не может быть. Его сёстры, как и вся остальная семья, отреклись от него. С ним говорит его названая сестра Уна, девушка из народа арапачей.
— Я бы отключила кондиционер, но в этом вшивом Аймотеле все автоматизировано, а термостат почему-то решил, что в комнате 92 градуса[7].
Лев так замерз, что не может говорить. Он изо всех сил стискивает зубы, чтобы те не стучали, но результат не слишком обнадеживает.
Уна подхватывает упавшее на пол одеяло и укрывает юношу. Затем берет еще и покрывало и кладет сверху.
— Спасибо. — Наконец он в состоянии что-то просипеть.
— Ты и вправду сильно замерз или у тебя температура? — спрашивает Уна и щупает его лоб. Почти два года никто не щупал ему лоб, чтобы узнать, нет ли у него жара. Лева внезапно омывает волной непонятного и неуместного чувства.
— Температуры нет. Просто замерз, — констатирует Уна.
— Спасибо еще раз, — шепчет он. — Мне лучше.
Лев понемногу согревается. Зубы лязгают уже не так часто, и дрожь постепенно прекращается. Он дивится: насколько же далек был его сон от реальной жизни! Каким образом испепеляющий жар так быстро претворился в холод, царящий в этом придорожном мотеле на полпути между двумя медвежьими углами? Но холод и жар — это две стороны одной медали, разве не так? И то, и другое в крайнем своем проявлении смертельно опасно. Лев закрывает глаза и пытается снова уснуть, зная, что в ближайшие дни ему понадобятся все его силы.
Утром он просыпается от звука закрывающейся двери. Наверно, Уна ушла, думает он. Но нет, она как раз наоборот вернулась.
— Доброе утро, — здоровается девушка.
Лев невнятно мычит — у него еще недостаточно энергии, чтобы разговаривать. В комнате по-прежнему собачий холод, но под двумя одеялами тепло.
Уна протягивает ему два пакета из Макдональдса — по одному в каждой руке.
— Выбирай — инфаркт или инсульт?
Лев зевает и садится на постели.
— Только не говори, что рак у них закончился…
Уна трясет головой:
— К сожалению, рак только после одиннадцати тридцати.
Он забирает пакет из ее левой руки и обнаруживает в нем «яйца мак-что-то-там». Ух ты! Такая вкуснятина не может не быть смертельной. Ну что ж, если эта еда собирается его убить, ей придется стать в очередь за Инспекцией, хлопателями и, само собой, Нельсоном.
— Каков наш план, братишка? — спрашивает Уна.
Лев уписывает остатки завтрака.
— Сколько еще до Миннеаполиса?
— Часа три.
Он тянется к своему рюкзаку, извлекает оттуда фото двоих орган-пиратов, за которыми они охотятся. У одного не хватает уха, другой смахивает на козла.
— Хочешь взглянуть еще раз? — спрашивает он.
Поделиться книгой: