Первая и последняя свобода

Говоря очень простым языком: когда вы хотите что-то понять, в каком состоянии находится ваш ум? Когда вы хотите понять вашего ребёнка, когда вы хотите понять кого-то или что-то, что говорит кто-то, каково состояние вашего ума? Вы ведь не анализируете, не критикуете, не оцениваете, что говорит другой; вы слушаете, разве не так? Ваш ум находится в состоянии, когда процесс мышления не активен, но очень бдителен. Эта бдительность не зависит от времени, не так ли? Вы просто бдительны, пассивно восприимчивы и одновременно полностью осознающий; только в этом состоянии имеет место понимание. Когда ум, обуреваемый вопросами, волнуется, беспокоится, расчленяет проблему, анализирует — никакого понимания нет. А вот когда вы интенсивно пытаетесь что-то понять, ум с очевидностью спокоен. Вы, конечно, должны экспериментировать с этим, не верить мне на слово, но вы можете видеть, что чем больше вы анализируете, тем всё меньше вы понимаете. Вы можете понять определённые события, определённые впечатления, но всё содержание сознания не может быть освобождено путём аналитического процесса. Оно может быть освобождено только, когда вы видите ошибочность подхода путём анализа. Когда вы видите ложное как ложное, тогда вы начинаете видеть истину; и это та истина, которая должна освободить вас от фона памяти.

25. О действии, не основанном на идее

ВОПРОС: Чтобы открылась истина, вы отстаиваете действия без идеи. Но возможно ли действовать всегда без идеи, то есть не имея конкретной цели?

КРИШНАМУРТИ: Каковы наши действия в настоящее время? Что мы подразумеваем под действием? Наши действия — то, что мы хотим сделать, или то, какими хотим быть, — базируются на идее, не так ли? Это всё, что мы знаем; у нас есть идеи и идеалы, перспективы, различные формулировки относительно того, кто мы есть и кем мы не являемся. Основа наших действий — это или награда в будущем или страх наказания. Мы знаем это, не так ли? Такая деятельность изолирует, самоограничивает. У вас есть идея добродетели, и вы живёте согласно этой идее и действуете соответственно. Отношения, коллективные или индивидуальные, являются для вас действием, которое нацелено на приближение к идеалу, к добродетели, к успеху и так далее.

Когда моё действие базируется на идеале, который является идеей типа: «Я должен быть храбрым», «Я должен следовать примеру», «Я должен быть милосердным», «Я должен быть социально сознательным» и так далее, — эта идея формирует мои действия, руководит моими действиями. Все мы говорим: «Есть пример добродетели, которому я должен следовать»; что означает: «Я должен жить согласно этому примеру». Таким образом, действие базируется на этой идее. Но между действием и идеей есть пропасть, разделение, есть процесс во времени. Это именно так, разве нет? Другими словами, я не являюсь милосердным, я не люблю, в моём сердце нет всепрощения, но я чувствую, что я должен быть милосердным. Так что есть разрыв между тем, кем я являюсь и кем я должен быть; и мы всё время пытаемся соединить этот разрыв. Это и есть наша деятельность, не так ли?

Теперь, что случилось бы, если бы идея не существовала? Одним ударом вы устранили бы этот разрыв, разве нет? Вы были бы тем, кто вы есть. Вы говорите: «Я уродлив, я должен стать красивым; что я должен сделать?» — это действие, основанное на идее. Вы говорите: «Я не сострадаю другим, я должен сострадать им!» Так вы вводите идею, отделённую от действия. Поэтому никогда нет истинного действия того, кто вы есть, а всегда есть действие, основанное на идеале того, каким вы станете. Глупый человек всегда говорит, что он собирается стать умным. Он сидит, работая и пытаясь стать умным; он никогда не останавливается, он никогда не говорит: «Я глуп». Поэтому его действия, которые базируются на идее, это не действия вообще.

Действия подразумевают делание, движение. Но когда вы имеете идею, то действия — это просто продолжающаяся идеация, сознание идет, процесс мышления, продолжающийся относительно действия. Если бы не было идеи, что случилось бы? Вы такой, каков есть. Вы немилосердны, вы неумолимы, вы жестоки, глупы, неосмотрительны. Можете ли вы смириться с этим? Если вы смиряетесь, смотрите, что происходит. Когда я признаю, что я немилосерден и глуп, что случается, когда я осознаю, что это так? Если нет милосердия, если нет интеллекта? Когда я признаю свою немилосердность полностью, не словесно, не искусственно, когда я понимаю, что я не милосерден и не люблю, в этом самом наблюдении того, что есть в действительности, разве нет любви? Разве я сразу не становлюсь милосердным? Если я вижу необходимость быть чистым, всё решается очень просто; я иду и моюсь. Но если то, что я должен быть чистым, это всего лишь идеал, что происходит в этом случае? Тогда чистота откладывается или наводится поверхностно.

Действие, основанное на идее, очень поверхностно, это не истинное действие вообще, это только идеация, которая является просто продолжающимся процессом мышления.

Действие, которое преобразует нас как людей, которое вызывает регенерацию, искупление греха, трансформацию — называйте это как вам угодно, — такое действие не базируется на идее. Это действие не зависит от последующей награды или наказания. Такое действие вне времени, поскольку ум, который является процессом времени, процессом вычисления, разделения, процессом изоляции, не участвует в этом действии.

Этот вопрос решается не так легко. Большинство из вас ставят вопросы и ожидают ответ типа «да» или «нет». Легко задать вопрос вроде: «Что вы подразумеваете под..?», затем сесть и дать мне время объяснить его, но намного труднее узнать ответ самим, проникнуть в проблему так глубоко, так ясно и без какого-либо искажения, что проблема исчезает. Это может произойти только в случае, когда, столкнувшись с проблемой, ум действительно молчит. Проблема, если вы любите её, так же красива, как закат солнца. Если же вы настроены к проблеме антагонистически, вы никогда её не поймёте. Большинство из нас настроены к проблемам антагонистически, потому что мы страшимся результата, страшимся того, что может случиться, если мы пойдём дальше, так что мы теряем из виду значимость и приложения данной проблемы.

26. О старом и новом

ВОПРОС: Когда я слушаю вас, всё мне представляется ясным и новым. Но когда я возвращаюсь домой, во мне самоутверждается старое, тупое беспокойство. Что со мной не так?

КРИШНАМУРТИ: Что фактически имеет место в нашей жизни? Постоянно возникают вызовы и рождаются реакции. Таково существование, такова жизнь, не так ли? — это постоянные вызовы и ответы. Вызов всегда новый, а ответ всегда старый. Я встретил вас вчера, и вот вы приходите ко мне сегодня. Сегодня вы другой, вы изменились, вы модифицировались, вы новый; но я имею то представление о вас, каким вы были вчера. Поэтому я включаю новое в старое. Я не встречаю вас по-новому, заново, но я имею вчерашнюю картину вас, так что мой ответ на вызов всегда обусловлен. Здесь, в данный момент вы прекращаете быть брамином, христианином, представителем высокой касты или неважно кем, — вы забываете всё. Вы только слушаете, впитываете, пытаетесь познать. Когда вы возобновляете вашу повседневную жизнь, вы становитесь таким же, каким были раньше, — вы снова вернулись на свою работу, в свою касту, в свою систему, в своё семейство. Другими словами, новое всегда поглощается старым, старыми привычками, обычаями, идеями, традициями, воспоминаниями. Нового никогда нет, поскольку вы всегда сталкиваете новое со старым. Вызов нов, но вы сталкиваете его со старым. Проблема сводится к вопросу: как освободиться от старого, чтобы быть всё время новым. Когда вы видите цветок, когда вы видите чьё-то лицо, когда вы видите небо, дерево, улыбку, каким образом вы должны встретить это заново? Почему мы не способны встретить это заново? Почему дело обстоит так, что старое поглощает новое и изменяет его; почему новое исчезает, когда вы приходите домой?

Старый ответ рождается мыслящим. А разве мыслящий не стар всегда? Ведь поскольку ваша мысль основана на прошлом опыте, то когда вы встречаете новое, — это мыслящий, тот кто встречает это новое; вчерашние впечатления встречают это новое. Мыслящий всегда стар. Таким образом, мы возвращаемся к той же самой проблеме другим путём: как освободить ум от себя — мыслящего? Как стереть память, не фактическую память, а психологическую память, которая является накоплением впечатлений? Без свободы от осадка впечатлений не может быть никакого восприятия нового. Освободить мысль, быть свободным от процесса мышления и так встретить новое — это труднодоступное дело, не так ли? Потому что все наши верования, все наши традиции, все наши методы образования — это процесс имитации, копирования, запоминания, это создание резервуара памяти. Это память постоянно отвечает на новое; ответ этой памяти мы называем мышлением, и это мышление встречает новое. Так каким образом здесь может быть новое? Новизна может быть только тогда, когда нет никакого осадка памяти, а осадок остаётся, когда впечатления не доведены до совершенства, не завершены, не закончены; то есть когда понимание впечатлений неполно. Когда впечатления полны, нет никакого осадка — в этом красота жизни. Любовь — не осадок, любовь — не впечатления, это — состояние существования. Любовь вечно нова. Поэтому наша проблема в следующем: можем ли мы встречать новое постоянно, даже дома? Конечно, можем! Чтобы сделать это, нужно вызвать революцию в мыслях, в чувствах; вы можете быть свободны, только когда каждое событие продумывается от мгновения к мгновению, когда каждый ответ полностью понят, а не просто небрежно просмотрен и отброшен в сторону. Свобода от накопленной памяти наступает только тогда, когда каждая мысль, каждое ощущение завершены, продуманы до конца. Другими словами, когда каждая мысль и каждое ощущение продуманы, завершены, подведены к окончанию и возникает пространство между этим окончанием и следующей мыслью. В этом пространстве тишины и возникает обновление, возобновляется творческая активность.

Это не теоретизирование, не отрыв от практики. Если вы попытаетесь продумать каждую мысль и каждое чувство, вы обнаружите, что это является необычайно практичным для вашей повседневной жизни, только тогда вы новы, а то, что является новым, продолжается вечно. Быть новым — значит быть творчески активным, а быть творчески активным — значит быть счастливым; а счастливый человек не обеспокоен тем, богат он или беден, он не заботится о том, к какому уровню общества и к какой касте принадлежит или в какой стране живёт. Счастливый человек не имеет никаких лидеров, никаких богов, никаких храмов, никаких церквей и поэтому не ввязывается ни в какие ссоры, не испытывает вражды.

Конечно, это самый практичный способ разрешить наши трудности в этом нынешнем мире хаоса, не так ли? Именно потому, что мы не являемся творческими в том смысле, в котором я использую это слово, мы настолько антиобщественны на всех различных уровнях нашего сознания. Чтобы быть очень практичными и эффективными в наших социальных отношениях, в наших отношениях со всем окружающим, нужно быть счастливым; но не может быть счастья, если нет окончания, не может быть счастья, если есть постоянный процесс становления. Только окончание открывает путь к возобновлению, возрождению, новизне, свежести, радости.

Новое поглощается старым, и старое уничтожает новое, пока есть фон памяти, пока ум, мыслящий, обусловлен своей мыслью. Чтобы освободиться от этого фона, от обусловливания воздействиями, от памяти, — должна быть свобода от непрерывности. Непрерывность же продолжается, пока мысль и чувства не закончены полностью. Вы завершаете мысль, когда прослеживаете мысль до её конца и таким образом кладёте конец каждой мысли, каждому ощущению. Любовь — это не привычка или намять; любовь всегда нова. Новое можно встретить только тогда, когда ум свеж; а ум не является свежим, пока в нём есть осадок памяти. Есть память фактов, и есть психологическая память. Я сейчас говорю не о памяти фактов, а о психологической. Пока опыт полностью не понят, есть осадок, который является старым, который является вчерашним, вещью из прошлого; это прошлое всегда поглощает новое и поэтому уничтожает новое. Только когда ум свободен от старого, он встречает всё по-новому, заново — и в этом — есть радость.

27. О наименовании

ВОПРОС: Как можно осознать эмоцию, не назвав её или не присвоив ей ярлык? Если я осознаю какое-то чувство, я, как представляется, знаю, каково это чувство, почти сразу после того, как оно возникает. Или вы имеете в виду что-то другое, когда говорите: «Не присваивайте имени»?

КРИШНАМУРТИ: Почему мы всему присваиваем имена? Почему мы присваиваем ярлык цветку, человеку, чувству? Или для того чтобы сообщить о своих чувствах, чтобы описать цветок и так далее и так далее; или чтобы идентифицировать себя с этим чувством. Разве не так? Я называю нечто, какое-то чувство, чтобы сообщить о нём — «я сердит». Или же я идентифицирую себя с этим чувством, чтобы усилить его или ослабить, или же сделать по отношению к нему что-нибудь. Мы присваиваем имя чему-то, например бутону розы, чтобы сообщить это другим или же, давая розе имя, мы думаем, что мы поняли её. Мы говорим: «Это роза», бросаем быстрый взгляд на неё и продолжаем своё занятие. Давая цветку имя, мы думаем, что мы поняли его; мы классифицировали его и думаем, что таким образом мы поняли всё содержание и красоту этого цветка. Давая чему-то имя, мы просто помещаем это в некую категорию и думаем, что мы поняли это; мы не вглядываемся в это более пристально. Однако если мы не даём чему-то имени, то вынуждены вглядываться в это. Это значит, что мы подходим к цветку или к тому, чем бы это ни было, с ожиданием новизны, с желанием исследовать заново; мы рассматриваем это так, как если бы мы никогда это прежде не видели. Присвоение имён — очень удобный способ избавляться от вещей и людей; сказав, что они являются немцами, японцами, американцами, индусами, вы можете присвоить им любой ярлык и уничтожить этот ярлык. Но если вы не присваиваете людям ярлыки, то вы вынуждены вглядываться в них, и тогда намного труднее убить кого-то. Вы можете уничтожить ярлык с помощью бомбы и чувствовать, что совершили справедливое дело, но если вы не присваиваете ярлыки и должны поэтому вглядываться в отдельную вещь — будь то человек, цветок, событие или эмоция, — тогда вы вынуждены учитывать и вашу связь с этим, и ваши последующие действия. Таким образом, наименование или присвоение ярлыка — это очень удобный способ избавления от чего угодно, способ отрицания, осуждения или оправдания чего-то. Это одна сторона вопроса.

Каково ядро, из которого вы даёте имена, что это за центр, который всегда называет, выбирает, присваивает ярлыки? Ведь все мы чувствуем, что действительно имеется центр, ядро, не так ли, из которого мы действуем, из которого мы судим, из которого мы называем. Что же является этим центром, этим ядром? Некоторые хотели бы думать, что это духовная сущность, Бог, или что вам угодно. Так что давайте узнаем, чем же является это ядро, этот центр, который называет, классифицирует, оценивает. Несомненно, этим ядром является память, не так ли? Последовательность переживаний, отождествлённых и ограниченных — прошлое, передающее жизнь через настоящее. Это ядро, этот центр питает настоящее через называние, наименование, присвоение ярлыков, запоминание.

По мере того как мы будем раскрывать это, мы вскоре увидим, что пока этот центр, это ядро существует, не может быть никакого понимания. Только после исчезновения этого ядра возникает понимание, потому что в конце концов это ядро есть память; память о различных переживаниях, которым присвоены имена, ярлыки, отождествления. С этими названными и маркированными переживаниями, в этом центре, как раз и происходит принятие и отклонение, и решение — быть или не быть — выносится в соответствии с ощущениями, удовольствиями и болями памяти о переживаниях. Таким образом, этот центр есть слово. Если вы не называете этот центр, то разве центр есть? Точно так же, если вы не думаете в терминах слов, если вы не используете слова, разве вы можете думать? Мышление возникает через вербализацию; или же вербализация начинается в ответ на мышление. Центр, ядро, есть вербализованная память о неисчислимых переживаниях удовольствия и боли. Понаблюдайте, пожалуйста, за собой, и вы увидите, что слова стали намного более важными, ярлыки стали намного более важными, чем сама жизнь; и мы живём словами.

Для нас слова «истина», «Бог» и подобные им стали очень важными — или по крайней мере важны чувства, которые эти слова представляют. Когда мы говорим «американец», «христианин», «индус» или слово «гнев» — мы являемся словом, представляющим это чувство. Но мы не знаем, каково это чувство, потому что важным стало само слово. Когда вы называете себя буддистом, христианином — что означает это слово, что является смыслом этого слова, которое вы никогда не исследовали? Наш центр, ядро, есть это слово, этот ярлык. Если сам ярлык не имеет значения, если значение имеет то, что скрывается за ярлыком, то вы способны исследовать, но если вы отождествляете себя с ярлыком и прилеплены к нему, вы не сможете пойти дальше. А ведь мы отождествлены с ярлыками: дом, форма, имя, мебель, счёт в банке, наши мнения, наши стимулы и так далее и так далее. Мы — все эти вещи, вещи, представляемые именами. Стали важными вещи, имена, ярлыки; и поэтому центром, ядром является слово.

Если нет никакого слова, никакого ярлыка, то нет и центра, не так ли? Есть распад, есть пустота — но не пустота страха, которая является совершенно другой вещью. Рождается ощущение, что вы ничто; потому, что вы удалили все ярлыки или, скорее, потому, что вы поняли, почему вы присваиваете ярлыки чувствам и идеям, и вы полностью обновлены, разве нет? Нет никакого центра, из которого вы действуете. Центр, который является словом, растворился. Ярлык убран, и где вы как центр? Вы есть, но произошло изменение. Это изменение немного пугает; поэтому вы не продолжаете то, что всё ещё вовлечено в это; вы уже начинаете составлять суждение, решать, нравится вам это или не нравится. Вы не продолжаете попытку понять то, что приходит к вам, вы уже выносите приговор, что означает, что в вас есть центр, из которого вы действуете. Поэтому вы останавливаетесь в тот момент, когда выносите суждение; важными становятся слова «нравится» и «не нравится». Но что случается, когда вы не присваиваете имени? Вы вглядываетесь в эмоцию, в ощущение более пристально и поэтому имеете совершенно иное отношение к этому, точно так же как вы по-новому относитесь к цветку, когда вы не называете его. Вы вынуждены смотреть на него по-новому. Когда вы не называете группу людей, вы вынуждены вглядываться в лицо каждого индивидуума и не рассматривать их всех как безликую массу. Поэтому вы намного более бдительны, намного более наблюдательны, больше понимаете; вы испытываете более глубокое чувство сострадания, любви; но если вы рассматриваете всех этих людей как массу, всё кончено.

Если вы не присваиваете ярлыков, то должны рассмотреть каждое чувство, когда оно возникает. Когда вы присваиваете ярлыки, разве чувство отличается от ярлыка? Или это ярлык пробуждает чувство? Пожалуйста, обдумайте это. Когда мы присваиваем ярлыки, большинство из нас усиливают свои чувства. Чувство и придание ему имени происходят мгновенно и одновременно. Если бы между обозначением и чувством существовал разрыв, интервал, вы могли бы узнать, что чувство отличается от своего обозначения, и тогда вы были бы способны иметь дело с чувством, не называя его.

Проблема в том — не так ли? — как быть свободным от чувства, которое мы называем — такого как гнев? Не как поработить, возвысить, подавить его — всё это так нелепо и незрело, — а как действительно быть свободным от этого чувства? Чтобы быть действительно свободным от чувства, мы должны обнаружить, не является ли слово более важным, чем само чувство. Слово «гнев» имеет большее значение, чем само это чувство. Чтобы действительно узнать, что важнее, должен быть разрыв между чувством и его обозначением. Это одна часть проблемы.

Если я не называю чувство, то есть если мысль не функционирует просто из-за слов или если я не думаю в терминах слов, образов или символов, а ведь большинство из нас думает именно в этих терминах, — что происходит тогда? Несомненно, ум тогда не является наблюдателем. Когда ум не думает в терминах слов, символов, образов, то мыслящий не отделён от мысли, которая является словом. Тогда ум спокоен — не так ли? — он не сделан спокойным, он является спокойным. Когда ум действительно спокоен, тогда с чувствами, которые возникают, можно иметь дело напрямую. Только когда мы даём чувствам имена и тем самым усиливаем их, только тогда чувства обретают длительность, продление; они сохраняются в центре, из которого мы потом присваиваем ярлыки или чтобы усилить эти чувства, или чтобы сообщать о них.

Когда ум более не является центром, что имеет место в случае, когда мыслящий состоит из слов, из прошлых переживаний, — которые все являются воспоминаниями, ярлыками, запасёнными и расставленными по ячейкам категориями, — когда не делается ни одной из этих вещей, тогда с очевидностью ум спокоен. Он более не связан, он более не имеет центра, определяемого как «моё» — мой дом, моё достижение, моя работа, — которые всё ещё остаются словами, стимулируя чувства и таким образом укрепляя память. Когда ум не совершает ни одной из этих вещей, ум очень спокоен. Это состояние не является отрицанием. Напротив, чтобы прийти в эту точку, вы должны пройти всё это, и это огромное свершение; это не просто запоминание нескольких наборов слов и их повторение, подобно школьнику — «не называть», «не называть». Чтобы пройти через все эти сложности, чтобы испытать это, чтобы видеть, как работает ум, и таким образом прибыть в ту точку, когда вы больше не даёте имён, что означает, что центр более не отделён от мысли, — несомненно, весь этот процесс и есть реальная медитация.

Когда ум действительно спокоен, тогда есть возможность, чтобы возникло неизмеримое. Любой другой процесс, любой другой поиск действительности — просто проекция «я», самоделка и потому нереальна. Но этот процесс очень труден, и это означает, что ум должен постоянно знать обо всём, что происходит внутри него. Чтобы прибыть в эту точку, нельзя выносить никакого суждения или оправдания с начала и до конца — нельзя считать, что вот это конец. Конца нет, ведь наличествует нечто необычайное, всё ещё продолжающееся. Это не обещание. Это говорится для вас, чтобы вы поэкспериментировали, вошли в себя глубже, глубже и глубже, так, чтобы всё множество слоёв центра растворялось и вы могли бы делать это быстрее или медленнее. Необычайно интересно наблюдать за процессом ума, как он зависит от слов, как слова стимулируют память или реанимируют мёртвые переживания опыта и дают им жизнь. Именно в этом процессе ум живёт или в будущем, или в прошлом. Поэтому слова имеют огромное значение и в неврологическом, и в психологическом отношении. И, пожалуйста, не пытайтесь выучить всё это по моим словам или из книг. Вы не можете изучить это по опыту другого человека или найти это в книге. То, что вы изучаете или находите в книгах, не будет реальностью. Но вы можете испытать это, вы можете наблюдать себя в действии, видеть себя размышляющим, наблюдать за тем, как вы думаете, как быстро вы называете чувство, как только оно возникает, и наблюдение за всем процессом освобождает ум от его центра. Тогда ум, будучи спокойным, может получить то, что является вечным.

28. Об известном и неведомом

ВОПРОС: Наш ум знает только известное. Что в нас есть такое, что побуждает нас искать неведомое, реальность, Бога?

КРИШНАМУРТИ: Стремится ли наш ум к неведомому? Есть ли в нас страстное стремление к неведомому, к реальности, к Богу? Подумайте, пожалуйста, над этим серьёзно. Это не риторический вопрос — давайте действительно выясним. Существует ли внутреннее стремление в каждом из нас найти неведомое? Есть оно? Как вы можете найти неведомое? Если вы не знаете его, как вы можете его найти? Есть ли в нас стремление к реальности, или это просто желание — для знания, для расширения? Вы понимаете, что я имею в виду? Я знаю множество вещей; они не принесли мне счастья, удовлетворения, радости. Поэтому теперь я хочу чего-нибудь ещё, что даст мне большую радость, большее счастье, большую жизнеспособность — что хотите. Может ли известное, то есть мой ум — ведь мой ум и есть известное, результат прошлого, — может ли этот ум искать неведомое? Если я не знаю реальность, неведомое, как я могу это искать? Несомненно — оно само должно прийти, я не могу пойти за ним. Если я иду за ним, я иду за чем-то, что является известным, спроецированным самим же мною.

Наша проблема не в том, что в нас есть такое, что заставляет нас искать неведомое, — это достаточно ясно. То наше собственное желание быть более защищёнными, более долгоживущими, более устроенными, более счастливыми, убежать от суматохи, от боли, от замешательства. Это и есть наш очевидный стимул, сила побуждения. Когда есть такой сильный стимул, такое устремление, вы найдёте чудодейственный способ бегства, изумительное убежище — в Будде, в Христе или в политических лозунгах и всём таком прочем. Это не реальность; это не непостижимое, неведомое. Поэтому стремление к неведомому должно прийти к концу, поиск неведомого должен остановиться; это означает, что должно возникнуть понимание совокупного известного, накопленного знания, что и является умом. Ум должен понять себя как известное, ведь это всё, что он знает. Вы не можете думать о чём-то, чего вы не знаете. Вы можете думать только о том, что вы знаете.

Наша трудность в том, чтобы ум не продолжал действовать в известном; это может произойти, только когда ум понимает себя и то, что все его движения — из прошлого, проецирующего себя через настоящее в будущее. Это одно непрерывное движение известного; может ли это движение прийти к концу? Это может окончиться только тогда, когда механизм его собственного процесса понят, только когда ум понимает себя и свою работу, свои пути, свои цели, свои стремления, свои требования — не только поверхностные требования, но и глубокие внутренние убеждения и мотивы. Это весьма трудная задача. То, что вы намереваетесь выяснять, — не то, что простое посещение собрания или лекции или чтение книги. Напротив, это требует постоянной наблюдательности, слежения, постоянного осознания каждого движения мысли — не только когда вы бодрствуете, но и когда вы спите. Это должен быть единый, целостный процесс, не спорадический, частичный процесс.

Также и намерение должно быть правильным. То есть следует отбросить суеверное мнение, будто внутренне все мы устремлены к неведомому. Это иллюзия — думать, что все мы ищем Бога: мы не ищем. Нам не следует искать свет. Свет будет, когда нет темноты, и посредством темноты мы не можем найти свет. Всё, что мы можем сделать, — устранить те препятствия, что создают темноту, и устранение зависит от намерения. Если вы устраняете их для того, чтобы видеть свет, то вы не устраняете ничего, вы лишь заменяете темноту словом «свет». Даже смотреть за пределы темноты является бегством от темноты.

Нам следует рассматривать не «что есть то, что побуждает нас?», а — почему в нас такое смятение, замешательство, такая сумятица, беспорядок, такой раздор, борьба и антагонизм — все глупости нашего существования. Только когда их нет, тогда есть свет, мы не должны искать его. Когда глупость ушла — присутствует разум. Но человек, который глуп и пытается стать разумным, — по-прежнему глуп. Глупость никогда не может сделаться мудростью; только когда глупость прекращается — присутствует мудрость, разум. Человек, который является глупым и пытается стать разумным, мудрым, очевидно, никогда не сможет быть таким. Чтобы узнать, что такое глупость, человек должен войти в неё, не поверхностно, полностью, всецело, глубоко, проникновенно, мудро; человек должен войти во все различные слои глупости, и в прекращении этой глупости присутствует мудрость.

Поэтому важно выяснять, не «существует ли нечто большее, нечто более великое, чем знание, известное, что побуждает нас стремиться к неведомому», а увидеть, что в нас есть такое, что создаёт беспорядок, путаницу, войны, классовые различия, снобизм, погоню за славой, накопление знания, бегство с помощью музыки, с помощью искусства, бегство столь многими различными путями. Несомненно, это важно — видеть их, какие они есть, и обратиться к самим себе, какие мы есть. Отсюда мы можем продвигаться дальше. Тогда отбрасывать известное сравнительно легко. Когда ум тих, когда он больше не проецирует себя в будущее, желая чего-то; когда ум действительно спокоен, глубоко умиротворён, тогда неведомое обретает бытие. Вы не должны искать его. Вы не можете пригласить его. Вы можете пригласить только то, что вы знаете. Вы не можете пригласить неведомого гостя. Вы можете пригласить только того, кого вы знаете. Но вы не знаете неведомое, Бога, реальность или как хотите. Оно должно прийти. Оно может прийти, только когда поле в порядке, когда почва возделана, но если вы вспахиваете для того, чтобы оно пришло, — оно не будет у вас.

Наша проблема не в том, как искать непознаваемое, а в том, чтобы понять накапливающие процессы ума, который всегда — известное. Это трудная задача: это требует постоянного внимания, постоянного осознания, в котором отвлечение, отождествление, осуждение не имеют никакого значения; это — быть с тем, что есть. Только тогда ум может быть тихим. Никакое количество медитаций, дисциплины, не может сделать ум тихим — в подлинном смысле этого слова. Только когда ветер стихает, озеро становится спокойным. Вы не можете сделать озеро спокойным. Наша работа не в том, чтобы преследовать непостижимое, а в том, чтобы понять беспорядок, сумятицу, страдание в нас самих; и тогда это нечто таинственным образом обретает бытие, в котором — радость.

29. Истина и ложь

ВОПРОС: Каким образом истина, как вы говорили, будучи повторенной, становится ложью? Что такое на самом деле ложь? Почему это плохо — лгать? Не является ли это глубокой и тонкой проблемой на всех уровнях нашего существования?

КРИШНАМУРТИ: Здесь два вопроса, так давайте исследуем первый, а именно: когда истина повторена, как она становится ложью? Чем является то, что мы повторяем? Можете ли вы повторить понимание? Я понял что-то. Могу я повторить это? Я могу облечь в слова это, я могу сообщить об этом, но само переживание, несомненно — не то, что повторяемо? Мы пойманы сетью слова и упускаем значение переживания. Если у вас было переживание, можете ли вы повторить его? Вы можете хотеть повторить его, у вас может быть желание его повторения, его ощущения, но раз у вас было переживание, оно завершено, оно не может быть повторено. Что может быть повторено — это ощущение и соответствующее слово, которое даёт жизнь этому ощущению. Поскольку, к сожалению, большинство из нас пропагандисты, мы в ловушке повторения слов. Так мы живём словами — и истина не подпускается.

Возьмите, например, чувство любви. Вы можете повторить его? Когда вы слышите слова «возлюби ближнего своего» — для вас это истина? Это истина, только когда вы действительно любите своего соседа; и эта любовь не может быть повторена — повторяется только слово. Тем не менее большинство из нас счастливы, довольны — с этим повторением «возлюби ближнего своего» или «не будьте жадными». Так что истина другого, или действительное переживания, которое вы имели, просто через повторение, не становится реальностью. Напротив, повторение не подпускает реальность, препятствует ей. Просто повторение неких идей — не реальность.

Трудность здесь — понять вопрос, не думая в терминах противоположности. Ложь — не что-то противоположное истине. Человек может видеть истину того, что говорится — не в противоположности или в сравнении, как ложь или истину; но просто видеть, что большинство из нас повторяют без понимания. Например, мы обсудили присвоение и не присвоение имени некоему чувству или чему-то другому. Уверен, многие из вас будут повторять это, думая, что это «истина». Вы никогда не повторите переживание, если это непосредственное переживание. Вы можете сообщить о нём, но когда это реальное переживание и ощущения, связанные с ним, ушли, эмоциональное содержание слов полностью рассеялось.

Возьмите, например, идею, что мыслитель и мысль — одно. Это может быть истиной для вас, потому что вы напрямую пережили это. Если я повторяю это, тогда это уже не будет истинным, не так ли? — истинным, не как противопоставление ложному, прошу вас. Это не было бы действительным, это было бы просто повторением и потому не имело бы никакого значения. Видите ли, повторением мы создаём догму, мы строим церковь — и в этом находим убежище. Слово и не истина — получается «истина». Слово — не вещь. Для нас же вещь — слово, и именно поэтому человек должен быть предельно осторожен, чтобы не повторять что-либо, чего он на самом деле не понимает. Если вы поняли что-то, вы можете сообщить об этом, но слова и память уже утратили своё эмоциональное значение. Поэтому если человек понимает это, то в обычном разговоре, беседе его обзор обсуждаемого, его словарь, подбор слов — изменяются.

Поскольку мы ищем истину путём самопознания, а не просто пропагандисты, важно это понять. Путём повторения человек гипнотизирует себя словами или ощущениями. Человек оказывается пойманным в сеть иллюзий. Чтобы быть свободным от этого, надо обязательно переживать напрямую, а чтобы переживать напрямую, нужно осознавать себя в процессе повторения, привычек или же слов, ощущений. Это осознание даёт человеку необычайную свободу, поэтому возможно обновление, постоянное переживание, новизна.

Другой вопрос: «Что такое на самом деле ложь? Почему это плохо — лгать? Не является ли это глубокой и тонкой проблемой на всех уровнях нашего существования?»

Что такое ложь? Противоречие — не так ли? — противоречие «са́мо», нашего «я». Можно противоречить сознательно или подсознательно; можно преднамеренно или неосознанно; противоречие может быть или очень-очень тонким, или очевидным. Когда расхождение в противоречии очень велико, тогда либо человек теряет душевное равновесие, либо осознаёт это расхождение и старается исправить его.

Чтобы понять эту проблему — что такое ложь и почему мы лжём, — надо вникнуть в неё без размышления в терминах противоположности. Можем ли мы взглянуть на эту проблему противоречия в нас самих, не пытаясь не быть противоречивыми? Наше трудность в исследовании этого вопроса — не так ли? — в том, что мы слишком охотно осуждаем ложь, — но, чтобы понять её, можем ли мы думать о ней не в терминах истины и лжи, а в ракурсе — что такое противоречие? Почему мы противоречим? Почему существует противоречие в нас самих? Не из-за попытки ли жить согласно стандарту, согласно шаблону, образцу — постоянное приближение себя к образцу, постоянное усилие быть чем-то, либо в глазах другого, либо в наших собственных глазах? Есть желание — разве не так? — соответствовать образцу, подчиняться шаблону; когда человек не живёт согласно этому образцу, имеет место противоречие.

Теперь, почему мы имеем образец, стандарт, приближение, идею, которым мы пытаемся соответствовать? Почему? Вполне очевидно — чтобы быть в безопасности, быть невредимыми, быть популярными, иметь о себе хорошее мнение и так далее. Здесь семя противоречия. Пока мы приближаем себя к чему-то, пытаясь быть кем-то, должно присутствовать противоречие; следовательно, должно быть и это расхождение между ложным и истинным. Думаю, это важно, если вы спокойно вникнете в это. Не то, что ложного и истинного нет; но почему противоречие — в нас самих? Не потому ли, что мы пытаемся быть кем-то — быть благородными, быть хорошими, быть добродетельными, быть творческими, быть счастливыми и так далее? В самом желании быть кем-то есть противоречие — не быть кем-то ещё. Именно это противоречие и есть то, что столь разрушительно. Если человек способен на полное отождествление с чем-то, с этим или с тем, тогда противоречие прекращается; когда мы отождествляем себя полностью с чем-то, имеет место отгораживание себя нашим «я», налицо сопротивление, что создаёт неуравновешенность — вполне очевидная вещь.

Почему в нас существует противоречие? Я сделал что-то, и я не хочу, чтобы это было раскрыто; я придумал нечто, что не соответствует должному уровню, это ставит меня в состояние противоречия, и мне это не нравится. Где есть приближение, к приблизительному соответствию, должно быть и опасение, страх, а этот страх и есть то, что противоречит. И наоборот, если нет «становления», нет попытки быть кем-то или чем-то, то нет и чувства страха; нет никакого противоречия; в нас нет никакой лжи ни на каком уровне, сознательном или подсознательном — ничего, что должно быть подавлено, ничего, что должно быть разоблачено или выставлено напоказ. Поскольку большая часть наших жизней — это результат настроений и поз, зависящих от наших настроений, мы принимаем позы, делаем вид — что является противоречием. Когда настроение исчезает, мы такие, какие мы и есть на самом деле. По-настоящему важно именно это противоречие, а не то, говорите ли вы вежливую безобидную ложь или нет. Пока существует это противоречие, должно быть и поверхностное существование, и, следовательно, поверхностные страхи, которые должны охраняться, — затем безобидная ложь, — вы знаете, всё остальное, что за этим следует. Давайте посмотрим на этот вопрос, не спрашивая, что является ложью и что истиной, но без этих противоположностей вникнем в проблему противоречия в нас самих — что чрезвычайно трудно, ведь из-за того, что мы так сильно зависим от ощущений, большая часть наших жизней является противоречием. Мы зависим от воспоминаний, от мнений; у нас так много опасений, страхов, которые мы хотим скрыть, — всё это создаёт противоречие в нас самих; когда такое противоречие становится непереносимым, человек теряет голову. Каждый хочет мира, но всё, что каждый делает, ведёт к войне, не только в семье, но и вне неё. Вместо того чтобы понять, что именно создаёт конфликт, мы только пытаемся стать всё более и более то чем-то одним, то чем-то другим, противоположным, тем самым создавая ещё большее разделение.

Можно ли понять, почему существует противоречие в нас самих — не только поверхностно, но и намного более глубоко, психологически? Прежде всего осознаёт ли человек, что живёт жизнью, полной противоречий? Мы хотим мира, и мы — националисты; мы хотим избежать социальных бедствий, нищеты, и всё же каждый из нас индивидуалист, ограничен, замыкается в своём «я». Мы постоянно живём в противоречии. Почему? Не потому ли, что мы — рабы ощущений? Это нельзя отклонять или принимать. Это требует очень большого понимания всего, что включено в ощущения, которые являются желаниями. Мы хотим так много всего, и каждое в этом противоречит другому. У нас так много конфликтующих масок; мы надеваем одну из них, когда это удовлетворяет нас, и сбрасываем её, когда что-то другое оказывается ещё более выгодным, даёт ещё больше удовольствия. Именно это состояние противоречия и создаёт ложь. В противоположность этому — мы создаём «истину». Но определённо, истина — не противоположность лжи. То, что имеет противоположность — не истина. Противоположность содержит свою собственную противоположность, поэтому она — не истина, и чтобы понять эту проблему очень глубоко, нужно осознавать все противоречия, в которых мы живём. Когда я говорю: «Я люблю тебя», с этим идут ревность, зависть, беспокойство, страх — что является противоречием. Должно быть понято именно это противоречие, а его можно понять только тогда, когда человек осознаёт его, осознаёт без всякого осуждения или оправдания — просто глядя на него. Чтобы смотреть на него пассивно, человек должен понять все процессы оправдания и осуждения.

Это нелегко — смотреть пассивно на что-либо; но в понимании этого человек начинает понимать весь процесс движения своих чувств и мыслей. Когда человек осознаёт всю полноту значения противоречия в себе самом, это приносит необычайное изменение: вы становитесь самим собой — тогда — не кем-то, кем вы пытаетесь быть. Вы больше не следуете идеалу, не ищете счастья. Вы — то, то вы есть, и отсюда вы можете продолжать продвигаться. Тогда нет никакой возможности быть противоречию.

30. О Боге

ВОПРОС: Вы познали реальность. Можете ли вы сказать нам, Бог — это что?

КРИШНАМУРТИ: Как вы можете знать, что я познал? Чтобы знать, что я познал, вы также должны были это познать. Это не просто умный ответ. Чтобы знать что-либо, вы должны были быть в этом. Вы должны были сами также пережить это, и поэтому сказанное вами, что я познал, по-видимому, не имеет значения. Что оттого — познал я или не познал? Что то, что говорится мною — истина? Да будь я и самым совершенным человеческим существом — если то, что я говорю, не истинно, почему вы вообще должны слушать меня? Несомненно, моё познавание не имеет никакого отношения к тому, что я говорю, и человек, который поклоняется другому из-за того, что другой познал, поклоняется на самом деле авторитету, и потому он никогда не найдёт истину. Понимать, что было познано, и знать того, кто познал, вообще не важно, не так ли?

Мне известно, вся традиция говорит: «Будь с человеком, который познал». Как вы можете знать, что он познал? Всё, что вы можете сделать, — общаться с ним, и даже это чрезвычайно трудно в наше время. Очень немного хороших людей, в подлинном смысле этого слова — людей, которые не ищут что-то, которые не гонятся за чем-то. Те, кто ищет что-то или гонится за чем-то, — эксплуататоры, и поэтому очень трудно кому-либо найти товарища по любви.

Мы идеализируем тех, кто познал, и надеемся, что они дадут нам что-то, — это ложные взаимоотношения. Как может человек, который познал, сообщить, передать, если нет любви? В этом наша трудность. Во всех наших обсуждениях мы на самом деле не любим друг друга; мы недоверчивы, подозреваем. Вы хотите чего-то от меня, знаний, реализации или вы хотите общаться со мной — всё это указывает на то, что вы не любите. Вы хотите чего-то и поэтому вы готовы эксплуатировать. Если мы действительно любим друг друга, будет мгновенная связь. Тогда не имеет значения, что вы познали, а я нет или высокое вы или низкое. С тех пор как наши сердца иссохли, очерствели, Бог стал ужасно важен. То есть вы хотите знать Бога, потому что песня в вашем сердце умолкла, и вы гонитесь за певцом и просите его, не может ли он научить вас петь. Он может научить вас технике, но техника не приведёт вас к творчеству. Вы не можете быть музыкантом, просто зная, как петь. Вы можете знать все движения танца, но если в вашем сердце нет творчества, вы будете функционировать как механизм. Вы не можете любить, если ваша цель — просто достичь результата. Нет такой вещи как идеал, поскольку это просто достижение. Красота — не достижение, это реальность, сейчас, не завтра. Если есть любовь, вы поймёте неведомое, вы будете знать, что такое Бог, и не надо никого, кто говорил бы вам, — и в этом красота любви. Она — вечность сама по себе. Так как любви нет, мы хотим, чтобы кто-то другой, или Бог, дал это нам. Если бы мы действительно любили, знаете ли вы, насколько другим был бы этот мир? Мы были бы по-настоящему счастливыми людьми. Поэтому мы не стали бы облачать наше счастье в вещи, в имя, в идеалы. Мы были бы счастливыми, и потому вещи, люди и идеалы не возвышались бы над нашими жизнями. Это всё вторичные вещи. Оттого, что мы не любим, и оттого, что мы несчастливы, мы делаем ставку на вещи, думая, что они принесут нам счастье, и одна из вещей, в которые мы вкладываем, — Бог.

Вы хотите, чтобы я сказал вам, какова реальность. Может ли неописуемое быть помещённым в слова? Можете ли вы измерить что-то неизмеримое? Можете ли вы поймать своей рукой ветер? Если поймали — ветер ли это? Если вы измеряете то, что неизмеримо, — подлинно ли это? Если вы формулируете это — истинно ли это? Конечно, нет, ведь в момент, когда вы описываете то, что неописуемо, оно перестаёт быть реальным. В момент, когда вы переводите непостижимое в известное, оно перестаёт быть непостижимым. Однако мы страстно желаем именно этого. Всё время мы хотим знать, потому что тогда мы будем способны продолжать, продлевать, затем мы будем способны, мы полагаем, поймать максимальное счастье, постоянство, прочную неизменность. Мы хотим знать, потому что мы несчастливы, потому что мы ведём мучительную борьбу, потому что мы изнурены, истощены, деградируем. Однако вместо осознания этого простого факта — что мы являемся деградирующими, что мы отупевшие, ослабленные, запутавшиеся, — мы хотим уйти от того, что известно, в неведомое, что снова становится известным, и потому мы никогда не можем найти реальное.

Поэтому, вместо того чтобы спрашивать, кто познал или что такое Бог, почему бы не отдать всё ваше внимание и сознание тому, что есть? Тогда-то вы и найдёте неведомое или, скорее, оно придёт к вам. Если вы поймёте, что представляет собой известное, вы испытаете ту необычайную тишину, которая не создана, не навязана, испытаете ту творческую пустоту, единственно в которую и может войти реальность. Она не может прийти к тому, кто становится, кто борется; она может прийти только к тому, кто наличиствует, кто понимает то, что есть. Тогда вы увидите, что реальность — не на расстоянии; неведомое — не где-то далеко; оно в том, что есть. Как ответ на проблему — в самой проблеме, так и реальность — в том, что есть; если мы сможем понять это, мы познаем истину.

Крайне трудно быть сознающим отупение, быть сознающим жадность, быть сознающим недоброжелательность, честолюбие и так далее. Сам факт присутствия осознания того, что есть, — истина. Истина и есть то, что освобождает, не ваше стремление быть свободным. Так что реальность — не далеко, но мы помещаем её заведомо далеко, поскольку мы пытаемся использовать её как средство для продления «са́мо», нашего «я». Она здесь, сейчас, в мгновенном. Вечное или вневременное, лишённое времени — сейчас, но это сейчас не может быть понято человеком, который пойман сетью времени. Чтобы освободить мысль от времени, требуется действие, но ум ленив, он инертен и потому всегда создаёт другие преграды. Возможно это только правильной медитацией, что означает полное, завершённое действие, не продолжающееся действие, и полное, завершённое действие может быть понято, когда ум постигает процесс продления, придания длительности, который является памятью — не памятью фактов, а психологической памятью. Пока память действует, ум не может понять то, что есть. Но человеческий ум, всё человеческое существо, становится необычайно творческим, пассивно бдительным, когда человек понимает значение окончания, завершения, ведь в завершении присутствует обновление, тогда как в продолжении, в продлении присутствует смерть, присутствует распад.

31. О немедленном осознавании

ВОПРОС: Можем ли мы сразу осознать истину, о которой вы говорите, без какой-либо предварительной подготовки?

КРИШНАМУРТИ: Что вы подразумеваете под истиной? Давайте не будем использовать слово, значения которого мы не знаем; мы можем использовать более простое слово, более прямое слово. Можете ли вы понять, можете ли вы постичь проблему напрямую, непосредственно? Это имелось в виду, не так ли? Можете ли вы понять то, что есть, немедленно, сейчас? В понимании того, что есть, вы поймёте значение истины; но говорить, что человек должен понять истину, имеет очень небольшое значение. Можете ли вы понять проблему напрямую, полностью, и быть свободным от неё? Это-то и подразумевается в этом вопросе, не так ли? Можете ли вы понять кризис, вызов, сразу, увидеть всё его значение и быть свободным от него? То, что вы понимаете, не оставляет следа; поэтому понимание или истина — освободитель. Можете ли вы сейчас освободиться от проблемы, от вызова? Жизнь — ряд вызовов и ответов, реакций, не так ли? — и если ваш ответ на вызов обусловлен, ограничен, неполон, то этот вызов оставляет свой след, свой осадок, который впоследствии усиливается другим новым вызовом. Так что имеется постоянная остаточная память, накопления, шрамы, и со всеми этими шрамами вы пытаетесь встретить новое, и потому вы никогда не встречаете это новое. Поэтому вы никогда не понимаете, никогда не освобождаетесь ни от какого вызова.

Проблема, вопрос, в том, могу ли я понять вызов полностью, напрямую; почувствовать всё его значение, весь его аромат, его глубину, его красоту и его уродство и таким образом освободиться от него. Вызов всегда нов, не так ли? Проблема всегда нова, разве не так? Проблема, которую вы имели вчера, например, подверглась такой перемене, что когда вы встретите её сегодня, она уже новая. Но вы встречаете её со старым, ведь вы встречаете её без изменения, просто переменив свои собственные мысли.

Позвольте мне выразить это иным образом. Я встретил вас вчера. С того времени вы переменились. Вы подверглись перемене, но у меня по-прежнему вчерашнее представление о вас. Я встречаю вас сегодня с моим вчерашним представлением о вас, и поэтому я не понимаю вас — я понимаю только представление о вас, которое я приобрёл вчера. Если я хочу понять вас, а ведь вы переменились, поменялись, я должен устранить, я должен освободиться от вчерашнего представления. Другими словами, чтобы понять вызов, который всегда нов, я должен встретить его по-новому, не должно быть никакого осадка вчерашнего; так что я должен сказать «прощай» вчерашнему.

В конце концов — что такое жизнь? Разве она не что-то всё время новое, не правда ли? Она есть что-то, что всегда подвергается перемене, создавая новые ощущения. Сегодня никогда не то же самое, что вчера, и в этом красота жизни. Можем ли вы и я встречать каждую проблему по-новому? Можете ли вы, когда придёте домой, встретить вашу жену и вашего ребёнка по-новому, встретить вызов по-новому? Вы не будете способны сделать это, если вы обременены воспоминаниями вчерашнего. Поэтому, чтобы понять истину проблемы, взаимоотношения, вы должны подойти к ней по-новому, сызнова — не с «открытым умом», что не имеет никакого смысла. Вы должны подойти к ней без шрамов вчерашних воспоминаний — что означает осознание, по мере возникновения каждого вызова, всех откликов вчерашнего, и, осознавая вчерашние осадки, воспоминания, вы обнаружите, что они отпадают одно за другим без борьбы, и потому ваш ум свеж.

Может ли человек постигать истину сразу, мгновенно, без подготовки? Я говорю: да, может — не из-за какой-то моей фантазии, не из-за какой-то иллюзии; но психологически поэкспериментируйте с этим, и вы увидите. Возьмите любой вызов, любой маленький случай — не ждите какого-то великого кризиса — и посмотрите, как вы реагируете на него. Осознайте это, ваши реакции, ваши намерения, ваше отношение, и вы поймёте их, вы поймёте ваш фон, основу, задний план. Уверяю вас, вы можете сделать это сразу, немедленно, если вы отдадите этому всё ваше внимание. Если вы стремитесь выявить всю полноту значения вашего фона, основы, он поддастся, уступит, согласится предоставить всю свою значимость, и тогда вы одним взмахом откроете истину, понимание проблемы. Понимание обретает жизнь от сейчас, настоящего, которое всегда лишено времени. Хотя оно может быть завтра, оно всё же в сейчас, в теперь; просто отложить на время, подготовиться к тому, чтобы получить то, что явится завтра, значит воспрепятствовать себе понять то, что есть сейчас, теперь. Несомненно, вы можете понять напрямую, непосредственно, то, что есть сейчас, не так ли? Чтобы понять то, что есть, вы должны быть спокойным, не отвлекаемым, вы должны отдать ваш ум и сердце этому. Это должен быть ваш единственный интерес в этот момент, полностью. Тогда то, что есть, даёт вам свою полную глубину, своё полное значение, и тем самым вы освобождены от этой проблемы.

Если вы хотите узнать истину, психологическое значение собственности, например, если вы действительно хотите понять это напрямую, сейчас — как вы подойдёте к этому? Несомненно, у вас должно быть чувство родственной близости к проблеме, вы не должны бояться её, у вас не должно быть никакого убеждения, никакого возражения, никакой защиты — между вами и проблемой. Только когда вы в прямых, непосредственных взаимоотношениях с проблемой, вы найдёте ответ. Если же вы вводите ответ, если вы осуждаете, испытываете психологическое отторжение, нерасположение — тогда вы будете откладывать, вы будете подготавливаться понять завтра то, что может быть понято только в «сейчас». Поэтому вы никогда не поймёте. Восприятие истины не нуждается ни в какой подготовке; подготовка включает время, а время — не путь понимания истины. Время — продление, длительность, а истина — вне времени, не продляема, не длящаяся. Понимание — не продлеваемо, оно — каждый миг, от мгновения к мгновению, не остаточно, без остатка.

Боюсь, в моих словах всё это кажется очень трудным — или нет? Но это легко, просто понять, только если вы экспериментируете с этим. Если же вы уходите в мечту, медитируете над этим, это становится очень трудным. Когда между вами и мной нет никакого барьера — я понимаю вас. Если я открыт для вас, я понимаю вас напрямую, непосредственно — а быть открытым не является вопросом времени. Сделает ли время меня открытым? Сделает ли подготовка, система, дисциплина меня открытым по отношению к вам? Нет. То, что сделает меня открытым по отношению к вам — так это моё намерение понять. Я хочу быть открытым, ведь мне нечего скрывать, я не боюсь; поэтому я открыт — и есть мгновенное общение, есть истина. Чтобы воспринять истину, познать её красоту, познать её радость, должна быть мгновенная восприимчивость, не затуманенная теориями, страхами и ответами.

32. О простоте

ВОПРОС: Что такое простота? Предполагает ли она очень ясное видение существенного и отказ от всего остального?

КРИШНАМУРТИ: Давайте посмотрим, что — не простота. Не говорите: «Это негативно» или «Скажите нам что-нибудь позитивное». Это незрелая, глупая реакция. Те люди, которые предлагают вам «позитивное», — эксплуататоры; они имеют нечто, что вы хотите, чтобы дать это вам, и через это эксплуатируют вас. Мы не делаем ничего подобного. Мы пытаемся выяснить истину простоты. Поэтому вы должны отказаться, отложить идеи в сторону и наблюдать заново. Человек, имеющий многое, боится революции, внутренне и внешне.

Давайте выясним, что — не простота. Усложнённый ум — не простой, не так ли? Искусный, ловкий ум — не простой; ум, имеющий впереди цель, ради которой он работает, за награду, из страха — не простой ум, не так ли? Ум, обременённый знанием, — не простой ум; ум, повреждённый убеждениями, искалеченный верованиями, — не простой ум, не так ли? Ум, отождествляющий себя с чем-то более великим и стремящийся удержать это отождествление, — не простой ум, не так ли? Мы думаем, простота в том, чтобы иметь только одну или две набедренные повязки, мы хотим внешнего проявления простоты, напоказ, и легко обманываемся этим. Потому-то человек, который очень богат, поклоняется человеку, который отвергнул, отказался.

Что такое простота? Может ли простота быть отказом от несущественного и преследованием существенного? — что означает процесс выбора. Разве это не означает выбора — выбор существенного и отказ от несущественного? Что такое — этот процесс выбора? Что за сущность — та, что выбирает? Ум, не так ли? Неважно, как вы назовёте это. Вы говорите: «Я выберу это — существенное». Как вы узнаёте, что это существенное? Либо у вас имеется образец того, что сказано другими людьми, или ваш собственный опыт говорит, что что-то существенно. Можете ли вы положиться на свой опыт? Когда вы выбираете, ваш выбор основан на желании, не так ли? То, что вы называете «существенным», — это то, что даёт вам удовлетворение. Так что вы вернулись в тот же самый процесс, не так ли? Может ли запутавшийся ум выбирать? Если он выбирает, выбор должен быть также запутанным.

Следовательно, выбор между существенным и несущественным — не простота. Это конфликт. Ум, находящийся в конфликте, в замешательстве, в смятении, не может быть простым. Когда вы отбрасываете, когда вы действительно наблюдаете и видите все эти ложные штучки, уловки ума, когда вы смотрите на это и осознаёте это, тогда вы сами узнаете, что такое простота. Ум, связанный верованиями, убеждениями, не может быть простым умом. Ум, изуродованный знанием, — не простой ум. Ум, отвлечённый Богом, женщиной, музыкой, — не простой ум. Ум, захваченный рутиной службы, обязанностей, ритуалов, молитв, — такой ум не прост. Простота есть действие — без идеи. Но это очень редкая вещь; это означает творчество. Пока нет творчества, мы — центры бедствий, страдания и разрушения. Простота — не что-то такое, за чем вы можете гнаться и переживать на опыте. Простота приходит, как цветок раскрывается в надлежащий момент, когда человек понимает весь процесс существования и взаимоотношений. Поскольку мы никогда не думали об этом, не наблюдали это, мы это не осознаём; мы ценим все внешние формы обладания немногим, но они — не простота. Простота не может быть найдена, получена, достигнута; она не в выборе между существенным и несущественным. Она обретает бытие, только когда нет «са́мо», нет «я»; когда ум не захвачен предположениями, заключениями, верованиями, построениями идей. Только такой свободный ум может найти истину. Единственно такой ум может воспринять то, что неизмеримо, что неназываемо; и это — простота.

33. О поверхностности

ВОПРОС: Как тому, кто поверхностен, стать серьёзным?

КРИШНАМУРТИ: Прежде всего мы должны осознать, что мы поверхностны, не так ли? Что означает быть поверхностным? По существу — быть зависимым, не так ли? Зависеть от стимула, зависеть от вызова, зависеть от другого, психологически зависеть от определённых ценностей, определённых переживаний, определённых воспоминаний — не это ли всё создаёт поверхностность? Когда я завишу от хождения в церковь каждое утро или каждую неделю, для того чтобы поднять дух, чтобы мне помогли, разве это не делает меня поверхностным? Если я должен выполнять определённые ритуалы, чтобы поддержать моё чувство целостности или восстановить чувство, которое я, возможно, когда-то испытывал, разве это не делает меня поверхностным? Разве я не делаюсь поверхностным, когда отдаю себя стране, какому-то плану или определённой политической группе? Несомненно, весь этот процесс зависимости есть уклонение, бегство от себя; это отождествление с чем-то большим есть отход, отказ от того, чем я являюсь. Но я не могу отвергнуть то, чем я являюсь; я должен понять то, чем я являюсь, а не пытаться отождествить себя со вселенной, с Богом, с определённой политической партией или с чем хотите. Всё это ведёт к мелкому, поверхностному мышлению, а от мелкого мышления — к деятельности, от которой нескончаемые бедствия, как в мировом масштабе, так и в индивидуальном.

Прежде всего осознаём ли мы, что мы делаем все эти вещи? Мы не осознаём: мы оправдываем их. Мы говорим: «Что со мной будет, если я не стану делать эти вещи? Мне будет ещё хуже; мой ум развалится на части. Сейчас по крайней мере я борюсь за то, чтобы достичь чего-то лучшего». Чем больше мы боремся, тем более мы поверхностны. Я должен увидеть это сначала, не так ли? Это одно из самых трудных дел; видеть, что я такое, сознавать, признавать, что я глуп, туп, что я мелочен, что я ограничен, что я ревнив. Если я вижу, какой я на самом деле, если я осознаю, признаю это, тогда с этим я могу начинать. Несомненно, мелкий ум — это ум, который убегает от того, что есть; чтобы не убегать, требуется трудное, энергичное исследование, отказ от инерции. В момент, когда я знаю, что я мелочен, уже присутствует процесс углубления — если я не предпринимаю ничего по отношению к мелочности. Если ум говорит: «Я мелочен, и я собираюсь войти в это, я собираюсь понять всю эту мелочность, это ограничивающее влияние», тогда есть возможность изменения; но мелочный, мелкий ум, признавая, что он является мелким и пытаясь быть не мелким с помощью чтения, встреч с людьми, путешествий, пребывая, подобно обезьяне, в постоянной активности, — по-прежнему мелкий ум.

И снова, как видите, реальная революция имеет место, только если мы подходим к этой проблеме правильно. Правильный подход к проблеме даёт необычайную уверенность, которая, смею уверить, сдвигает горы — горы наших собственных предубеждений, обусловленности. Пребывая в осознании мелкости ума, не пытайтесь стать глубоким. Мелочный ум никогда не может познать больших глубин. Он может иметь множество знаний, информации, он может повторять слова — вы знаете всё пустозвонство поверхностного ума, который активен. Но если вы знаете, что вы поверхностны, мелочны, если вы осознаёте мелочность и наблюдаете все её действия без оценки, без осуждения, тогда вы вскоре увидите, что мелочность исчезла полностью, без вашего воздействия на неё. Это требует терпеливости, настойчивости, бдительной осторожности — не страстного желания результата, достижения. Это только мелкий ум хочет достижения, результат.

Чем больше вы осознаёте весь этот процесс, тем больше вы откроете активностей ума, но вы должны наблюдать их, не пытаясь положить им конец, ведь в момент, когда вы стремитесь положить конец, вы снова пойманы в двойственность «я» и «не я» — что придаёт проблеме длительность.

34. О банальностях мысли

ВОПРОС: Чем должен быть занят ум?

КРИШНАМУРТИ: Вот очень хороший пример, как конфликт возникает: конфликт между тем, что должно быть, и тем, что есть. Сначала мы устанавливаем, что должно быть, идеал, а затем пытаемся жить в соответствии с этим образцом. Мы говорим, что ум должен быть занят благородными делами, бескорыстностью, великодушием, добротой, любовью; это образец, убеждение, как должно быть, насущная необходимость, и мы пытаемся жить соответственно. Так образуется направление конфликта — между проекцией того, что должно быть, и действительностью, тем, что есть, и с помощью этого конфликта мы надеемся измениться. Пока мы боремся за то, что должно быть, мы ощущаем добродетельность, мы ощущаем благо, добро — но что является важным: что должно быть или что есть? Чем заняты наши умы — фактически, не идеологически? Банальностями, не так ли? Как мы выглядим, амбициями, жадностью, завистью, сплетнями, жестокостью. Ум живёт в мире банальностей, а банальный ум, создающий благородный образец, по-прежнему банален, не так ли? Вопрос не в том, чем должен быть занят ум, а в том, может ли ум освободить себя от банальностей? Если мы вообще осознаём, если мы вообще исследуем, мы знаем наши собственные отдельные банальности: непрерывные разговоры, постоянная болтовня ума, беспокойство, хлопоты о том и этом, любопытство к тому, что люди делают или не делают, попытки достичь результата, добиваясь собственного возвеличивания и так далее. Мы заняты именно этим, и мы знаем это очень хорошо. Может ли это быть изменено? Это является проблемой, не так ли? Спрашивать, чем должен быть занят ум — просто незрелость.

Теперь, будучи осознающим, что мой ум банален и занят банальностями, может ли он освободить себя из этого положения? Разве ум по самой своей природе не банален? Чем является ум, как не результатом памяти? Памяти о чём? О том, как выживать, не только физически, но также и психологически — путём развития определённых качеств, добродетелей, хранения опыта, устроения, упрочения, утверждения себя в своей собственной деятельности. Это ли не банально? Ум, будучи результатом памяти, времени, банален сам по себе; так что может он сделать, чтобы освободить себя от своей собственной банальности? Может ли он сделать что-нибудь? Пожалуйста, поймите важность этого. Может ли ум, который является эго(са́мо)центричной активностью, освободить себя от этой активности? Очевидно, что не может; что бы он ни делал, он по-прежнему банален. Он может размышлять о Боге, он может изобретать политические системы, он может выдумывать верования; но он по-прежнему в поле времени, его замены по-прежнему от воспоминания до воспоминания, он по-прежнему связан своими собственными ограничениями. Может ли ум сломать это ограничение? Или же это ограничение разрушается, когда ум спокоен, тих, когда он неактивен, когда он осознаёт, признаёт свои собственные банальности, какими бы великими он их себе ни воображал? Когда ум, видя свои банальности, полностью осознаёт их и от этого становится действительно спокойным, тихим, — только тогда имеется возможность этим банальностям отпасть. Пока вы интересуетесь, чем должен быть занят ум, он будет занят банальностями — независимо от того, строит ли он церковь, молится ли он или посещает место поклонения. Ум сам по себе мелок, мелочен, ограничен, мал, и просто сказав, что он мелочен, вы не устраните его ограниченности. Вы должны понять его, ум должен осознавать свою собственную активность, и в процессе этого осознания, в осознании банальностей, которые он сознательно и подсознательно строит, ум становится спокойным, тихим. В этой тишине — творческое состояние, и это является фактором, создающим изменение.

35. О тишине ума

ВОПРОС: Почему вы говорите о тишине ума и что такое эта тишина?

КРИШНАМУРТИ: Не необходимо ли, если мы хотим понять что-то, чтобы ум был тих? Если у нас проблема, мы обеспокоены ею, не так ли? Мы вникаем в неё, мы анализируем её, мы расчленяем её на части — в надежде понять её. Теперь, понимаем ли мы посредством усилия, путём анализа, путём сравнения, через какую-либо форму умственной борьбы? Несомненно, понимание приходит, только когда ум очень спокоен. Мы говорим, что чем больше мы боремся с проблемой голода, войны или любой другой человеческой проблемой, чем больше мы входим в столкновение с ней, тем лучше мы поймём её. Теперь, правда ли это? Войны продолжаются на протяжении столетий, конфликт между людьми, между обществами; война, внутренне и внешне, постоянно здесь. Разрешим ли мы эту войну, этот конфликт, с помощью нового конфликта, дальнейшей борьбы, хитроумным старанием? Или же мы понимаем проблему, только когда мы непосредственно перед ней, когда мы лицом к лицу с фактом? Мы можем быть лицом к лицу с фактом, только когда нет никакого встревающего, мешающего возбуждения между умом и фактом, — так не важно ли для ума, в момент нашего понимания, успокоиться, затихнуть?

Вы неизбежно спросите: «Как можно ум сделать тихим?» Такова немедленная реакция, не так ли? Вы говорите: «Мой ум возбуждён, взволнован, как я могу держать его спокойным?» Может ли какая-либо система сделать ум спокойным? Может ли формула, дисциплина, сделать ум тихим? Может; но когда ум сделан тихим — спокойствие ли это, тишина ли это? Или же ум всего лишь отгорожен идеей, внутри формулы, внутри фразы? Такой ум — мёртвый ум, не так ли? Потому-то большинство людей, которые пытаются быть духовными, так называемыми духовными, и мертвы — ведь они обучили свои умы быть тихими, они отгородили себя внутри формулой, чтобы быть спокойными. Очевидно, такой ум никогда не спокоен, не тих; он только подавлен, удерживается в подчинении.

Ум спокоен, тих, когда он видит истину того, что понимание приходит, только когда он спокоен, тих; что если мне надо понять вас, я должен быть спокоен, я не должен иметь реакций против вас, я не должен иметь предубеждений, я должен отбросить все мои выводы, все переживания моего опыта и встретить вас лицом к лицу. Только тогда, когда ум свободен от моей обусловленности — я понимаю. Когда я вижу истину этого, тогда ум тих, спокоен — и тогда нет вопроса, как сделать ум спокойным. Только истина может освободить ум от его собственных идеаций, создания идей; чтобы увидеть истину, ум должен осознать, признать факт, что пока он возбуждён, взволнован, он не может понимать. Тишина ума, спокойствие ума — это не то, что создаётся усилием воли, действием желания; если это достигнуто таким образом, то такой ум отгорожен, изолирован, это мёртвый ум и потому лишён способности к адаптации, к гибкости, к быстроте. Такой ум — не творческий.

Наш вопрос тогда — не как сделать ум спокойным, а как увидеть истину каждой проблемы, как только она представляет себя нам. Это похоже на пруд, который становится спокойным, когда прекращается ветер. Наш ум возбуждён, взволнован, поскольку у нас есть проблемы; и чтобы уклониться от проблем, мы делаем ум спокойным. Теперь ум спроецировал эти проблемы, и уже нет никаких проблем, отдельных от ума; и пока ум проецирует всякие концепции чувствительности, практикует любую форму тишины, он никогда не может быть тихим. Когда ум осознаёт, что понимание существует только в тишине, — он становится очень спокойным. Такое спокойствие не навязано, не создано дисциплиной, это спокойствие, которое не может быть понято возбуждённым, взволнованным умом.

Многие, кто ищет спокойствие ума, удаляются от активной жизни в деревню, в монастырь, в горы, или они уходят в идеи, отгораживают себя верой, или избегают людей, которые создают им неприятности. Такое изолирование — не тишина ума. Отгораживание ума идеей или избегание людей, которые делают жизнь сложной, не создаёт тишину ума. Тишина ума приходит, только когда нет процесса изолирования путём накапливания — но полное понимание всего процесса взаимоотношений. Накапливание делает ум старым; только когда ум нов, когда ум свеж, без процесса накапливания — только тогда имеется возможность обрести спокойствие ума. Такой ум не мёртв, он в высшей степени активен. Спокойный, тихий ум — самый активный ум, но если вы будете экспериментировать с ним, войдёте в него глубоко, вы увидите, что в тишине нет проецирования мысли. Мысль, на всех уровнях, является, со всей очевидностью, реакцией памяти, и мысль не может быть в состоянии творчества. Она может выражать творчество, но мысль сама по себе никогда не может быть творческой. Когда присутствует безмолвие, то спокойствие ума, которое не является результатом, тогда мы увидим, что в этом спокойствии — необычайная активность, необычайное действие, которое ум, возбуждённый мыслью, никогда не может познать. В этой тишине нет формулировки, нет идеи, нет памяти; эта тишина — состояние творчества, которое может быть переживаемо, только когда имеет место полное понимание всего процесса «я». Если иначе — тишина не имеет значения. Только в той тишине, которая не результат, открывается вечное, которое вне времени.

36. О смысле жизни

ВОПРОС: Мы живём, но мы не знаем зачем. Для очень многих из нас жизнь представляется не имеющей смысла. Не могли бы вы рассказать нам о смысле и цели нашей жизни?

КРИШНАМУРТИ: Почему вы задаёте этот вопрос? Почему вы просите, чтобы я рассказал вам о смысле жизни, о цели жизни? Что мы подразумеваем под жизнью? Имеет ли жизнь смысл, цель? Не является ли жизнь сама по себе своей собственной целью, своим собственным смыслом? Почему мы хотим большего? Из-за того, что мы так не удовлетворены нашей жизнью, наша жизнь так пуста, так убога, так однообразна — делая одно и то же снова и снова, мы хотим чего-то большего, чего-то за пределами того, что мы делаем. Так как наша повседневная жизнь настолько пуста, настолько уныла, настолько бессмысленна, настолько скучна, так невыносимо глупа, мы говорим, что жизнь должна иметь более высокий смысл, — потому-то вы и задаёте этот вопрос. Несомненно, человек, чья жизнь богата, человек, который видит вещи такими, какие они есть, и доволен тем, что имеет, такой человек не сбит с толку, такой не в замешательстве; ему всё ясно, так что он не спрашивает, в чём цель жизни. Для него сама жизнь — и начало и конец. Наша трудность в том, что из-за того, что наша жизнь пуста, мы хотим найти цель жизни и бороться за неё. Такая цель жизни может быть просто активностью ума, лишённой всякой реальности; когда цель жизни преследуется глупым, тупым умом, пустым сердцем, такая цель также будет пустой. Поэтому наша цель — как сделать нашу жизнь богатой, не деньгами и всем остальным того же рода, но внутренне богатой, — что не является чем-то таинственным. Когда вы говорите, что цель жизни — быть счастливым, цель жизни — познать Бога, несомненно, это желание найти Бога есть бегство от жизни, и ваш Бог — просто что-то, что известно. Ведь вы можете направить свой путь только к тому, что вам известно; если вы сооружаете лестницу к тому, что вы называете Богом, несомненно, это не Бог. Реальность может быть понята только в процессе жизни, не в бегстве. Когда вы ищете цель жизни, вы на самом деле убегаете и не понимаете, что такое жизнь. Жизнь — взаимоотношения, жизнь — действия во взаимоотношениях; когда я не понимаю взаимоотношений или когда взаимоотношения запутаны, тогда я ищу более полный смысл. Почему наши жизни так пусты? Почему мы так одиноки, разочарованы? Потому что мы никогда не вглядывались в самих себя и не понимаем себя. Мы никогда не признаёмся себе, что эта жизнь есть всё, что мы знаем, и что поэтому она должна быть понята полностью и совершенно. Мы предпочитаем убежать от себя самих, и именно поэтому мы ищем цель жизни вдали от взаимоотношений. Если мы начинаем понимать действие, которое является нашим взаимоотношением с людьми, с собственностью, с верованиями и идеями, мы обнаружим, что сами эти отношения приносят своё собственное вознаграждение. Вы не должны искать. Это похоже на поиски любви. Можете ли вы найти любовь, разыскивая её? Любовь невозможно взрастить, развивать. Вы найдёте любовь только во взаимоотношениях, не вне взаимоотношений, и именно потому, что в нас нет любви, мы и хотим знать цель жизни. Когда есть любовь, которая — своя собственная вечность, тогда нет поиска Бога, ибо любовь и есть Бог.

Из-за того, что наши умы заполнены технической терминологией и суеверным бормотанием, наши жизни так пусты, и именно поэтому мы ищем цель вне самих себя. Чтобы найти жизненную цель, мы должны пройти сквозь дверь самих себя; сознательно или подсознательно мы избегаем смотреть в лицо вещам и видеть их такими, какие они есть сами по себе, и поэтому мы хотим, чтобы Бог открыл для нас дверь, которая по ту сторону, за пределами. Вопрос о цели жизни ставят только те, кто не любит. Любовь может быть обретена только в действии, которое есть взаимоотношение.

37. О запутанности ума

ВОПРОС: Я слушал все ваши беседы, и я прочёл все ваши книги. Я спрашиваю вас с величайшей серьёзностью — какой может быть цель моей жизни, если, как вы говорите, вся мысль должна прекратиться, всё знание должно быть пресечено, вся память утрачена? Как вы соотносите такое состояние бытия, каким оно, согласно вам, может быть, с миром, в котором мы живём? Какое отношение имеет такое бытие к нашему печальному и тягостному существованию?

КРИШНАМУРТИ: Мы хотим знать, что это за состояние, которое может быть только тогда, когда нет ни знания, ни узнающего; мы хотим знать, какое отношение это состояние имеет к нашему миру повседневной деятельности, повседневных занятий. Мы знаем, какова наша нынешняя жизнь — печальная, тягостная, постоянно наполненная страхами, ничего постоянного; мы знаем это очень хорошо. Мы хотим знать, какое отношение то другое состояние имеет к этому, — и если мы отложим в сторону знание, станем свободны от наших воспоминаний и так далее, какова тогда цель существования?

Какова цель нашего существования, каким мы его знаем сейчас? — не теоретически, но на самом деле? Какова цель нашего повседневного существования? Только выжить, не так ли? — со всем этим страданием, со всем этим горем и неразберихой, войнами, разрушениями и так далее. Мы можем изобрести теории, мы можем сказать: «Так не должно быть, должно быть что-то другое». Но это всё теории, они — не факты. То, что мы знаем, это неразбериха, боль, страдание, бесконечные антагонизмы. Мы знаем также, если мы вообще осознаём, как они возникают. Цель жизни, от мгновения к мгновению, каждый день — уничтожить друг друга, эксплуатировать друг друга, либо индивидуально, либо коллективом человеческих существ. В нашем одиночестве, в нашем страдании мы стараемся использовать других, мы пытаемся убежать от самих себя — путём развлечений, через богов, через знание, через всяческие формы веры, через отождествление. В этом наша цель, сознательно или подсознательно, так мы сегодня живём. Существует ли более глубокая, более широкая цель за пределами всего этого, цель — не от неразберихи, не от приобретений? Имеет ли это не требующее усилий состояние какое-либо отношение к нашей повседневной жизни?