Первая и последняя свобода

ВОПРОС: Если быть совершенно честным, я должен признать, что я ощущаю негодование, а временами и ненависть — почти к каждому. Это делает жизнь мою очень несчастной и мучительной. Интеллектуально я понимаю, что сам я и являюсь этим возмущением, этой ненавистью; но совладать с этим не могу. Можете ли вы указать мне какой-то выход?

КРИШНАМУРТИ: Что мы подразумеваем под «интеллектуально»? Когда мы говорим, что мы понимаем что-то интеллектуально, что мы имеем в виду при этом? Существует ли вообще такая вещь — интеллектуальное понимание? Или это означает, что ум просто понимает слова, ведь это наш единственный способ общаться друг с другом! Можем ли мы, однако, действительно понимать что-либо на одном лишь словесном уровне, ментально? Это первое, во что мы должны внести полную ясность: не является ли так называемое интеллектуальное понимание препятствием для понимания. Понимания, конечно, целостного, не разделённого, не частичного? Либо я понимаю что-то, либо я не понимаю. Говорить себе: «Я понимаю что-то интеллектуально», безусловно, является препятствием для понимания. Это частичный процесс и, следовательно, вообще не понимание.

Теперь вопрос: «Как мне, негодующему, ненавидящему, как мне освободиться от этого или как мне справиться с этой проблемой?» Как вы справляетесь с проблемой? Что представляет собой проблема? Несомненно, проблема есть нечто беспокоящее.

Я возмущён, негодую, я преисполнен ненависти; я ненавижу людей, и это причиняет боль. И я осознаю это. Что мне делать? Это очень беспокоящий фактор в моей жизни. Что мне делать, как мне действительно освободиться от этого — не на какие-то мгновения отбросить это, но освободиться от этого фундаментально, полностью и окончательно? Как мне сделать это?

Это для меня проблема, ведь это беспокоит меня. Если бы это не было беспокоящей вещью, это не было бы проблемой для меня. Но поскольку это причиняет боль, беспокойство, тревогу, поскольку я считаю, что это уродливо, я хочу от этого избавиться. Таким образом, то, от чего я хочу отделаться, — это беспокойство, не так ли? Я даю этому разные имена — в разное время, в зависимости от настроения; один день я называю это так, другой день как-то иначе, но желание, основополагающее, — не быть обеспокоенным. Разве не так? Поскольку удовольствие не является беспокоящим — я принимаю его. Я не хочу от удовольствия избавляться, ведь в нём нет беспокойства — по крайней мере в данный момент, но ненависть, негодование — очень беспокоящие факторы в моей жизни, и я хочу от них избавиться.

Моя забота — не быть обеспокоенным, и я пытаюсь найти способ никогда не испытывать беспокойства. Почему я должен не быть обеспокоенным? Я должен быть обеспокоенным, чтобы выяснять, не так ли? Я должен пройти сквозь невероятные потрясения, волнения, тревоги, чтобы выяснять, разве не так? Если я не буду обеспокоенным, я буду оставаться в состоянии спячки, и, может быть, именно этого и хочет большинство из нас — быть умиротворёнными, быть погружёнными в сонливость, уйти от всякого беспокойства, отыскать изолированность, уединённость, безопасность. Если я не возражаю против беспокойства — по-настоящему, не только поверхностно, если я не возражаю против беспокойства, поскольку я хочу выяснять, — тогда моё отношение к ненависти, к негодованию претерпевает изменение, не так ли? Если я не возражаю против обеспокоенности, тогда наименование уже не является важным, так ведь? Слово «ненависть» уже лишено важности, верно? Или «возмущение» по отношению к людям — уже не важно, ведь так? Ведь в этом случае я непосредственно переживаю состояние, которое я считаю негодованием, без описания словами этого переживания.

Гнев — очень беспокоящее качество, подобно ненависти и возмущению; и очень немногие из нас переживают гнев непосредственно, не прибегая к словам. Если мы не облекаем его в слова, если мы не называем его гневом, несомненно, переживание совсем иное, разве не так? Присваивая ему термин, мы обесцениваем новое переживание или фиксируем его в терминах старого, тогда как если мы не называем его, тогда имеет место переживание, которое понимается непосредственно, и это понимание приносит трансформацию в само это переживание.

Возьмём, к примеру, мелочность. Большинство из нас, когда мы мелочны, не осознают этого — мелочность в денежных делах, мелочность в вопросах прощения тех, кто нас обидел, вы знаете, быть мелочным просто. Уверен, мы хорошо знакомы с этим. Теперь, осознавая это, как мы собираемся быть свободными от этого качества? — не становится великодушными, это совсем не то, что надо. Быть свободными от мелочности включает в себя великодушие, становиться великодушными вы не можете. Конечно, следует осознать это. Вы можете быть очень великодушным, предоставляя крупные суммы своему обществу, своим друзьям, и в то же время проявлять чрезвычайную мелочность, давая чаевые, — вы понимаете, что я подразумеваю под «мелочностью». Человек не сознаёт этого. Когда он начинает сознавать это — что происходит? Мы применяем нашу волю, чтобы стать великодушными; мы стараемся преодолеть мелочность; мы дисциплинируем себя, чтобы быть великодушными, и так далее и так далее. Но в конечном счёте усилие воли быть чем-то — по-прежнему часть мелочности в несколько расширенном виде, так что если мы ничего из этого не делаем, а просто осознаём всё, что включено в мелочность, не давая ей термина, мы увидим, что имеет место радикальная трансформация.

Пожалуйста, поэкспериментируйте с этим. Прежде всего человек должен быть обеспокоенным, и вполне очевидно, что большинство людей не любят быть обеспокоенными. Мы думаем, что мы нашли некий образец жизни — Учителя, веру, что угодно, — и на этом успокаиваемся. Это как иметь удобную бюрократическую работу, которую можно выполнять на протяжении всей жизни. С таким же умонастроением мы подходим к различным качествам, от которых мы хотим избавиться. Мы не видим, как важно быть обеспокоенным, быть без ощущения внутренней безопасности, не быть зависимым. Несомненно, раскрыть что-либо вы можете только при отсутствии внутренней безопасности, ведь только в таком состоянии вы видите и понимаете. Мы хотели бы жить как человек, у которого много денег, когда всё легко; он не будет беспокоиться; он не хочет быть обеспокоенным.

Обеспокоенность существенно важна для понимания, и всякая попытка обрести безопасность — препятствие для понимания. Когда мы хотим избавиться от чего-то, что нарушает покой, это, несомненно, препятствие. Если мы можем переживать чувство непосредственно, не давая ему наименования, я думаю, мы найдём в нём очень многое; тогда не будет больше битвы с ним, поскольку переживающий и то, что переживается, одно, и это существенно. Пока переживающий облекает чувство, переживание в слова, он отделяет себя от чувства, от переживания и воздействует на них; такое воздействие — искусственное, иллюзорное действие. Но если слова не применяются, тогда тот, кто переживает и то, что переживается, одно целое. Эта целостность необходима и должна быть воспринята со всей основательностью.

14. О болтовне

ВОПРОС: Пересуды имеют ценность для раскрытия себя, особенно для понимания отношения других ко мне. Серьёзно, почему бы и не воспользоваться сплетней как средством раскрытия того, что есть? Меня не шокирует слово «сплетня» — лишь потому, что она издавна осуждается.

КРИШНАМУРТИ: Интересно — почему мы сплетничаем? Не потому, что это раскрывает для нас других. И почему другим надо быть раскрытыми для нас? Почему вы хотите знать других? Почему эта необычайная заинтересованность другими? Прежде всего почему мы сплетничаем? Это форма беспокойности, разве нет? Как и тревога, это показатель беспокойного ума. Откуда это желание вмешиваться, лезть к другим, узнавать, что другие делают, что говорят? Это очень поверхностный ум — тот, что сплетничает, не так ли? — ум, интерес которого ложно направлен. Человек, задавший вопрос, по-видимому, думает, что другие открываются ему благодаря его заинтересованности ими — их делами, их мыслями, их мнениями. Но можем ли мы узнать других, если мы не знаем самих себя? Можем ли мы судить о других, когда мы не знаем путей нашего собственного мышления, путей того, как мы действуем, путей того, как мы ведём себя? Отчего этот необычайный интерес, озабоченность другими? Не бегство ли это, на самом деле — это желание выяснить, что другие думают и чувствуют и о чём болтают? Не способ ли это убежать от самих себя? Нет ли в этом также и желания вмешаться в жизни других? Разве наша собственная жизнь недостаточно трудна, недостаточно сложна, недостаточно болезненна, мучительна и без занятия другими, без вмешательства в жизнь других? Есть ли время думать о других в такой болтливой, грубой, уродливой форме? Почему мы делаем это? Вы знаете, каждый делает это. Практически каждый сплетничает о ком-то другом. Почему? Я думаю, мы сплетничаем о других, прежде всего, потому, что мы недостаточно интересуемся процессом нашего собственного мышления и наших собственных действий. Мы хотим видеть, что другие делают и, быть может, мягко говоря, подражать другим. Обычно, когда мы сплетничаем, мы осуждаем других, но, опять же выражаясь мягко, это, возможно, чтобы подражать другим. Почему мы хотим подражать другим? Не указывает ли всё это на необычайную мелкость нас самих? Это необычайно вялый, тусклый, тупой ум — тот, что хочет возбуждения, и отправляется во внешнее, чтобы получить его. Другими словами, сплетни, пересуды есть некая форма ощущений — не так ли? — которыми мы балуем себя, потакаем себе. Это могут быть разного рода ощущения, но всегда присутствует это желание найти возбуждение, развлечение, отвлечение. Если действительно глубоко войти в этот вопрос, то возвращаешься к самому себе, что показывает, что человек действительно чрезвычайно мелок и ищет возбуждения во внешнем, в разговорах о других. Поймайте себя в следующий раз болтающим о ком-то; если вы осознаете это, оно укажет вам на очень многое о вас самом. Не прикрывайте это, говоря, что вы просто небезразличны к другим. Это свидетельствует о беспокойности, чувстве возбуждения, мелкости, об отсутствии подлинного, глубокого интереса к людям, не имеющего ничего общего с болтовнёй пересудов.

Следующая проблема — как остановить пересуды? Это следующий вопрос, не так ли? Когда вы осознаёте, что вы сплетничаете — как вам остановить это? Если это становится привычкой, уродливой вещью, продолжающейся день за днём — как вам остановить это? Возникает ли этот вопрос? Когда вы знаете, что вы сплетничаете, когда вы осознаёте, что вы сплетничаете, осознаёте всё, с этим связанное — говорите ли вы тогда себе: «Как мне остановить это?»? Не прекращается ли оно само по себе в момент, когда вы осознаёте, что вы сплетничаете? Это «как» не возникает вообще. Это «как» возникает, только когда вы не осознаёте; и болтовня указывает на отсутствие осознавания. Поэкспериментируйте с этим для себя в следующий раз, когда будете сплетничать, и увидите как быстро, как моментально вы перестаёте сплетничать, когда вы осознаёте, что вы болтаете о чём-то, осознаёте, что язык ваш действует помимо вас. Чтобы остановить это, не требуется действия воли. Всё, что необходимо — это осознавать, сознавать то, что вы говорите и видеть содержание этого. Вам не нужно осуждать или оправдывать пересуды. Осознавайте их, и вы увидите, как быстро вы остановите болтовню; потому что это раскрывает человеку его собственный образ действия, его поведение, шаблон мышления; в этом раскрытии человек открывает самого себя, что гораздо важнее, чем болтовня о других, о том, что они делают, что они думают, как они ведут себя.

Большинство из нас, кто ежедневно читает газеты, переполнены сплетнями, глобальными сплетнями. Всё это бегство от самих себя, от нашей собственной убогости, от нашей собственной уродливости. Мы думаем, что посредством посредственного интереса к мировым событиям мы становимся всё более и более знающими, мудрыми, более способными что-то делать с нашими собственными жизнями. Всё это, несомненно, пути бегства от самих себя, не так ли? Внутренне мы так пусты, мелки; мы так боимся самих себя. Внутренне мы так бедны, что болтовня сплетен действует как форма обогащающего развлечения, бегство от самих себя. Мы пытаемся заполнить эту пустоту в нас знаниями, ритуалами, сплетнями, собраниями, митингами — бесчисленными путями бегства, так что наиважнейшим становится бегство, а не понимание того, что есть. Понимание того, что есть, требует внимания; чтобы знать, что ты мелок, пуст, что ты болен, необходимо огромное внимание, а не бегство — но большинству из нас нравятся эти бегства, ведь они намного приятнее, намного привлекательнее. К тому же, когда мы знаем себя такими, какие мы есть, очень трудно иметь с собой дело. Это одна из проблем, с которой мы сталкиваемся. Мы не знаем, что делать. Когда я знаю, что я мелок, что я пуст, что я страдаю, что мне больно — я не знаю, что делать, как мне справиться с этим. Потому-то человек и обращается к бегству всякого рода.

Вопрос — что делать? Несомненно, вполне очевидно — убегать нельзя; это верх нелепости и ребячества. Но когда вы лицом к лицу с собой, какой вы есть — что вы делаете? Прежде всего возможно ли не отвергать и не оправдывать это, но лишь оставаться с тем, какой вы есть? — что крайне трудно, ведь ум выискивает объяснения, осуждения, отождествления. Если он не делает ничего из этого, а остаётся с этим, тогда это будет приятием чего-то. Если я принимаю, что я темнокожий — с этим покончено; но если я вознамерился стать более светлым, возникает проблема. Принять то, что есть, чрезвычайно трудно; это можно сделать тогда, когда нет никакого бегства, а осуждения или оправдания — форма бегства. Поэтому, когда человек понимает весь процесс того, почему он сплетничает, и когда он осознаёт абсурдность этого, жестокость и всё, что включено в это, тогда он остаётся с тем, что он есть; а мы подходим к этому всегда, чтобы либо разрушить это, либо изменить это во что-то ещё. Если мы не делаем ничего из этого, а подходим к этому с намерением понять его, быть с ним полностью, тогда мы обнаружим, что это больше не является чем-то, что устрашает нас. Тогда есть возможность преобразования того, что есть.

15. О критике

ВОПРОС: Какое место во взаимоотношениях занимает критика? В чём разница между деструктивной и конструктивной критикой?

КРИШНАМУРТИ: Прежде всего — почему мы критикуем. Для того, чтобы понять? Или это просто процесс придирчивости, ворчливости? Если я критикую вас — понимаю ли я вас? Приходит ли понимание путём осуждения? Если я хочу осознавать, если я хочу понимать не поверхностно, а глубоко всё значение моих взаимоотношений с вами, — начну ли я критиковать вас? Или же я осознаю эти взаимоотношения между вами и мной, молчаливо наблюдая их — не проецируя мнений, критик, суждений, отождествлений или обвинений, а молчаливо наблюдая что происходит? И если я не критикую — что происходит? Человек склонен сползти в спячку, не так ли? Это не значит, что, когда мы придираемся, ворчим, мы не впадаем в спячку. Возможно, это становится привычкой, и мы отправляем себя в спячку через привычку. Более глубокое, более обширное понимание взаимоотношений — существует только благодаря критике? Не в том дело, будет ли критика конструктивной или деструктивной, — суть не в этом. Поэтому вопрос таков: «Какое необходимо состояние ума и сердца, чтобы понимать взаимоотношения?» Что представляет собой процесс понимания? Как мы понимаем что-либо? Как вам понять своего ребёнка, если вы заинтересованы в своём ребёнке? Вы наблюдаете — не так ли? Вы следите за его игрой, вы изучаете его в его различных настроениях; вы не проецируете на него своего мнения. Вы не говорите, что он должен быть этим или тем. Вы бдительно наблюдаете — не так ли? — активно осознаёте. Тогда, возможно, вы начнёте понимать ребёнка. Если вы постоянно критикуете, постоянно навязываете свою собственную личность, свою идиосинкразию, свои мнения, устанавливая, каким он должен или не должен быть, и всё тому подобное, вы, несомненно, создаёте барьер в этих взаимоотношениях. К несчастью, большинство из нас критикует с тем, чтобы оказать формирующее влияние, с тем, чтобы вмешаться, воздействовать, повлиять; это доставляет нам определённое удовольствие, определённое удовлетворение — придавать форму чему-либо: взаимоотношениям с мужем, с ребёнком или ещё с кем-то. Вы чувствуете при этом ощущение власти, вы босс, хозяин положения, и в этом громадное удовлетворение. Конечно, никакого понимания взаимоотношений в таком процессе нет. Здесь просто воздействие, желание привести кого-то в соответствие с определённым шаблоном идиосинкразии, вашего желания, вашей прихоти. Всё это препятствие — не так ли? — пониманию взаимоотношений.

Существует также самокритика. Быть критичным к себе, критиковать, осуждать или оправдывать себя — приносит ли это понимание самого себя? Когда я начинаю критиковать себя — не ограничиваю ли я процесс понимания, исследования? Разве самоанализ, некая форма самокритики, раскрывает «са́мо», наше «я»? Что делает возможным раскрытие «са́мо»? Постоянно анализировать себя, постоянно быть исполненным страха, критичным, несомненно, не способствует раскрытию себя. Что приносит раскрытие «са́мо», такое, что вы начинаете понимать его — так это постоянное осознавание его без всякого принуждения, без всякого отождествления. Должна быть определённая спонтанность; вы не можете постоянно анализировать себя, дисциплинировать себя, формировать себя. Эта спонтанность существенна для понимания. Если я просто ограничиваю, контролирую, осуждаю, то этим я вношу остановку в движение мысли и чувства, не так ли? Лишь при движении мысли и чувства я раскрываю что-то — а не тогда, когда просто контролирую. Когда открываешь, важно выяснить, как действовать с этим. Если я действую в соответствии с идеей, согласно стандарту, сообразуясь с идеалом, я тем самым втискиваю, вдавливаю «са́мо» в определённый шаблон. В этом нет понимания, нет возвышения, преображения. Если я могу наблюдать «са́мо» без всякого принуждения, без всякого отождествления, тогда есть возможность выйти за его пределы. Вот потому-то весь этот процесс приближения себя к идеалу совершенно неправилен, ложен. Идеалы — это боги кустарного, домашнего изготовления, и приспособление к образу, который спроецирован нашим «са́мо», нашим собственным «я», несомненно, не способствует раскрытию, не приведёт к освобождению.

Так что понимание может быть только тогда, когда ум молчаливо осознаёт, наблюдая — что очень трудно, потому что нам нравится быть активными, быть неспокойными, неугомонными, критичными, осуждая, оправдывая. Такова структура нашего существа; и, через завесу идей, предрассудков, точек зрения, переживаний, памяти — мы пытаемся понимать. Возможно ли быть свободным от всех этих завес, экранов и благодаря этому понимать непосредственно, прямо? Несомненно, так мы и поступаем, когда проблема очень интенсивна; мы не прибегаем ко всем этим способам, мы подходим прямо, непосредственно. Понимание взаимоотношений приходит только тогда, когда этот процесс самокритики понят и ум тих, спокоен. Если вы слушаете меня и стараетесь следить — не прилагая слишком больших усилий — за тем, что я хочу передать, тогда есть возможность взаимного понимания между нами. Но если вы всё время критикуете, противопоставляя свои мнения, то, что вы усвоили из книг, или кто-то ещё вам что-то сказал и так далее и тому подобное, тогда вы и я не имеем взаимоотношений, потому что между нами существует эта завеса, экран. Если мы оба стараемся выяснить суть проблемы, корень проблемы, лежащий в самой же проблеме, если мы оба страстно желаем дойти до самой её глубины, выяснить истину её, раскрыть, что она такое, — тогда отношения у нас есть. Тогда ваш ум одновременно и бдителен и пассивен, наблюдая, чтобы увидеть, что истинно в этом. Поэтому ваш ум должен быть чрезвычайно подвижным, не прикреплённым к какой-либо идее или идеалу, к какому-либо суждению, к какому-либо мнению, укрепившемуся и затвердевшему в вас как результат ваших частных опытов, переживаний. Понимание приходит, несомненно, тогда, когда имеет место быстрая гибкость пассивно осознающего ума. Тогда он способен воспринимать, тогда он чувствителен. Ум не чувствителен, когда он загружен идеями, предрассудками, мнениями, будь они за или против.

Чтобы понимать взаимоотношения, должно быть пассивное осознание — что не разрушает взаимоотношений. Напротив, оно делает взаимоотношения более жизнеспособными, более значительными. В таких взаимоотношениях имеется возможность подлинной привязанности; в них есть теплота, чувство взаимной близости, что не является просто ощущением или сентиментальностью. Если мы способны на такой подход, на такие взаимоотношения со всеми и всем, то наши проблемы окажутся легко разрешимыми — проблемы собственности, проблемы обладания, ведь мы и являемся тем, чем мы владеем. Человек, обладающий деньгами, и есть эти деньги. Человек, отождествляющий себя с собственностью, и есть эта собственность, этот дом, эта обстановка. То же самое с идеями или с людьми; когда присутствует обладание, взаимоотношений нет. Большинство из нас стремится к обладанию чем-то, ибо помимо этого у нас ничего нет. Если мы ничем не обладаем, не заполняем нашу жизнь обстановкой, музыкой, знаниями, тем или этим, то мы — пустые раковины. И эта раковина производит много шума, и этот шум мы называем жизнью; и этим мы удовлетворены. Если это нарушается, возникает скорбь, ибо вы внезапно видите себя таким, какой вы есть — пустой раковиной, ничего собой не представляющей. Осознавать всё содержание взаимоотношений означает действовать, и это действие создаёт возможность возникновения истинных взаимоотношений, возможность раскрыть их большую глубину и их большую значимость и узнать, что такое любовь.

16. О вере в Бога

ВОПРОС: Вера в Бога была мощным стимулом к лучшей жизни. Почему вы отрицаете Бога? Почему вы не пытаетесь оживить веру человека в идею Бога?

КРИШНАМУРТИ: Давайте подойдём к этой проблеме широко и разумно. Я не отрицаю Бога — было бы глупо делать это. Только человек, который не знает реальность, позволяет себе бессмысленные слова. Человек, который говорит, что он знает — не знает; человек, который переживает реальность от мгновения к мгновению, не имеет средств передать, сообщить эту реальность.

Вера — отрицание истины, вера препятствует истине; верить в Бога — не найти Бога. Ни верующий, ни неверующий не найдут Бога; потому что реальность — неведомое и ваша вера или неверие в неведомое есть просто проекция вашего «я» и, следовательно, нереальна. Я знаю, что вы веруете, и я знаю, что это имеет очень мало значения в вашей жизни. Много есть людей, тех, кто верит; миллионы веруют в Бога и находят утешение. Прежде всего — почему вы веруете? Вы веруете потому, что это даёт вам удовлетворение, утешение, надежду, и вы говорите, что это придаёт жизни смысл. На самом же деле фактически ваша вера имеет очень мало значения, ведь вы веруете и эксплуатируете, вы веруете и убиваете, вы веруете в единого Бога и убиваете друг друга. Богатый человек тоже верует в Бога; он безжалостно эксплуатирует, накапливает деньги, а потом строит храм или становится филантропом.

Человек, сбросивший атомную бомбу на Хиросиму, говорил, что Бог был с ним; те, кто летел из Англии разрушать Германию, говорили, что этот Бог был их вторым пилотом. Диктаторы, премьер-министры, генералы, президенты — все говорят о Боге, у них беспредельная вера в Бога. Служат ли они, делая жизнь человека лучше? Люди, те, что говорят, что они верят в Бога, разрушили полмира, и мир пребывает в полной нищете и страданиях. Религиозная нетерпимость привела к разделению людей на верующих и неверующих, ведущему к религиозным войнам. Это показывает, насколько вы, ваши умы, невероятно политизированы.

Является ли вера в Бога «мощным стимулом к лучшей жизни»? Почему вам хочется стимула к лучшей жизни? Несомненно, вашим стимулом должно быть ваше собственное желание жить чисто и просто, разве нет? Если вы высматриваете какой-то стимул, вы не заинтересованы в том, чтобы сделать жизнь возможной для всех, вы просто заинтересованы в своём стимуле, который отличен от моего — и мы будем ссориться из-за стимула. Если мы живём счастливо вместе не потому, что мы верим в Бога, но потому, что мы — человеческие существа, тогда мы организуем средства производства так, чтобы производить вещи для всех. Из-за нехватки разума мы принимаем идею Высшего Разума и называем его «Бог»; но этот «Бог», этот Высший Разум, не даст нам лучшую жизнь. Что ведёт к лучшей жизни — так это разум; и не может быть разума, если есть вера, если есть классовые разделения, если средства производства в руках немногих, если есть изолированные национальности и суверенные правительства. Всё это очевидным образом указывает на недостаток разума, и именно это отсутствие разума есть то, что препятствует лучшей жизни — а не неверие в Бога.

Вы все веруете по-разному, но ваши верования лишены всякой реальности. Реальность есть то, чем являетесь вы, то, что вы делаете, то, что вы думаете, и ваша вера в Бога есть просто бегство от вашей монотонной, тупой и жестокой жизни. Более того, вера неизменно разделяет людей: есть индуисты, буддисты, христиане, коммунисты, социалисты, капиталисты и так далее. Вера, идея — разделяют; они никогда не объединяют людей. Вы можете собрать немного людей вместе, в группу, но эта группа противостоит другой группе. Идеи и веры никогда не объединяют; напротив, они отделяют, разобщают и разрушают. Поэтому ваша вера в Бога реально усиливает нищету и бедствия в мире; хоть она и может принести вам временное утешение, но в действительности она приносит вам ещё больше страданий и разрушений в виде войн, голода, классовых разделений и беспощадных действий разобщённых индивидов. Так что ваша вера вообще не имеет никакой ценности. Если вы действительно верите в Бога, если бы это было реальным переживанием для вас, тогда на вашем лице была бы улыбка; вы бы не уничтожали людей.

Теперь, что такое реальность, что такое Бог? Бог — не слово, слово не вещь. Чтобы постичь то, что неизмеримо, что не от времени, ум должен быть свободен от времени — что означает, что ум должен быть свободен от всех мыслей, от всех идей о Боге. Что вы знаете о Боге или истине? Вы на самом деле ничего не знаете об этой реальности. Всё, что вы знаете, — это слова, переживания других или какие-то моменты ваших собственных, скорей всего, весьма смутных, переживаний. Совершенно очевидно, что это не Бог, это не реальность, это не за пределами ноля времени. Чтобы познать то, что за пределами времени, процесс времени должен быть понят, время есть мысль, процесс становления, накопление знания. Это-то и есть вся основа ума, подоплёка ума; ум и сам есть основа — сознания и подсознания, коллективного и индивидуального. Поэтому ум должен быть свободен от знания, от известного, что означает, что ум должен быть полностью умолкнувшим, немым, тихим — не сделан тихим. Ум, достигающий безмолвия как результата, как последствия определённого действия, практики, дисциплины, — не тихий ум. Ум, которого заставляют, принуждают, контролируют, формируют, втискивают в рамку и удерживают в покое, — не тихий ум. Вы можете заставить ум какое-то время быть поверхностно спокойным, но такой ум — не тихий ум. Спокойность придёт, только когда вы поймёте весь процесс мысли, ведь понять процесс — это завершить его, и завершение процесса мысли есть начало тишины.

Только когда ум полностью затих, не только на верхнем уровне, но основательно, насквозь, и на поверхностном и на более глубоких уровнях сознания — только тогда неведомое может обрести бытие. Неведомое — не что-то, что может быть переживаемо умом; единственно тишина может быть переживаема, ничего, кроме тишины. Если ум переживает что-либо помимо тишины, это просто проецирование его собственных желаний, и такой ум — не тих; пока ум не тих, пока мысль в любой форме, сознательной или бессознательной, пребывает в движении — тишины быть не может. Тишина — свобода от прошлого, от известного, от знания, от и сознательной и подсознательной памяти; когда ум полностью тих, не действует, когда присутствует тишина, которая не является результатом усилия — только тогда то, что вне времени, вневременное, вечное обретает бытие. Такое состояние не является состоянием воспоминания — отсутствует та сущность, которая вспоминает, которая переживает.

Так что Бог, или истина, или что хотите, обретает бытие каждый миг, от момента к моменту, и происходит это только в состоянии свободы и спонтанности — не когда ум дисциплинируется согласно какому-то образцу. Бог — не порождение ума, он не приходит путём проецирования вашего «я», он приходит только когда присутствует добродетель, которая есть свобода. Добродетель — во встрече факта того, что есть, и встреча факта есть состояние благости. Только когда ум благостен, спокоен, без какого бы то ни было своего собственного движения, без проекции мысли, сознательной или подсознательной, — только тогда вечное обретает бытие.

17. О памяти

ВОПРОС: Память, говорите вы, это неполное переживание. В моей памяти сохранились яркие впечатления от ваших предыдущих бесед. В каком смысле это неполное переживание? Пожалуйста, объясните эту идею во всех её деталях.

КРИШНАМУРТИ: Что мы подразумеваем под памятью? Вы ходите в школу и наполнены фактами, техническими знаниями. Если вы инженер, вы используете память технических знаний, чтобы построить мост. Это память фактов. Существует также психологическая память. Вы сказали что-то мне, приятное или неприятное, и я запоминаю это; когда я в следующий раз встречаю вас, я встречаю вас с этой памятью, памятью о том, что вы сказали или не сказали. У памяти две грани, два аспекта — психологический и фактический. Они всегда взаимосвязаны, поэтому между ними нет чёткого разделения. Мы знаем, что память фактов существенно необходима, так как является средством к жизни, — но существенна ли психологическая память? Что это за фактор — тот, что сохраняет психологическую память? Что заставляет человека психологически помнить обиду или похвалу? Почему человек сохраняет определённые воспоминания и отбрасывает другие? Вполне очевидно, что человек сохраняет воспоминания, которые приятны, и избегает воспоминаний, которые неприятны. Если вы понаблюдаете, то увидите, что тягостные воспоминания отбрасываются намного быстрее, чем доставляющие удовольствие. Ум есть память, на любом уровне, как бы вы ни называли его; ум — результат прошлого, он основан на прошлом, а это и есть память, обусловленное состояние. Теперь с этой памятью мы встречаем жизнь, мы встречаем новый вызов. Вызов всегда новый, а наш отклик, ответ всегда старый, ведь он — результат прошлого. Поэтому переживание без участия памяти есть одно состояние, а переживание с привлечением памяти — другое. То есть, существует вызов, который всегда нов. Я встречаю его откликом, обусловленностью старым. Поэтому — что происходит? Я поглощаю новое, я не понимаю его; и переживание нового обусловлено прошлым. Следовательно, имеет место частичное понимание нового, здесь не может быть полного понимания. Это только когда присутствует полное понимание чего-либо, оно не оставляет рубца памяти.

Когда существует какой-то вызов, который всегда нов, вы встречаете его откликом старого. Старый отклик обуславливает новое и тем самым искажает его, придаёт ему искривлённость, поэтому нет полного понимания нового, так как новое впитывается в старое и соответственно усиливает старое. Это может казаться абстрактным, но это не сложно, если вы посмотрите более пристально и внимательно. Ситуация в мире в настоящее время требует нового подхода, новых путей решения мировой проблемы, которая всегда новая. Мы не способны относиться к этому по-новому, потому что мы подходим к ним с нашими обусловленными умами, с национальными, местными, семейными и религиозными предрассудками. Наши прежние переживания действуют как преграда к пониманию нового вызова, так как мы продолжаем развивать и усиливать память, и поэтому мы никогда полностью не понимаем новое, мы никогда не встречаем вызов во всей его полноте, полностью. Только когда человек способен встретить вызов по-новому, свежо, без прошлого, только тогда вызов раскрывает свои богатства, даёт плоды.

Задавший вопрос говорит: «В моей памяти сохранились яркие впечатления от ваших предыдущих бесед. В каком смысле это неполное переживание?» Очевидно, что это не полное переживание, если это только впечатления, память. Если вы понимаете то, что было сказано, видите истину этого, эта истина — не память. Истина — не память, ибо истина всегда нова, постоянно преобразовывая саму себя. У вас сохранилась память о предыдущей беседе. Почему? Потому что вы используете предыдущую беседу как руководство, вы не поняли её полностью. Вы хотите вникнуть в неё и подсознательно или сознательно продолжаете удерживать её. Если вы понимаете что-либо полностью, то есть видите истину чего-либо целиком и полностью, вы обнаруживаете, что никакой памяти нет вообще. Наше образование развивает память, укрепляет память. Ваши религиозные практики и ритуалы, ваши чтение и знания — всё это укрепляет память. Что мы при этом имеем в виду? Почему мы придерживаемся памяти? Не знаю, замечали ли вы, что когда человек взрослеет, он оглядывается в прошлое, с его радостями, с его горестями, с его удовольствиями; если человек молод, он смотрит в будущее. Почему мы так поступаем? Почему память становится такой важной? По той простой и очевидной причине, что мы не знаем, как жить целиком и полностью в настоящем. Мы используем настоящее как способ перехода к будущему, и потому настоящее не имеет никакого значения. Мы не можем жить в настоящем, потому что мы используем настоящее как коридор, проход в будущее. Из-за того, что я намереваюсь становиться чем-то, у меня никогда нет полного понимания себя самого, а понимание себя, чем я в точности являюсь сейчас, не требует развития памяти. Напротив, память является помехой пониманию того, что есть. Не знаю, заметили ли вы, что новая мысль, новое чувство приходят только тогда, когда ум не пойман сетью памяти. Когда существует промежуток между двумя мыслями, между двумя воспоминаниями, когда этот интервал может быть удержан, тогда из этого интервала приходит новое состояние бытия, которое больше не является памятью. У нас есть воспоминания, и мы культивируем память как способ продления, придания длительности. «Я» и «моё» становятся очень важными, пока существует культивирование памяти, и поскольку большинство из нас слеплены из «я» и «моё», память играет очень важную роль в наших жизнях. Если бы у вас не было памяти, ваша собственность, ваша семья, ваши идеи не были бы важны как таковые; так, чтобы усилить «я» и «моё», вы культивируете память. Если вы понаблюдаете, вы увидите, что существует интервал между двумя мыслями, между двумя эмоциями. В этом промежутке, который не является продуктом памяти, пребывает необычайная свобода от этого «я» и этого «моё», и этот интервал — вне времени.

Давайте посмотрим на эту проблему по-другому. Безусловно, память — это время, не так ли? Память создаёт вчера, сегодня и завтра. Память о вчерашнем дне обуславливает день сегодняшний и тем самым формирует завтра. То есть прошлое через настоящее создаёт будущее. Есть время протекания процесса, являющегося волей стать чем-то. Память есть время, и посредством времени мы надеемся достичь результата. Сегодня я клерк, но, используя время и возможности, я стану менеджером или владельцем. Поэтому я должен иметь время — и с таким же умонастроением мы говорим: «Я достигну реальности, я приближусь к Богу». Следовательно, я должен иметь время, чтобы это осуществить, что означает: я должен культивировать память, укреплять память практикой, дисциплиной, чтобы быть чем-то, чтобы достичь, получить, — что означает продление во времени. Путём времени мы надеемся достичь вневременного, того, что вне времени, с помощью времени мы надеемся получить вечное. Можете ли вы сделать это? Можете ли вы поймать вечное в сеть времени — посредством памяти, пребывающей во времени? Что лишено времени, вневременное, может быть только тогда, когда память, которая есть «я» и «моё», исчезает. Если вы видите истину этого — что посредством времени, путём времени, вечное нельзя понять и получить — тогда мы можем войти в проблему памяти. Память того, что относится к технике, технологии, существенно важна; но психологическая память — та, что поддерживает «са́мо», укрепляет «я» и «моё», та, что даёт идентификацию и ведёт к продлению своего «я», полностью вредна для жизни и для реальности. Когда человек видит истину этого, ложное отпадает; поэтому нет никакого психологического удержания вчерашнего переживания.

Вы видите чудный закат солнца, прекрасное дерево в поле — и когда вы впервые смотрите на них, вы наслаждаетесь ими полностью, всецело; но вы возвращаетесь к ним с желанием наслаждаться ими снова. Что происходит, когда вы возвращаетесь с желанием наслаждаться ими? Наслаждения нет — потому что это память о вчерашнем закате солнца теперь заставляет вас возвращаться, побуждает вас наслаждаться. Вчера не было памяти, только спонтанное понимание, восхищение, прямой отклик; сегодня вы возжелали возвращения вчерашнего переживания. То есть память, встревающая, вмешивающаяся, вторгается и располагается между вами и солнечным закатом, потому-то и нет наслаждения, нет богатства, полноты, насыщенности красоты. Опять же, у вас есть друг, который сказал вам что-то вчера, обидное или приятное, и вы сохраняете эту память; с этой памятью вы встречаете своего друга сегодня. Вы не реальным образом встречаете своего друга — вы несёте с собой память вчерашнего, которая вторгается, встревает. Так мы и продолжаем, окружая себя и свои действия памятью, и потому нет никакой новизны, никакой свежести. Вот почему память делает жизнь утомительной, унылой, тупой и пустой. Мы живём в антагонизме друг с другом, потому что «я» и «моё» усиливаются памятью. Память приходит в жизнь благодаря действию в настоящем; мы даём жизнь памяти посредством настоящего, оживляем её настоящим — но когда мы не даём жизнь памяти, она увядает, постепенно исчезает. Память фактов, технических вещей — несомненная необходимость, но память как психологическое удержание вредна для понимания жизни, для общения людей друг с другом.

18. Полагаться на «то, что есть»

ВОПРОС: В чём разница между подчинением Божьей воле и тем, о чём вы говорите как о принятии того, что есть?

КРИШНАМУРТИ: Совершенно очевидно, что существует огромная разница, разве не так? Подчинение Божьей воле подразумевает, что вы уже знаете волю Бога. Вы не подчиняетесь чему-либо, чего вы не знаете. Если вы познаёте реальность, вы не можете подчиняться ей; вы перестаёте существовать; не существует подчинения высшей воле. Если вы подчиняетесь высшей воле — эта высшая воля является проекцией вас самих, ведь реальное не может быть познано посредством известного, путём знания. Реальное обретает бытие только тогда, когда известное, знаемое, знание прекращает своё бытие, перестаёт быть. Известное есть порождение ума, поскольку мысль есть результат известного, прошлого и мысль может создавать только то, что она знает; поэтому то, что ей известно, не является вечным. Вот почему, когда вы подчиняетесь воле Божьей, вы подчиняетесь собственным проекциям; они могут быть удовлетворяющими, утешающими, но реальными они не являются.

Понимание того, что есть, требует иного процесса — возможно, слово «процесс» неправильное, но я имею в виду вот что: понять то, что есть, значительно труднее, это требует большего разума, большего осознания — чем просто принять или отдать себя какой-либо идее. Понимание того, что есть, не требует усилия; усилие — это отвлечение. Чтобы понять что-либо, понять то, что есть, вам нельзя быть отвлекаемым, разве не так? Если я хочу понять, что вы говорите, мне не следует слушать музыку, шум людей снаружи, я должен отдать этому всю полноту своего внимания. Осознавать то, что есть, необычайно тяжело и труднодоступно как раз из-за того, что само наше мышление стало отвлечением. Мы не хотим понимать то, что есть. Мы смотрим на то, что есть, через очки предубеждения, осуждения или отождествления, и очень трудно убрать эти очки и посмотреть на то, что есть. Несомненно — то, что есть, является фактом, является истиной, а всё прочее — это бегство, это не истина. Чтобы понять то, что есть, конфликт двойственности должен прекратиться, ведь негативная реакция стать чем-то иным, чем то, что есть, представляет собой отречение, отказ от понимания того, что есть. Если я хочу понять высокомерие, мне не следует входить в противоположное, мне не следует быть отвлечённым усилием чем-то стать, или даже усилием постараться понять то, что есть. Если я высокомерен — что происходит? Если я не присваиваю высокомерию имени, наименования — оно исчезает; это значит: ответ — внутри самой проблемы, а не вне неё.

Это не вопрос принятия того, что есть; вы не принимаете то, что есть, вы не принимаете то, что вы коричневый или белый, поскольку это факт; только когда вы стараетесь стать чем-либо ещё, иным, вам приходится принимать. В момент, когда вы осознаёте факт, он перестаёт иметь какое-либо значение; но ум, приученный думать о прошлом или о будущем, приученный убегать прочь в разнообразных направлениях, такой ум не способен понять то, что есть. Без понимания того, что есть, вы не можете найти, что реально, и без этого понимания жизнь не имеет смысла, жизнь — постоянная борьба, битва, в которой боль и страдание продолжаются. Реальное может быть понято только пониманием того, что есть. Оно не может быть понято, если имеется какое-либо осуждение или отождествление. Ум, всегда осуждающий или отождествляющий, не может понимать; он может понимать лишь то, внутри чего он пойман. Понимание того, что есть, осознание того, что есть, раскрывает необычайные глубины, в которых — реальность, счастье и радость.

19. О молитве и медитации

ВОПРОС: Разве стремление, выраженное в молитве, это не путь к Богу?

КРИШНАМУРТИ: Прежде всего мы собираемся исследовать проблемы, содержащиеся в этом вопросе. В него включены молитва, сосредоточение и медитация. Так что же мы подразумеваем под молитвой? Прежде всего в молитве есть прошение, просьба к тому, что вы называете Богом, реальностью. Вы как человек, нуждающийся, спрашивающий, просящий, умоляющий, вымаливающий, ищущий руководства от чего-то, что вы называете Богом; следовательно, ваш подход — подход человека, ищущего награду, стремящегося к удовлетворению. У вас беда, национальная или личная, и вы молите о покровительстве; или вы в смятении, и вы умоляете о ясности, вы ждёте помощи от того, кого вы называете Богом. При этом подразумевается, что Бог — кем бы он ни был, мы сейчас не будем это обсуждать — внесёт ясность в смятение, которое создано вами и мной. В конце концов ведь это именно мы создали это смятение, бедствия, нищету, хаос, ужасную тиранию, отсутствие любви, и мы хотим, что тот, кого мы называем Богом, всё это прояснил. Другими словами, мы хотим, чтобы наше смятение, наше страдание, наша скорбь, наши конфликты были разрешены кем-то другим; мы просим другого принести нам свет и счастье.

Теперь, когда вы молитесь, когда вы умоляете, просите о чём-то — оно обычно происходит, исполняется. Когда вы просите, вы получаете; но то, что вы получаете, не создаёт порядка, потому что полученное не приносит ясности, понимания. Оно только устраивает, даёт удовлетворение, но понимания не приносит, ведь когда вы требуете, вы получаете то, что сами же и спроектировали. Как может реальность, Бог, ответить на ваш частный запрос? Может ли неизмеримое, невыразимое, быть озабоченным нашими мелкими, маленькими тревогами, невзгодами, смятениями, которые мы сами себе создаём? Тогда, что же представляют собой эти ответы? Очевидно, что неизмеримое не может ответить измеримому, мелкому, малому. Но чем же являются эти ответы? В тот момент, когда мы молимся, мы довольно спокойны, совершенно безмолвны, в состоянии восприимчивости; тогда наше собственное подсознание на краткий миг приносит ясность. Вы хотите чего-то, вы страстно устремлены к этому, и в этот самый момент желания, раболепной мольбы, вы довольно восприимчивы; ваш сознательный, активный ум относительно спокоен, тих, поэтому подсознание проектирует себя в него, и вы имеете ответ. Он, конечно, не является ответом реальности, неизмеримого — это ответ вашего собственного подсознания. Так что давайте не будем поддаваться путанице и считать, что когда на вашу молитву есть ответ, вы — во взаимоотношениях с реальностью. Реальность должна прийти к вам; вы не можете подойти к ней.

В этой проблеме молитвы имеется ещё один фактор: ответ того, что мы называем внутренним голосом. Как я сказал, когда ум молит, просит, он относительно спокоен, тих; когда вы слышите внутренний голос, это ваш собственный голос, проецирующий себя в этот относительно спокойный ум. И снова, как он может быть голосом реальности? Ум, запутавшийся, в смятении, в неведении, страстно желающий, вопрошающий, просящий, умоляющий, — как может он понять реальность? Ум может воспринимать реальность только тогда, когда он абсолютно спокоен, тих, не требующий, не страстно стремящийся, не жаждущий, не просящий — ни за себя, ни за нацию, ни за другого. Когда ум совершенно тих, абсолютно спокоен, когда желание исчезает — только тогда реальность обретает бытие. Человек, требующий, просящий, молящийся, стремящийся к тому, чтобы его направляли — найдёт то, что он ищет, но это не будет истиной. То, что он получает, будет ответом подсознательных пластов его собственного ума, которые проецируют себя в сознание; так что по-прежнему слабый голос, который направляет его, — это не реальное, но лишь отклик подсознательного.

В этой проблеме молитвы есть также вопрос сосредоточения. Для большинства из нас сосредоточение — процесс исключения. Сосредоточение достигается путём усилия, принуждения, направления, подражания, так что сосредоточение — процесс исключения. Я интересуюсь так называемой медитацией, но мои мысли рассеяны, поэтому я фиксирую свой ум на картине, на образе или на идее и исключаю все остальные мысли. Этот процесс сосредоточения, который есть исключение, считается способом медитации. Это то, что вы делаете, не так ли? Когда вы садитесь медитировать, вы фокусируете свой ум на слове, на образе или на картине, но ум блуждает по всему пространству. Присутствует постоянное вмешательство других идей, других мыслей, других эмоций, и вы стараетесь оттолкнуть их; вы тратите своё время, сражаясь со своими мыслями. Этот процесс вы называете медитацией. То есть вы стараетесь сосредоточиться на чём-то, чем вы не интересуетесь, и ваши мысли продолжают умножаться, возрастать, вторгаться, вмешиваться, так что вы тратите свою энергию на исключение, на отражение, на отталкивание; если вам удаётся сосредоточиться на вами выбранной мысли, на определённом объекте, вы думаете, что вы наконец преуспели в медитации. Конечно, это не медитация, не так ли? Медитация не процесс исключения — исключения в смысле отражения, выстраивания сопротивления вторгающимся идеям. Молитва — не медитация, и сосредоточение как исключение — не медитация.

Что такое медитация? Сосредоточение не является медитацией, ведь там, где присутствует интерес, сравнительно легко сосредоточиться на чём-либо. Генерал, планирующий войну, бойню, очень сосредоточен. Бизнесмен, делающий деньги, очень сосредоточен — он даже может быть безжалостным, беспощадным, отбрасывая прочь любое другое чувство и полностью сосредотачиваясь на том, что он хочет. Человек, заинтересованный в чём-то, сосредотачивается естественно, спонтанно. Такое сосредоточение — не медитация, оно — просто исключение.

Так что же такое медитация? Несомненно, медитация — это понимание, медитация сердца есть понимание. Как может быть понимание, если присутствует исключение? Как может быть понимание, когда присутствует прошение, мольба? В понимании — мир, свобода; то, что вами понято, от того вы освобождены. Просто сосредоточение или молитва не приносит понимание. Понимание — сама основа, основополагающий процесс медитации. Вам не следует полагаться на мои слова об этом, но если вы исследуете молитву и сосредоточение очень тщательно, глубоко, вы обнаружите, что ни то, ни другое не ведут к пониманию. Они только ведут к упорству, к закрепощению, к иллюзии. Тогда как медитация, в которой есть понимание, приносит свободу, ясность и целостность.

Что же тогда мы подразумеваем под пониманием? Понимание означает — всему придаётся правильное значение, всем вещам даётся правильная оценка. Пребывать в неведении — это приписывать ложную ценность; сама природа глупости — это недостаток понимания правильных ценностей. Понимание приходит, когда существуют правильные ценности, когда они установлены. А как установить правильные ценности — правильную ценность собственности, правильную ценность взаимоотношений, правильную ценность идей? Чтобы правильные ценности появились, вы должны понять мыслящего, не так ли? Если я не понимаю мыслящего, то есть своё же «я», «са́мо», то, что я выбираю, не имеет смысла; то есть если я не знаю самого себя, тогда моё действие, моя мысль не имеют под собой вообще никакого основания. Следовательно, самопознание — это начало медитации, — не знание, которое вы получаете из моих книг, от авторитетов, от гуру, но то знание, которое приходит путём исследования своего «я», отслеживания «са́мо», что является самоосознаванием. Медитация — начало самопознания, и без самопознания нет медитации. Если я не понимаю пути своих мыслей, своих чувств, если я не понимаю свои мотивы, свои желания, свои требования, свои следования шаблонам действия, которые являются идеями, — если я не знаю себя, то нет никакой основы для мышления; мыслящий, который просто спрашивает, молится или исключает, не понимая себя самого, неизбежно закончит тем, что окажется в замешательстве, в смятении, в иллюзии.

Начало медитации — самопознание, что означает осознание каждого движения мысли и чувства, познающее все пласты своего сознания, не только поверхностные слои, но и скрытое, глубины затаённой активности. Чтобы узнать глубины затаённой активности, скрытые мотивы, отклики, мысли и чувства, сознательный ум должен пребывать в спокойствии; то есть сознательный ум должен быть тихим — чтобы получить проекцию подсознательного. Поверхностный, сознательный ум занят своей повседневной деятельностью, зарабатывая средства к существованию, обманывая других, используя других, убегая от проблем — вся повседневная деятельность нашего существования. Этот поверхностный ум должен понять правильное значение своей собственной деятельности и тем самым принести спокойствие самому себе. Он не может обрести спокойствие, тишину, только режимом, принуждением, дисциплиной. Он может обрести спокойствие, мир, тишину, только понимая свои собственные активности, наблюдая их, осознавая их, понимая свою собственную безжалостность, как он говорит со слугой, с женой, с дочерью, с матерью и так далее. Когда поверхностный, сознательный ум столь полно осознаёт все свои действия, тогда, путём такого понимания, он становится спонтанно спокойным, тихим — не под воздействием принуждения, не под управлением желания; тогда он в состоянии воспринять сообщение, указание, намёки подсознания, глубоко погребённые воспоминания, тайные устремления, глубокие раны, всё ещё не залеченные. Только когда всё это спроецировано ими и понято, когда всё сознание разгружено, освобождено от сковывающих его ран, от любой памяти чего бы то ни было, — только тогда ум в состоянии воспринять вечное.

Медитация — это самопознание, и без самопознания нет медитации. Если вы не осознаёте свои реакции всё время, если вы не полностью осознаёте, не полностью отслеживаете свою повседневную активность, а просто запираетесь в комнате и садитесь перед портретом вашего гуру, вашего Учителя, чтобы медитировать, — это бегство, потому что без самопознания нет правильного мышления, а без правильного мышления то, что вы делаете, не имеет никакого значения, как бы благородны ни были ваши намерения. Так что молитва не имеет значения без самопознания, а когда самопознание присутствует, присутствует и правильное мышление, и отсюда — правильное действие. При правильном действии нет запутанности, нет смятения, и потому нет и мольбы — просить кого-то ещё вывести вас из этого. Человек, полностью осознающий, — медитирующий человек; он не молится, потому что он не желает ничего. Молитвой, дисциплиной, повторением и тому подобным вы можете создать определённое спокойствие, но это просто отупение, приведение ума и сердца в состояние вялости, утомления. Это притуплённый, отравленный, наркотизированный ум; и исключение, которое вы называете сосредоточением, не приведёт к реальности — никакое исключение не может сделать это. Что приносит понимание — так это самопознание, и осознавать не так уж и трудно, если присутствует правильное намерение. Если вы заинтересованы в раскрытии всего процесса самого себя — не просто поверхностной части, но целостного процесса всего вашего существа, — тогда это сравнительно легко. Если вы действительно хотите познать себя, вы исследуете своё сердце и свой ум, чтобы узнать их полное содержание, и когда есть намерение узнать — вы узнаете. Тогда вы сможете отслеживать, без осуждения или оправдания, каждое движение мысли и чувства; отслеживая каждую мысль и каждое чувство по мере их возникновения, вы создадите спокойствие, не вынужденное, не организованное, а спокойствие, появляющееся как результат того, что нет проблем, нет противоречий. Это как озеро, которое становится спокойным, тихим, каждый вечер, когда нет ветра; когда ум тих, — то, что неизмеримо, обретает бытие.

20. О сознательном и подсознательном уме

ВОПРОС: Сознательный ум пребывает в неведении относительно подсознательного ума и испытывает страх перед ним. Вы обращаетесь главным образом к сознательному уму — и этого достаточно? Приведёт ли ваш метод к освобождению подсознания? Объясните, пожалуйста, подробно, каким образом можно полностью овладеть подсознательным умом?

КРИШНАМУРТИ: Мы сознаём, что есть сознательный ум и подсознательный ум, но большинство из нас функционируют только на сознательном уровне, в верхнем слое ума, и вся наша жизнь фактически этим и ограничена. Мы живём в так называемом сознательном уме и никогда не уделяем внимания более глубокому подсознательному уму, от которого иногда поступает намёк, указание, предвидение; этот намёк игнорируется, извращается или истолковывается в соответствии с нашими частными особыми требованиями сознательного ума в данный момент. Задавший вопрос спрашивает: «Вы обращаетесь главным образом к сознательному уму — и этого достаточно?» Давайте посмотрим, что же мы подразумеваем под сознательным умом. Отличается ли сознательный ум от подсознательного? У нас имеется разделение на сознание и подсознание; оправдано ли оно? Истинно ли оно? Существует ли такое разделение на сознание и подсознание? Есть ли определённая граница, линия, где кончается сознание и начинается подсознание? Мы сознаём, что верхний слой, сознательный ум, активен, но единственный ли это инструмент, который активен в течение дня? Если бы я сейчас обращался только к верхнему слою ума, тогда, несомненно, то, что я говорю, не представляло бы никакой ценности, не имело бы никакого значения. И всё же большинство из нас цепляется за то, что воспринял сознательный ум, потому что сознательный ум находит удобным приспосабливаться к некоторым очевидным фактам; но подсознательный ум может восстать и часто делает это, и потому существует конфликт между так называемым сознанием и подсознанием.

Следовательно, наша проблема именно в этом, не так ли? Ведь в действительности есть только одно состояние, а не два — сознательное и подсознательное; есть только состояние бытия, которое осознаваемо, хотя вы можете делить его на сознание и подсознание. Но это осознавание — всегда от прошлого и никогда от настоящего; вы осознаёте только то, что уже свершилось. Вы осознаёте то, что я пытаюсь вам сообщить, только секунду спустя, не так ли? — вы понимаете это лишь мгновение спустя. Вы никогда не осознаёте и не знаете происходящего в данный момент. Понаблюдайте за своими собственными сердцами и умами, и вы увидите, что осознавание функционирует между прошлым и будущим и что настоящее является просто переходом прошлого в будущее. Поэтому осознавание — это движение от прошлого к будущему.

Если вы понаблюдаете за тем, как работает ваш собственный ум, то увидите, что движение в прошлое и в будущее — это процесс, в котором настоящего нет. Или прошлое оказывается способом бегства от настоящего, которое может быть неприятным, или будущее представляет собой надежду, уводящую от настоящего. Так что ум занят прошлым или будущим и отбрасывает настоящее. То есть ум обусловлен прошлым, обусловлен как индус, брамин или не-брамин, христианин, буддист и так далее, и этот обусловленный ум проецирует себя в будущее; поэтому он никогда не способен увидеть какой-либо факт непосредственно и беспристрастно. Ум или осуждает и отклоняет факт, или принимает этот факт и отождествляет себя с ним. Такой ум, несомненно, не способен видеть какой-либо факт как факт. Таково наше состояние осознавания, обусловленного прошлым, и наша мысль — это обусловленная реакция на вызов факта; чем в большей степени ваша реакция соответствует обусловленности верованиями, убеждениями, прошлым, тем сильнее укрепляется прошлое. Это укрепление прошлого есть, очевидно, продление его самого, которое оно называет будущим. Таким образом, состояние нашего ума, нашего сознания — это маятник, качающийся вперёд-назад между прошлым и будущим. Таково наше сознание, которое состоит не только из верхних слоёв ума, но также и из более глубоких его слоёв. Такое сознание, очевидно, не может функционировать на различных уровнях, поскольку оно знает только эти два движения — назад и вперёд.

Если вы понаблюдаете очень внимательно, вы увидите, что это не постоянное движение, но существует промежуток между двумя мыслями; хотя он может длиться всего лишь бесконечно малую долю секунды, этот промежуток важен для покачивания маятника вперёд и назад. Мы видим этот факт — что наше мышление обусловлено прошлым, которое проецируется в будущее; в момент признания прошлого вы должны также признать и будущее, ведь нет двух таких состояний, как прошлое и будущее, но только одно состояние, в которое включены и сознание и подсознание, и прошлое коллективное и прошлое индивидуальное. Коллективное и индивидуальное прошлое, откликаясь на настоящее, выдают определённые ответы, создающие индивидуальное сознание; таким образом, сознание — от прошлого, и в этом вся подоплёка, вся основа нашего существования. Когда у вас прошлое, у вас неизбежно и будущее, ведь будущее есть просто продлеваемое видоизменённое прошлое, но это всё ещё прошлое, так что наша задача — как внести трансформацию в этот процесс прошлого, не создавая другой обусловленности, другого прошлого.

Другими словами, проблема в следующем: большинство из нас отклоняют одну специфическую форму обусловленности и находят другую форму, более широкую, более значительную или более приятную. Вы бросаете одну религию и принимаете другую, отклоняете одну форму веры и принимаете иную. Такая замена, конечно — не от понимания жизни, жизни, которая есть взаимоотношения. Наша проблема — как быть свободным от всякой обусловленности. Или вы говорите, что это невозможно, что ни один человеческий ум не может когда-либо быть свободным от обусловленности, или вы начинаете экспериментировать, исследовать, выяснять, открывать. Если вы утверждаете, что это невозможно, естественно, вы не двинетесь дальше. Ваше утверждение может базироваться на ограниченном или широком опыте или на простом принятии верования, но такое утверждение — это отрицание поиска, исследования, проникновения, открытия. Чтобы выяснить, возможно ли для ума быть полностью свободным от любой обусловленности, вы должны быть свободны исследовать и открывать.

Так я говорю, это определённо возможно для ума быть свободным от любой обусловленности — не потому, что вы должны положиться на мой авторитет. Если вы положитесь на авторитет, вы никогда не совершите открытия, это будет ещё один заменитель — что не имеет никакого смысла. Когда я говорю, что это возможно, я говорю так, потому что для меня это — факт, и я могу показать вам это на словах, но если вы хотите выяснить истину этого сами, вы должны экспериментировать с этим и следовать этому строго.

Понимание всего процесса обусловленности не придёт к вам через анализ или самоанализ, потому что когда вы имеете анализирующего, именно сам этот анализирующий и есть часть основы, подоплёки, прошлого, и потому его анализ не имеет никакого смысла. Это факт, и потому, вы должны отодвинуть в сторону такой подход. Анализирующий, который исследует, который анализирует то, на что он смотрит, сам является частью обусловленного состояния и поэтому какими бы ни были его интерпретация, его понимание, его анализ, это всё ещё часть этой основы, подоплёки, прошлого. Так что на этом пути никакого выхода нет, а разрушить эту основу существенно важно, ведь для того чтобы встретить вызов нового, и сам ум должен быть новым; чтобы открыть Бога, истину или что угодно, ум должен быть свежим, не засорённым, не отравленным прошлым. Анализировать прошлое, делать выводы из ряда экспериментов, строить утверждения и опровержения и всё остальное того же рода — всё это включает, по самой своей сути, продление основы, прошлого, в различных формах; когда вы видите истину этого факта, вы обнаруживаете, что анализирующий исчез. Тогда нет никакой сущности, кроме основы, прошлого: есть только мысль как основа, прошлое; мысль, являющаяся откликом памяти, и сознательной и подсознательной, индивидуальной и коллективной.

Ум — результат прошлого, то есть процесса обуславливания. Как это возможно для ума быть свободным? Чтобы быть свободным, ум должен не только видеть и понимать своё маятнико-подобное колебание между прошлым и будущим, но также осознавать промежуток между мыслями. Этот интервал спонтанен, он не приходит путём какой-либо причины, путём желания, путём принуждения.

Если вы понаблюдаете очень внимательно, вы увидите, что хотя реакции, движение мысли, кажутся такими быстрыми, между мыслями имеются щели, между мыслями существуют промежутки. Между двумя мыслями есть период тишины, не связанный с мыслительным процессом. Если вы наблюдаете, вы увидите, что этот период тишины, этот интервал — вне времени, и открытие этого интервала, полное переживание этого интервала, освобождает вас от обусловленности — или, скорее, оно не освобождает «вас», но происходит освобождение от обусловленности. Таким образом, понимание процесса мышления — это медитация. Мы сейчас не только обсуждаем структуру и процесс мысли, что является основой, фоном памяти, опыта, знания, но мы также пытаемся выяснить, может ли ум освободить себя от этого фона, основы, прошлого. Только когда ум не способствует продлению мысли, когда он тих, спокоен, спокоен без какого-либо принуждения, без какой-либо причины — только тогда может быть свобода от этой основы, подоплёки, прошлого.

21. О сексе

ВОПРОС: Мы знаем секс как неизбежную физическую и психологическую необходимость, и, как представляется, именно он оказывается первопричиной хаоса в жизни людей нашего поколения. Как нам быть с этой проблемой?

КРИШНАМУРТИ: Почему получается, что всё, к чему бы мы ни прикоснулись, мы превращаем в проблему? Мы сделали проблемой Бога, мы превратили в проблему любовь, мы сделали проблемой отношения между людьми, саму жизнь, и мы превратили в проблему секс. Почему? Почему мы из всего делаем проблему, ужас? Почему мы страдаем? Почему секс стал проблемой? Почему мы поддались жизни с проблемами, почему мы не положим им конец? Почему вместо того, чтобы тащить их на себе день за днём, год за годом, мы не умираем по отношению к нашим проблемам? Вопрос о сексе определённо уместен, но самый первый вопрос в том, почему мы превращаем жизнь в проблему. Дела, секс, заработать деньги, размышления, чувства, переживания — вы знаете, весь этот круг жизни, — почему всё это представляет проблему? Не в том ли суть, что мы всегда думаем с определённой точки зрения, с фиксированной точки зрения? Ведь мы всегда думаем от центра к периферии, именно периферия является центром для большинства из нас, и поэтому всё, к чему мы прикасаемся — поверхностно. Но жизнь не поверхностна; она требует полноты целостной жизни, а поскольку мы живём лишь поверхностно, мы знаем только поверхностные реакции. Что бы мы ни делали на периферии, это должно неизбежно создать проблему — и такова наша жизнь: мы живём в поверхностном, и мы вполне довольны жить так со всеми проблемами поверхностного. Проблемы существуют до той поры, пока мы живём в поверхностном, на периферии, той периферии, которую образуют «я» и его ощущения, которые могут быть объяснены внешними причинами или быть субъективными, которые могут быть отождествлены со вселенной, со страной или с чем-то другим, созданным умом.

Пока мы живём в поле ума, должны быть осложнения, должны быть проблемы: вот всё, что мы знаем. Ум — это ощущение, ум — результат накопленных ощущений и реакций, и всё, чего бы ум ни коснулся, должно создать страдание, замешательство, бесконечную проблему. Реальная причина наших проблем — ум; ум, который работает механически ночью и днём, сознательно и подсознательно. Ум — самая поверхностная вещь, и мы прожили многие поколения, мы тратим всю нашу жизнь, культивируя наш ум, делая его всё более умным, всё более тонким, всё более хитрым, всё более нечестным и изворотливым, что проявляется в каждой грани деятельности в нашей жизни. Сама природа нашего ума должна быть нечестной, изворотливой, неспособной видеть факты такими, каковы они есть, и именно это и создаёт проблемы; это нечто такое, что само по себе является проблемой.

Что мы подразумеваем под проблемой секса? Дело в акте, в действии — или в мысли об этом действии? Определённо дело не в акте. Половой акт — не проблема для вас, не больше, чем еда для вас проблема, но если вы думаете о еде или о чём-то другом весь день-деньской, потому что вам больше не о чем думать, то это становится для вас проблемой. Проблема в половом акте или проблема в мысли об этом акте? Почему вы думаете об этом? Почему вы нагнетаете к этому интерес, а ведь вы со всей очевидностью так и делаете? Кинофильмы, журналы, рассказы, то, как одеваются женщины, всё возбуждает ваши мысли о сексе. Почему ум выстраивает всё это, почему ум вообще думает о сексе? Почему? Почему секс стал центральной проблемой в вашей жизни? В то время когда есть так много вещей, требующих вашего внимания, вы уделяете всё внимание мыслям о сексе. Что происходит, почему ваши умы столь заняты этим? Потому что это путь полного, крайнего, окончательного бегства — разве не так? Это способ полного самозабвения. В это время, по крайней мере в течение этого мгновения, вы можете забыть себя — и другого способа забыть самого себя нет. Всё остальное, что вы делаете в жизни, делает акцент на «я», на «са́мо». Ваш бизнес, ваша религия, ваши боги, ваши лидеры, ваши политические и экономические действия, ваши уходы от действительности, бегства, ваши социальные поступки, ваши переходы из одной партии в другую — всё это подчёркивает и даёт силу «я». Так что есть только один акт, в котором нет никакого акцента на «я», поэтому это и становится проблемой, разве не так? Когда в вашей жизни есть только одна вещь, которая является средством к полному уходу, бегству, к полному забвению себя пусть лишь на несколько секунд, вы цепляетесь за это, потому что это — единственное мгновение, когда вы счастливы. Любая другая проблема, которой вы касаетесь, становится кошмаром, источником страдания и боли, поэтому вы цепляетесь за единственную вещь, которая даёт вам полное забвение, которое вы называете счастьем. Но когда вы прилеплены к этому, это также становится кошмаром, потому что тогда вы хотите быть свободным от этого, вы не хотите быть рабом этого. Тогда вы изобретаете, снова умом, идею целомудрия, безбрачия и пытаетесь оставаться безбрачным, быть целомудренными, через подавление себя, и всё это — действия ума, чтобы отделить себя от факта. Этим снова делается специфический акцент на «я», которое пытается стать чем-то, чтобы снова поймать вас в сети мук, неприятностей, усилий, боли.

Секс становится чрезвычайно трудной и сложной проблемой, пока вы не поймёте ум, который думает об этой проблеме. Сам половой акт никогда не может быть проблемой, но мысль об этом акте создаёт проблему. Вы охраняете этот акт; вы живёте распущенно или даёте себе волю в браке, превращая тем самым свою жену в проститутку, и всё это кажется вполне респектабельным, и вы этим удовлетворены настолько, что всё так и оставляете. Конечно, проблема может быть решена только тогда, когда вы поймёте весь процесс и структуру «я» и «моё»: моя жена, мой ребёнок, моя собственность, мой автомобиль, моё достижение, мой успех; пока вы не поймёте и не решите всё это, секс останется проблемой. Пока вы честолюбивы — в политике, в религии или в чём-либо другом, — пока вы выпячиваете своё «я», мыслящего, переживающего, навязывая ему честолюбивые устремления, подпитывая их, будь то во имя себя самого как индивида или во имя страны, партии или идеи, которую вы называете религией, — пока продолжается эта деятельность экспансии «са́мо», «я», вы будете иметь сексуальную проблему. С одной стороны, вы создаёте, подпитываете, расширяете себя, а с другой стороны, вы пытаетесь забыть себя, потерять себя хотя бы на мгновение. Как эти два подхода могут существовать вместе? Ваша жизнь — противоречие; упор на «я» и забвение «я». Секс не проблема; проблема в противоречии в вашей жизни; и это противоречие не может быть разрешено умом, потому что ум сам по себе — противоречие. Это противоречие может быть понято, только если вы понимаете полностью весь процесс вашего повседневного существования. Просмотр кинофильмов и наблюдение за поведением женщин на экране, чтение книг, которые стимулируют эту мысль, просмотр журналов с картинками полуголых женщин, ваш способ смотреть на женщин, их ответные взгляды исподтишка, перехватывающие ваш взгляд, — все эти вещи поощряют ум окольными путями придать особое значение своему «я», и в это же самое время вы стараетесь быть добрым, любящим, нежным. Эти двое не могут идти вместе. Мужчина, который честолюбив, духовно или как-то иначе, никогда не будет без какой-либо проблемы, ведь проблемы прекращаются только когда своё «я» забыто, когда «я» не существует, и это состояние отсутствия «са́мо» — не действие воли, не просто реакция. Секс становится реакцией; когда ум пытается решить проблему, он только ещё более запутывает проблему, делает её более мучительной, более болезненной. Акт не проблема, но ум — проблема, ум, который говорит, что он должен быть целомудренным. Целомудрие — не от ума. Ум может только подавлять свои собственные действия, а подавление — не целомудрие. Целомудрие — не добродетель, целомудрие нельзя культивировать. Человек, культивирующий смирение, конечно, не является скромным человеком; он может назвать свою гордость смирением, но он — гордый человек, и именно поэтому он стремится стать скромным. Гордость никогда не может стать скромной, и целомудрие — не продукт ума, — вы не можете стать целомудренным. Вы будете знать целомудрие только тогда, когда есть любовь, а любовь — не от ума и не продукт ума.

Поэтому проблема секса, которая мучает так много людей во всём мире, не может быть решена, пока не понят ум. Мы не можем положить конец мышлению, но мысль приходит к концу, когда мыслящий исчезает, а мыслящий исчезает только когда есть понимание всего процесса. Страх приходит, когда присутствует разделение между мыслящим и его мыслью; когда мыслящего нет, только тогда нет никакого конфликта в мыслях. То, что безусловно, не требует никаких усилий для понимания. Мыслящий возникает через мысль; затем мыслящий проявляет себя, чтобы придавать форму своим мыслям, контролировать их или приводить их к концу. Мыслящий — это фиктивная сущность, иллюзия ума. Когда реализация мысли есть факт, тогда нет никакой необходимости думать о факте. Если имеет место простое, исключающее выбор осознание, тогда то, что неявно включено в данный факт, начинает себя проявлять. Поэтому мысль как факт кончается. Тогда вы увидите, что проблемы, грызущие наши сердца и умы, проблемы нашей социальной структуры, могут быть разрешены. Тогда секс перестаёт быть проблемой, он занимает своё надлежащее место, это ни нечто нечистое, ни нечто чистое. Секс занимает своё место; вот когда ум придаёт сексу доминирующее место, тогда он становится проблемой. Ум отдаёт сексу доминирующее место, потому что он не может жить без определённой доли счастья, и тогда секс становится проблемой; когда ум понимает весь свой процесс и потому выключается, то есть мышление прекращается, тогда есть творчество, и именно это творчество делает нас счастливыми. Находиться в этом состоянии творчества — блаженство, потому что это самозабвение, в котором нет никакой реакции «я», «са́мо». Это не абстрактный ответ на повседневную проблему секса — это единственный ответ. Ум отвергает любовь, а без любви нет целомудрия; и именно из-за того, что любви нет, вы делаете из секса проблему.

22. О любви

ВОПРОС: Что вы подразумеваете под любовью?

КРИШНАМУРТИ: Мы намереваемся раскрыть это через понимание того, чем любовь не является, потому что, поскольку любовь неизвестна, мы должны прийти к её пониманию, отбрасывая уже известное. Неизвестное не может быть обнаружено умом, который набит известным. Что мы собираемся делать — это выявить ценности этого известного, посмотреть на известное, а когда на что-то смотрят просто, без осуждения, ум становится свободным от знания, от известного; тогда мы узнаем, что такое любовь. Таким образом, мы должны подходить к любви от негативного — не от позитивного.

Что такое любовь для большинства из нас? Когда мы говорим, что любим кого-то — что мы имеем в виду? Мы подразумеваем, что мы обладаем этим человеком. От этого обладания возникает ревность, ведь если я потеряю его или её — что произойдёт? Я почувствую себя пустым, потерянным; поэтому я легализую своё обладание; я удерживаю его или её. Из владения, обладания этим человеком возникают ревность, страхи и все неисчислимые конфликты, которые возникают при владении чем-либо. Конечно, такое обладание — это не любовь, не так ли?

Очевидно, что любовь — это не сентиментальное чувство. Быть сентиментальным, быть эмоциональным — это не любовь, ведь сентиментальность и эмоции — это просто ощущения. Религиозный человек, который плачет об Иисусе или о Кришне, о своём гуру или о ком-то ещё, просто сентиментален, эмоционален. Он отдаётся ощущению, что является процессом мысли, а мысль — не любовь. Мысль есть результат ощущения, так что тот, кто сентиментален, кто эмоционален, не имеет возможности знать любовь. И несмотря на это — разве мы не эмоциональны, не сентиментальны? Сентиментальность, эмоциональность — просто форма экспансии «са́мо», своего «я». Быть полным эмоций, несомненно — не любовь, ведь сентиментальный человек может быть жестоким, когда на его чувства не отвечают, когда его чувства не имеют выхода. Эмоциональный человек может быть доведён до ненависти, до войны, до кровавой бойни. Тот, кто сентиментален, кто полон слёз из-за своей религии, определённо не имеет любви.

Является ли прощение любовью? Что включено в прощение? Вы оскорбляете меня, и я обижаюсь на это, помню это; затем, или принудив себя, или через раскаяние, я говорю: «Я прощаю вас». Сначала я удерживаю, а потом я отбрасываю. Что это означает? Я — всё ещё центральная фигура. Я всё ещё важен, ведь именно я прощаю кого-то. Пока сохраняется установка на прощение, важен именно я, а не тот человек, который, предположительно, оскорбил меня. Поэтому, когда я накапливаю негодование, а затем отбрасываю его, что вы называете прощением, — это не любовь. Человек, который любит, очевидно, не испытывает никакой вражды и безразличен ко всем этим вещам. Симпатия, прощение, отношение обладания, ревность и страх — всё это не любовь. Все они — от ума, не так ли? Пока ум выступает арбитром, любви нет, поскольку ум выносит решение только как собственник, через обладание, и его арбитраж — просто стремление обладать в различных формах. Ум может только разрушить любовь, он не может способствовать рождению любви, он не может создать красоту. Вы можете написать поэму о любви, но это — не любовь.

Очевидно, что любви нет, когда нет подлинного уважения, когда вы не уважаете другого, будь то ваш слуга или ваш друг. Вы не замечали, что вы неуважительны, недоброжелательны, нещедры по отношению к вашим слугам, людям, которые, как говорится, стоят «ниже» вас? Вы уважаете тех, кто выше вас, своего босса, миллионера, человека с большим домом и высоким титулом, человека, который может предоставить вам лучшее место, лучшую работу, — тех, от кого вы можете получить кое-что. Но вы пинаете тех, кто стоит ниже вас, и у вас для них особый язык. Поэтому там, где нет уважения, нет и любви; там, где нет милосердия, сострадания, великодушия, там нет любви. И поскольку большинство из нас находится именно в этом состоянии, у нас нет любви. Мы неуважительны, немилосердны, невеликодушны, нещедры. Мы собственники, мы заполнены сентиментальностью и эмоциями, которые могут быть направлены любым путём: убивать, участвовать в кровавой бойне или объединиться из-за какого-то глупого, невежественного намерения. Так как же здесь может быть любовь?

Вы можете познать любовь, только когда всё это остановлено, окончено, только когда вы не обладаете, когда вы не просто эмоциональны в своей увлечённости объектом. Такая увлечённость, поклонение, является мольбой о чём-то, стремлением к чему-то в иной форме. Человек, который молится, не знает любви. Раз в вас есть стремление обладать, раз вы нацелены на результат, через увлечённость, через мольбу, что делает вас сентиментальным, эмоциональным — любви, естественно, нет; очевидно, что нет любви и когда нет уважения. Вы можете сказать, что уважение у вас есть, но ваше уважение для превосходящего вас, это просто уважение, приходящее из желания чего-то, это уважение страха. Если бы вы действительно чувствовали уважение, вы были бы почтительны к самому низкостоящему точно так же, как и к так называемому самому высокостоящему; раз у вас этого нет, нет и любви. Как мало среди нас великодушных, сострадающих, милосердных! Вы великодушны, когда это выгодно вам, вы милосердны, когда можете увидеть, что получите что-то взамен. Когда эти вещи исчезают, когда эти вещи не занимают ваш ум и когда всё, что исходит от ума, не заполняет ваше сердце, — тогда есть любовь; и любовь, одна, единственно она, может преобразовать нынешнее безумие и безрассудство в мире — не системы, не теории, левые или правые. Подлинно любите вы только тогда, когда вы не обладаете, когда вы независтливы, нежадны, когда вы великодушны, уважительны, когда вы милосердны и сострадательны, когда вы внимательны к вашей жене, вашим детям, вашему соседу, вашим несчастным слугам.

О любви невозможно думать, любовь невозможно культивировать, любовь невозможно практиковать. Практика любви, практика братства — всё ещё внутри поля ума, поэтому это не любовь. Только когда всё это остановлено, только тогда возникает любовь, тогда вы узнаете, что такое любить. Тогда любовь — не то, что измеряется, она вне количеств — одно только качество. Вы не говорите: «Я люблю весь мир», — но когда вы знаете, как любить одного, вы знаете, как любить всё. Поскольку мы не знаем, как любить одного, наша любовь к человечеству — фикция. Когда вы любите, нет ни одного, ни многих: есть только любовь. Только когда есть любовь, все наши проблемы могут быть разрешены, и тогда мы узнаем её блаженство и её счастье.

23. О смерти

ВОПРОС: Какое отношение имеет смерть к жизни?

КРИШНАМУРТИ: Есть ли разделение между жизнью и смертью? Почему мы рассматриваем смерть как нечто отдельное от жизни? Почему мы боимся смерти? И почему о смерти написано так много книг? Почему имеется эта граница между жизнью и смертью? И реально ли это разделение или оно просто произвольно, выдумка ума?

Когда мы говорим о жизни, мы считаем жизнь процессом непрерывным, продлением, в котором существует отождествление. Я и мой дом, я и моя жена, я и мой счёт в банке, я и мои переживания в прошлом — именно это мы подразумеваем под жизнью, не так ли? Жизнь есть процесс непрерывного продления в памяти, как сознательной, так и подсознательной, с её разными столкновениями, ссорами, борьбой, случаями, переживаниями и так далее. Всё это мы и называем жизнью; как противопоставление, противоположность этому — смерть, которая кладёт конец всему этому. Создав это противопоставление, а именно смерть, и страшась её, мы продолжаем искать взаимоотношения, связи между жизнью и смертью; если мы можем закрыть этот разрыв каким-то объяснением, верой в продление, в будущую посмертную жизнь, мы удовлетворены. Мы верим в перевоплощение или в некоторую другую форму продления мысли, и затем мы пытаемся установить взаимоотношения между известным и неведомым. Мы пытаемся соединить известное и неведомое и тем самым пытаемся найти взаимоотношения между прошлым и будущим. Мы делаем именно это, не так ли, когда спрашиваем, есть ли какие-нибудь взаимоотношения между жизнью и смертью. Мы хотим знать, как соединить мостом жизнь и её окончание, — вот наше основное желание.

Теперь, можно ли окончание жизни, то есть смерть, познать ещё при жизни? Если бы мы могли знать, что такое смерть, будучи живыми, проблемы бы не было. Именно потому, что пока мы живы, мы не можем переживать на опыте это неведомое, мы и боимся его. Наша борьба в том, чтобы установить взаимоотношения между нами, то есть результатом известного, и неизвестным, неведомым, которое мы называем смертью. Могут ли существовать взаимоотношения между прошлым и чем-то, чего ум не может постичь, что мы называем смертью? Почему мы разделяем их? Не потому ли, что наш ум может действовать только внутри сферы известного, внутри сферы продлеваемого, непрерываемого? Человек знает себя только как того, кто мыслит, как того, кто действует с определённой памятью страдания, удовольствия, любви, привязанностей, переживаний различного рода; человек знает себя только как нечто продолжающееся, продлевающееся, непрерывающееся — иначе он не имел бы воспоминаний о самом себе как о том, что он есть то-то и то-то. И когда это то-то и то-то приходит к концу, который мы называем смертью, возникает страх перед неведомым; поэтому мы хотим затащить неведомое в известное, и все наши усилия нацелены на то, чтобы дать продление неведомому. Другими словами, мы не хотим знать жизнь, которая включает смерть, но мы хотим знать, как продлевать и не подходить к концу. Мы не хотим знать жизнь и смерть, мы только хотим знать, как продлевать без окончания.

То, что продлевается, лишено обновления. Не может быть ничего нового, не может быть ничего творческого в том, что имеет продолжение, в том, что продлеваемо — это достаточно очевидно. Только когда продолжение, продление закончено, есть возможность быть тому, что всегда ново. Но именно этого окончания мы и страшимся, и мы не видим, что только в окончании могут быть обновление, творчество, неизведанность — не в перенесении изо дня в день наших переживаний, наших воспоминаний и неудач. Только когда мы умираем каждый день ко всему, что есть старое, может быть новое. Новое не может быть там, где есть продолжение, продление — новое, будучи творчеством, неизведанностью, вечностью, Богом или чем хотите. Человек, продлевающаяся сущность, ищущая неведомое, реальное, вечное, никогда не найдёт этого, потому что найти он может только то, что он проецирует из себя, а то, что он проецирует, реальностью не является. Только в окончании, в умирании, можно познать новое; и человек, который стремится выявить взаимоотношения между жизнью и смертью, соединить мостом продлеваемое с тем, что он считает запредельным, живёт в фиктивном, вымышленном, нереальном мире, который является проекцией его самого.

Так возможно ли, будучи живыми, умереть — что означает приводить к завершению, быть ничем? Возможно ли, живя в этом мире, где всё — становление всё большим и большим или становление всё меньшим и меньшим, где всё — процесс восхождения, достижения, продвижения шаг за шагом, возможно ли, в таком мире, познать смерть? Возможно ли завершить все воспоминания — не память фактов, дороги к своему дому и так далее, а внутреннюю привязанность посредством памяти к психологической безопасности, воспоминания, которые человек накопил, сохранил и в которых он ищет безопасность, счастье? Возможно ли положить конец всему этому — что означает умирание каждый день так, чтобы могло быть обновление завтра? Только тогда человек познаёт смерть, продолжая быть живым. Только в таком умирании, в таком подходе к завершению, приводящему к концу продолжение, продление, существует обновление — то творчество, которое вечно.

24. О времени

ВОПРОС: Может ли прошлое раствориться всё сразу, или для этого обязательно требуется время?

КРИШНАМУРТИ: Мы — результат прошлого. Наша мысль основана на вчерашнем дне и на многих тысячах вчерашних дней. Мы — результат времени, и наши отклики, реакции, наши нынешние позиции, отношения — это итог накоплений многих тысяч мгновений, событий и переживаний. Поэтому прошлое для большинства из нас является настоящим — и это факт, который нельзя отрицать. Вы, ваши мысли, ваши действия, ваши реакции — результат прошлого. Теперь задавший вопрос хочет знать, может ли это прошлое быть стёрто немедленно, что означает — не со временем, а именно немедленно; или же это накопленное прошлое требует времени для того, чтобы ум освободился в настоящем? Важно понять этот вопрос, который сводится к следующему: поскольку каждый из нас — результат прошлого, с фоном, основой бесчисленных влияний, постоянно варьирующихся, постоянно изменяющихся, то возможно ли стереть этот фон, основу, не проходя через процесс времени?

Что такое прошлое? Что мы подразумеваем под прошлым? Конечно, мы не имеем в виду хронологическое прошлое. Мы подразумеваем, безусловно, накопленные переживания, накопленные реакции, воспоминания, традиции, знания, подсознательное хранилище бесчисленных мыслей, чувств, влияний и откликов. С этой основой, фоном, невозможно понять реальность, ведь реальность должна быть неподвластна времени: она вечна, вне времени. Поэтому человек не может понять вечное, вневременное, умом, который является результатом времени. Задавший вопрос хочет знать, возможно ли освободить ум — или, чтобы ум, который является результатом времени, прекратил своё бытие мгновенно; или каждый должен пройти через длинный ряд исследований и анализов и таким путём освободить ум от его основы, фона, прошлого.

Ум и есть основа, фон; ум и есть результат времени; ум и есть прошлое, ум — не будущее. Он может проецировать себя в будущее, и ум использует настоящее как переход в будущее, поэтому он по-прежнему — что бы он ни делал, безотносительно своей активности, своей будущей активности, своей активности сейчас, своей прошлой активности — постоянно находится в сетях времени. Возможно ли, чтобы ум исчез полностью, чтобы процесс мысли пришёл к концу? Вполне очевидно, что ум имеет много слоёв; то, что мы называем сознанием, имеет много слоёв, и каждый слой связан с другими слоями, каждый слой зависит от другого, взаимозависит; всё наше сознание в целом — и не только переживая, но также и присваивая названия, классифицируя и накапливая память. Это и есть весь процесс сознания в целом, не так ли?

Когда мы говорим о сознании, разве мы не подразумеваем — переживание, присваивание наименования или термина этому переживанию, чтобы тем самым отдавать это переживание в память для сохранения? Всё это на различных уровнях является сознанием. Может ли ум, который является результатом времени, пройти шаг за шагом через процесс анализа, чтобы освободить себя от фона, основы — или же, возможно ли быть полностью свободным от времени и смотреть на реальность прямо, напрямую?

Многие аналитики говорят: чтобы быть свободным от фона, основы, вы должны исследовать каждую реакцию, каждый комплекс, каждую помеху, каждую блокировку — что с очевидностью подразумевает процесс во времени. Это означает, что анализирующий должен понять то, что он анализирует, и он не должен превратно истолковывать то, что он анализирует. Если он неправильно истолкует то, что он анализирует, это приведёт его к неправильным выводам и тем самым создаст другой фон, основу. Анализирующий должен быть способен к анализу своих мыслей и чувств без малейшего отклонения; он не должен пропустить ни один шаг в своём анализе, потому что совершить неправильный шаг, сделать неправильный вывод — это значит заново создать фон по другой линии, на другом уровне. Возникает также и такая проблема: действительно ли анализирующий отличается от того, что он анализирует? Не являются ли анализирующий и то, что он анализирует, одним и тем же?

Несомненно, переживающий и переживаемое — одно; они — не два отдельных процесса, поэтому прежде всего давайте посмотрим на трудности анализа. Почти невозможно анализировать всё содержание нашего сознания в целом и при этом быть свободным от этого процесса. В конце концов — кто этот анализирующий? Анализирующий не отличается от того, что он анализирует, — хотя он может думать, что он отличается. Он может отделять себя от того, что он анализирует, но анализирующий является частью того, что он анализирует. У меня мысль, у меня чувство — скажем, к примеру, я сердит, разгневан. Человек, который анализирует гнев, всё ещё часть гнева, так что анализирующий и анализируемое — это единое явление, они не являются двумя отдельными силами или процессами. Поэтому трудность самоанализа, раскрывания, просматривания себя страница за страницей, наблюдения за каждой реакцией, каждым откликом, является делом неисчислимо трудным и длительным. Поэтому это не может быть путём освобождения нас от фона, основы, не так ли? Должен быть намного более простой, более прямой путь — и это то, что вы и я собираемся выяснить. Чтобы выяснить, мы должны отбросить то, что ложно, а не держаться за него. Так что анализ — не путь и мы должны освободиться от процесса анализа.

Тогда — с чем вы остались? Вы же привыкли только анализировать, разве не так? Наблюдающий, наблюдая — наблюдающий и наблюдаемое, будучи единым феноменом — наблюдающий, пытаясь анализировать то, что он наблюдает, не освободит себя от своего фона, основы. Если это так, а это так и есть, вы отказываетесь от этого процесса, оставляете его, не так ли? Если вы видите, что это ложный путь, если вы понимаете не просто на словах, но фактически, что это ложный процесс, — что тогда происходит с вашим анализом? Вы прекращаете анализировать, разве не так? Тогда с чем вы остались? Понаблюдайте за этим, проследите это, и вы увидите, как быстро, сразу же, можно освободиться от фона, основы. Если это не путь, что ещё у вас осталось? Каково состояние ума, приученного анализировать, расследовать, заглядывать, расчленять, делать выводы и так далее? Если этот процесс остановлен, каково состояние вашего ума?

Вы говорите, что такой ум чист, пуст. Пройдём глубже в этот пустой, чистый ум. Другими словами, когда вы отбрасываете то, что известно как ложное, что происходит с вашим умом? В конце концов — что вы отбросили? Вы отвергли ложный процесс, который является результатом фона памяти. Разве не так? Одним ударом, на самом деле вы всё это отбросили. Поэтому ваш ум, когда вы отказываетесь от аналитического процесса со всеми его последствиями и видите это как ложное, освобождается от вчерашнего опыта и поэтому способен видеть напрямую, не проходя через процесс времени, и тем самым сразу же отбрасывая фон памяти.

Если выразить весь вопрос по-другому, мысль есть результат времени, не так ли? Мысль есть результат окружающей среды, социальных и религиозных влияний, которые все являются частью времени. Теперь вопрос, может ли мысль быть свободной от времени? То есть может ли остановиться и стать свободной от процесса времени мысль, которая является результатом времени? Мысль можно контролировать, её можно формулировать; но контроль над мыслью всё ещё остаётся в поле времени, и таким образом наша трудность в следующем: как может ум, который является результатом времени, многих тысяч вчера, мгновенно освободиться от этого сложного фона памяти? Вы можете быть свободны от этого, но не завтра, а в настоящем, в теперь и сейчас. Это может быть совершено, только когда вы понимаете, что является ложным; а ложным с очевидностью является аналитический процесс, а это единственное, что мы имеем. Когда аналитический процесс полностью останавливается, останавливается не через принуждение, а через понимание неизбежной ложности этого процесса, тогда вы обнаружите, что ваш ум полностью отделён от прошлого — что подразумевает не то, что вы не признаёте прошлое, а то, что ваш ум не имеет никакой прямой общности с прошлым. Таким путём можно освободиться от прошлого немедленно, сейчас, и это разобщение от прошлого, эта полная свобода от вчера, не хронологического, а психологического, возможно; и это единственный способ понять реальность.