Помоги проекту - поделись книгой:
— Но ведь для этого нужна по меньшей мере трехсоттысячная армия, — сказал Сегюр. — И мощный флот.
— То и другое будет, — убежденно произнесла Екатерина. — Но главное все-таки — достойные предводители. Таковые, вы знаете, у нас есть. Один Суворов чего стоит. Это современный Александр Македонский.
Двадцать лет. Каждый стал мысленно подсчитывать, сколько кому будет через два десятка лет. Императрице — семьдесят восемь. Она старше остальных. Стало быть, вполне реально увидеть плоды нынешних усилий. И российских солдат под стенами Константинополя. И российский флот в бухте Золотой Рог. И российский флаг над Эски-сараем — старым дворцом султана. Будет ли тогда царствовать дряхлый Абдул-Хамид? Вряд ли. И наконец, торжественную литургию во храме Святой Софии, оскверненном турками, устроившими в нем мечеть.
Каждый из собеседников Екатерины, несмотря на ее убежденность, в глубине души считал все это фантастичным. Да, Оттоманская империя ныне — колосс на глиняных ногах, как ни приелось это сравнение. Да, при наличии достаточно сильной армии, подкрепленной с моря столь же сильным флотом, ее нетрудно сокрушить. Но позволят ли это европейские державы? Не вмешаются ли они? Если случится такое, то Россия предстанет над всею Европой непобедимым гигантом. Она будет диктовать всем свою волю.
Можно предвидеть сильнейшее противодействие планам российской государыни. Против нее объединятся все, быть может, за исключением Священной Римской империи германской нации, как официально именовалась Австрия, которая зарится на солидный кусок турецкого пирога.
С другой стороны, Потемкин, этот выдающийся сумасброд, с его железной волей и кипучей энергией в те дни, когда на него не нападает приступ хандры, способен сокрушить любое препятствие. Он неостановим в исполнении своих затей. Потемкин моложе своей государыни на целых десять лет. Стало быть, через два десятка лет ему будет шестьдесят восемь. Что ж, это возраст еще деятельный для высокопоставленного государственного человека.
Однако оба — Екатерина и Потемкин — склонны к излишествам разного рода. А излишества, как известно, не способствуют долголетию. Екатерина полагает, что молодые любовники возбуждают молодые силы и обновляют кровь. Может, это и так. Сейчас у нее Александр Дмитриев-Мамонов, или просто Мамонов, Саша. Он пригож, умен, расторопен и неназойлив — ничего не просит. Ему все перепадает от щедрот пятидесятивосьмилетней любовницы, и графский титул тоже. Когда он поймет, что получать более нечего, что наделен он сверх меры, то заведет роман с молодой фрейлиной.
Четыре года в ее спальне — слишком много, пожалуй. Ее величество знает: свято место пусто не бывает. За преемником дело не станет: выбор велик и разнообразен. Правда, в свои поздние лета государыня стала разборчива, и ей уже не так просто потрафить. Блюдо должно быть по вкусу.
А пока Саша Мамонов царствует в спальне ее величества. Все спальни в путевых дворцах устроены Потемкиным по одному образцу: ложе государыни прикрыто большим сдвигающимся зеркалом, вроде перегородки. А за ним — ложе Саши, Сашеньки. В секрет посвящена лишь Марья Саввишна, камер-фрау, самая ближняя. Зеркало легко отъезжает в сторону.
Потемкин покровительствует Саше Мамонову, это его выдвиженец. И поэтому в каждом письме светлейшему Екатерина неизменно прибавляет: «Саша тебе кланяется».
Князь присвоил себе выбор нового фаворита для государыни, и Екатерина на первых порах подчинилась его желанию, ибо знала: худого не будет. А князю был надобен свой человек в алькове, тот, который не покусится на его значение, а будет предан ему по гроб жизни.
Верный человек был тщательно подготовлен светлейшим к особенностям своего служения на ниве любви. Ему строго-настрого запрещалось быть назойливым, упаси Бог подчеркивать свое значение, как можно реже общаться с придворными, ни в коем случае не отлучаться без дозволения ее величества и по большей части проводить время в отведенных ему покоях.
Порядок был строг: нечто вроде заточения, домашнего ареста. Но все это и вознаграждалось по-царски, вернее, по-императорски. Посему таковая служба не только льстила, но и возносила к знатности и богатству. Ее добивались, норовили попасть на глаза государыне, подольститься, услужить. Но для сего надобно было входить в дворянский круг, быть офицером в одном из гвардейских полков — Преображенском, Семеновском и Измайловском, — несших службу при дворце.
Да, Екатерина была Женщиной с большой буквы. Ее несколько подводил темперамент, особенно в первые годы правления, когда никто не мог стать на пути ее Желания. Годы мало-помалу умеряли его. Но оно не угасало, нет. Только процедура отбора стала еще строже.
Прежде чем попасть в спальню императрицы, кандидата тщательно испытывали на мужественность: как долго он может продержаться на любовном ложе. Первою испытательницей была графиня Прасковия Брюс. К ней он переходил от лейб-медикуса Роджерсона, свидетельствовавшего, что у него нет никаких физических изъянов, короче, что он годен к строевой службе по всем статьям.
Прасковия Александровна, урожденная графиня Румянцева, была за генерал-аншефом Яковом Александровичем Брюсом[20]. Она была женщина огненная, а супруг — напротив, холоден и желчен. Императрица сблизилась с ней, когда была великой княгиней. О том, какова была эта близость, говорит посвящение на титульной странице ее «Записок»: «Посвящается другу моему, графине Брюс, рожденной графине Румянцевой, которой могу сказать все, не опасаясь последствий».
Еще бы! В ту пору графиня была посвящена в ее альковные тайны. Обе делились впечатлениями от своих амантов, и вкусы и ощущения их были схожи. Да и были они, можно сказать, ровнею: графиня на два года моложе императрицы. Так что Параша, как кликала ее Екатерина, знала, как потрафить своей подруге, а затем и госпоже.
Три года назад, однако, меж них пробежала черная кошка. В чем было дело, никто не ведал. Графиня была отлучена от своих обязанностей. Это столь сильно потрясло ее, что год назад она померла.
Ее место заступила камер-фрейлина Анна Степановна Протасова, тож огненного темперамента, беспрестанно рожавшая детей. «Она и помрет от родов», — предрекала Екатерина. Но на верность и молчаливость ее можно было положиться.
Ну и прежде, чем допустить избранника «наверх» — туда, где находились его апартаменты, сообщавшиеся с покоями Екатерины, — последнему испытанию подвергала его вернейшая Марья Саввишна.
Так что все было непросто. Но, как правило, выбор Потемкина изначально оказывался удачен, он знал вкусы своей повелительницы и не позволял себе ошибиться.
…Монотонный скрип полозьев, мелькавшие огни, мягкое шлепанье копыт — все это действовало усыпляюще. Марья Саввишна уже давно посапывала в своем углу.
— Что ж, господа, беседа наша была, как всегда, интересна. Но пора и на покой. Мы еще с вами наговоримся вдосталь, — многозначительно произнесла Екатерина. — Да и время, надо полагать, позднее.
— Десятый час, ваше величество, — торопливо сказал Сегюр, вытащив свой брегет.
— Ну вот видите. В десять, как вы знаете, я предаюсь объятиям Морфея. Не меняю распорядка вот уже двадцать лет.
— Благодарим вас, ваше величество. Мы тотчас пересядем в нашу карету, — отвечал галантный принц де Линь.
Церемония пересадки заняла четверть часа. Екатерина разбудила Перекусихину: предстоял обряд вечернего туалета и приготовления ко сну.
Перед сном государыня читала. На столике громоздились свежие книжки журналов. Со времен издания указа о вольных типографиях прошло каких-нибудь четыре года, а уж на россиян обрушилась лавина книг и журналов. Ей хотелось быть главным цензором, дабы знать направление авторов. Она ценила благонамеренность и доброжелательность и не любила яда и желчи в писаниях.
— Мягким юмором должно наставлять читателя, а отнюдь не злобствовать, — поучала она тех издателей, коим благоволила.
Сверху лежала книжка журнала «Лекарство от скуки и забот», издания Федора Туманского.
прочла она вслух.
«Экий пассаж, — подумала она. — Намек основателен. Подписано «И. Кр.».
Она вспомнила о том, что недавно ее личный секретарь Храповицкий, на вкус и суждения которого Екатерина полагалась всецело, похваливал некоего стихотворца Ивана Крылова как восходящую звезду Парнаса российского.
«Верно, это он сочинил, — подумала она. — Мысль знатная, однако каждый может узреть в этом намек на себя».
Она не решила, хорошо это или нет. Екатерина не любила намеков, да еще таких объемлющих. Она неторопливо листала книжку, но более ничего достойного внимания в ней так и не нашла.
«Российский феатр, или Полное собрание всех российских феатральных сочинений. Часть XVI» — издание, затеянное ею. Только что вышедшая шестнадцатая книжка была посвящена драматургии покойного Александра Сумарокова, слывшего законодателем в этом жанре.
Екатерина покровительствовала ему, как покровительствовала тем сочинителям, которые не представлялись ей опасными на драматическом поприще. Ее сочинения тоже должны были войти в «Российский феатр», притом занять по меньшей мере три тома. Накопилось же их немало: комедии «О время!», «Госпожа Вестникова с семьей», «Имянины госпожи Ворчалкиной», «Обманщик», «Обольщенный» и в истекшем годе законченная «Шаман сибирский», драмы «Начальное правление Олега», «Историческое представление из жизни Рюрика», оперы «Февей», «Храбрый и смелый рыцарь Ахридеич», «Горе-богатырь», сказки «Царевич Хлор», «Царевич Февей», писания полемические: «Тайны противонелепого общества», «Записки касательно русской истории», «Опровержение аббата Дидеро», знаменитый «Наказ…».
Была она и законодательницею журнальной моды, и ее журналы «Всякая всячина» и «Собеседник любителей российского слова» расходились тотчас же по выходе. Самодовольно полагала, что в истории российской словесности след ее пребудет заметен.
Сумарокова она не почитала, а потому и не читала. Но тут как раз тот случай, когда надобно снотворное чтение. А потому она раскрыла книжку. Первая же комедия «Чудовищи» неприятно поразила ее именами действующих лиц: Бармас, Гидима, Инфимена, Дюлиж, Критициондус, Хабзей…
«Точно не в России, а в неведомом царстве, — подумала она. — Вот у меня — Ворчалкина, Фирлифлюшкин — сразу понятно, где деется. Вдобавок этот Дюлиж бранится: «Я не только не хочу знать русския права, я бы русскова и языка знать не хотел. Скаредной язык!.. Для чево я родился русским! о натура! не стыдно ль тебе, что ты, произведя меня прямым человеком, произвела меня от русскова отца?» Переперчил покойник, — думала она, широко зевнув. Верно, что галломания берет верх, но я дам ей укорот».
Екатерина поймала себя на том, что стала думать по-русски. И это доставило ей чувство несказанного удовлетворения. Прежде французский главенствовал и в мыслях, и в эпистолярном жанре, изредка перемежаясь немецким. Теперь же русский взял верх, и она ревниво спрашивала Храповицкого, ее наставника в языке, каковы ее успехи и каковы огрехи. Секретарь был деликатен, но от истины старался далеко не отходить.
— С радостью должен заметить, ваше величество, что вы не уступаете многим нашим доморощенным литераторам в языке, — свидетельствовал он. И был недалек от истины. Ошибки, правда, встречались, но их становилось все меньше, и он. Храповицкий, был корректором своей августейшей повелительницы.
В «Собеседнике любителей российского слова» Екатерина вела раздел «Были и небылицы». Заключая его, она изложила свои мысли об искусстве сочинительства следующим образом:
«Собственное мое имение «Были и небылицы» отдаю я… (имя рек) с тем, что: 1) Ему самому… не писать шероховато либо с трудом, аки подымая тягости на блоке. 2) Писав, думать недолго и немного, наипаче не потеть над словами. 3) Краткия и ясныя выражения предпочитать длинным и кругловатым. 4) Кто писать будет, тому думать
Екатерина мыслила трезво. Порою чересчур трезво. Она была трезвомысленна даже в своих комедиях и драмах. В них почти не было художества, а все более учительность.
Да и как иначе? Ведь она была императрица. Стало быть, ее назначением было не только властвовать, но и воспитывать, учительствовать.
«Художества должны прежде всего учить человека человечности, — думала она. — Учить отделять зерна от плевел. А уж потом радовать слух и зрение».
С этой мыслью она уснула: Сумароков был действенным снотворным.
…Итак, не оставалось никаких сомнений: вопреки клятве на Коране султан Мехмед намерен захватить Константинополь и положить конец владычеству Византии.
Лазутчики приносили худые вести: войско султана под стенами Константинополя усиливается, подвозятся стенобитные орудия и пушки. Турецкий флот курсировал по Мраморному морю, похоже, для того чтобы не пропускать корабли христианских государей.
Император Константин и его приближенные не теряли мужества. Они деятельно готовились к отражению нападения с суши и с моря: вход в Золотой Рог преградила массивная цепь. Оружейники трудились не покладая рук, мастеря мечи, копья и мушкеты. Склады наполнялись продовольствием и амуницией.
Посол императора Андроник Леонтарий первым делом отправился в Рим, к Папе Николаю V. Владыка западного христианства был оповещен об угрозе, нависшей над столицей христианства восточного. Император сообщал Папе, что отныне он обязуется чтить постановления Флорентийского собора и напомнил, что инициатором его созыва был его отец, император Иоанн VIII, да пребудет имя сего властителя в веках. Он, его наследник, стоит за единство христиан Запада и Востока, за провозглашенную собором унию.
В ответ Константин получил послание Папы. В нем говорилось:
«Если вы с вашими знатными людьми и народом Константинополя примете акт об унии, вы найдете в Нашем лице и в лице Наших досточтимых братьев, кардиналов Святой Римской Церкви, тех, кто всегда будет готов поддержать вашу честь и вашу империю. Но если вы и ваш народ откажетесь принять этот акт, вы принудите Нас прибегнуть к таким мерам, какие Мы сочтем нужными для вашего спасения и сохранения Нашей чести».
Это было похоже на ультиматум из вражеского стана. Но пришлось сцепить зубы и повелеть гордости молчать.
Противники унии злорадствовали, а их было большинство среди знати и духовенства. Они требовали созыва нового собора, притом непременно в Константинополе, дабы на нем присутствовали все иерархи Восточной церкви. Вот тогда-то, верили они, уния будет осуждена и истинная вера — православие — восторжествует.
Так или иначе, но осажденный Константинополь — животворный источник и оплот истинной веры — подвергался смертельной опасности, И христианский мир обязан был прийти ему на помощь.
Леонтарий направился в Венецию. Дож и сенат ограничились туманными обещаниями. То же произошло и в Генуе. Казалось, единоверцы отвернулись от некогда славного и сильного государства христиан на Востоке.
Король Неаполя и обеих Сардиний Альфонс V Арагонский вызвался было возглавить поход против неверных. Но при этом он недвусмысленно притязал на константинопольскую корону.
Греки воззвали к французскому королю Карлу VII. Франция, напоминали они, стояла всегда во главе крестовых походов во имя освобождения Гроба Господня, во имя торжества Христова учения.
Но Карл безмолвствовал. Он чувствовал, что трон под ним шатается, у него был опасный соперник — кузен Филипп Добрый.
Христианские государи были заняты своими заботами, им было не до Византии. Они наивно полагали, что новый султан молод и неопытен и не отважится напасть на столь сильное государство.
А между тем Византия была уже не та. И Константинополь утерял былую силу. Воинов, годных носить оружие, было мало, арсеналы полупусты. Горожане полагались на Господа, на Богоматерь-заступницу. И возносили молитвы во многих храмах города.
Глава третья
Последний хан Золотой Орды
Когда имеешь на своей стороне истину и разум, должно выставлять это перед очами народа, говоря: такая-то причина привела меня к тому-то; разум должен говорить за необходимость; будьте уверены, что он возьмет верх в глазах большинства. Уступают истине, но редко речам, пропитанным тщеславием.
Нигде, я думаю, нет столько чиновников, столько коллегий, столько советов, как в России… число должностных лиц составляет около десятой части населения — явление удивительное в стране, где, несмотря на усилия Петра Великого… несмотря, наконец, на то, что Екатерина II, ныне царствующая, всеми мерами старается возвести своих подданных на уровень прочих обитателей Европы, цивилизация все еще много отстала… все зависит от трех или не более четырех особ, пользующихся неограниченным доверием государыни. Эти особы: князь Потемкин, граф Безбородко, князь Вяземский и Бакунин… Потемкин, близкий сердцу Екатерины… обладал дарованиями, способными вести политическую нить труднейших интриг, князь славился даром познавать людей с исключительной легкостью; его память служит ему вместо изучения — из немногого, что он прочел, и многого, что слышал, ничто не ускользнуло в его памяти… Князь утвердил свое влияние на ум царицы до такой степени, что существует мало примеров министров такого веса… Его передняя наполнена генералами, особами в лентах и знатнейшими лицами страны… Аудиенция дается нелегко. Иностранные министры остаются в каретах, пока не дадут знать примет ли Потемкин… Посетителей проводят прямо в его кабинет… где почти всегда находят его в халате… и, как некоторые уверяют, без штанов, под вечным предлогом нездоровья. Хотя он с места не встает, но нельзя сказать, чтобы он принимал слишком горделиво… Одарен способностью передразнивать всех, кого он знает, до изумительного сходства…
В настоящем положении крымских дел весьма нужно знать вернее: кто из жителей сего полуострова прямо к России благонамеренны и кто недоброхоты, распространяя сие примечание не только на общества, но и на частных людей, особливо же имеющих силу и важность в народе, дабы таким образом можно было располагать с ними нам впредь поступки, соображаясь с усердием их или недоброжелательством. Я рекомендую вашему сиятельству употребить наипаче старание ваше к приобретению такового познания…
…По полученному мною из Константинополя от статского советника Булгакова уведомлению, что находящийся при капитан-паше один, называемый Трапезонли-Узун-Хуссейн, отправляется, по-видимому, в Крым, вашему сиятельству рекомендую принять меры к открытию сего шпиона, которого, схватя, прислать ко мне…
…Хану хочется пробовать играть со мною, но я ему докажу, что для меня высочайшие интересы святые. Странно мне, что г. Лашкарев принимает его каверзы на донесение; если бы ему отказали, то он меньше находил способов выигрывать время… Дожидаюсь пришествия полков, а потом начните, что предписано… а между тем смотрите за ханом недреманным оком.
Приходящий в запустение ханский дворец, именуемый Ашлама…привесть в то состояние, в котором он был прежде, и испорченное все исправить с таковым наблюдением, чтобы сохранен был вкус, с которым вес то настроено… Определить в надзиратели тамо человека надежного, подтверди ему особливо о том, чтобы все в саду тамошнем находящиеся деревья были сохранены…
Сокол в позлащенной клетке…
Это он, Шахин-Гирей, последний хан Улуса Джучи[21] Золотой Орды, некогда могущественного государства, съежившегося до размеров Крымского ханства.
Последний хан… Нет уже ханства, ясно, что его не воскресишь, что исчезло оно навсегда, поглощенное Россией. Русские перекрестили Крым в Тавриду, взявши имя от греков, и стал он Таврической областью, всего-то областью, управляемой российским правителем.
А он, Шахин-Гирей, изгнан из родных пределов русскими. Теми русскими, которым он пытался довериться в борьбе за ханский престол. Теми русскими, которые были некогда данниками Золотой Орды. Ее владения простирались тогда от нижнего Дуная до Оби. Ныне последний обломок ее, жалкий обломок, взят Россией. Взят без битв и кровопролития, как бывало прежде меж русских и турок, а, можно сказать, тихою сапой. И он, Шахин-Гирей, тому способствовал.
Теперь он расплачивается за свою податливость, за уступчивость и сговорчивость. Теперь он пленник. Он лишен права голоса, да и вообще какого-либо права. Его заточили в Калуге, которую почитал он краем земли, в некоем подобии дворца, жалком подобии, с малым числом дворни, со смехотворным гаремом… Его обиталище обнесено стеною.
Аллах окончательно отвернулся от него, потомка великого Батыя. Он в плену у неверных. Он добровольно перекинулся в плен, отдался русским в руки. Они улестили его мягкими речами, щедрыми обещаниями. О, если бы он знал, чем все это кончится!
Его первейший враг — Потемкин. Он вверг его в это жалкое состояние. Он опутал его льстивыми словами, как паук паутиной, спеленал, лишил силы, воли к сопротивляемости. Обещал сохранить престол, поселить во дворце, в Бахчисарае. И что же?
Вместо этого — Воронеж, и вот теперь того хуже — Калуга…
Потрескивают дрова в печи, субаши заталкивают в ее открытый зев полено за поленом. Шахин-Гирей зябко поеживается и кутается в бараний полукафтанчик. Ему холодно в этом холодном краю.
Он приникает к окну. А за окном все то же: неказистые избы, утопающие в снегу, — обиталища его челяди. Русские именовали их сначала придворными, а когда от двора остались жалкие крохи — услужающими. Им тоже худо, как и ему. Они тоже оторваны от родных очагов. Их преданность надобно ценить. И он ценит.
«Дворец» и его службы огорожены забором. Под нею ходят солдаты: стерегут. По уверению Потемкина, это почетная стража, охраняющая хана и его людей от злоумышлений. На самом же деле — тюремщики.
Он глядит на этот унылый пейзаж, оживляемый лишь черными силуэтами ворон на белом снегу, и думает, думает, думает. Хан строит планы бегства из своего заточения. Он понимает: планы эти неосуществимы, а потому и бессмысленны. Надо бить челом императрице Екатерине. Она может согласиться: и тогда перед ним растворится дверца его позлащенной клетки и он вырвется на волю. Может согласиться, а может отказать. Русские говорят: до Бога высоко, а до царя далеко. До императрицы Екатерины да-ле-ко-о-о! Далеконько!
Зябко. Шахин-Гирей передергивает плечами. Более чем когда-либо он чувствует себя узником. Хотя внешне ему оказываются все знаки почета, как истинному государю. Российский премьер-майор, возглавляющий войсковой караул, докладывает ему по утрам:
— Ваша ханская светлость, вчерашний день обошелся без происшествиев!
Ему слышалось: «хамская». Хамская светлость! Он успел поднатореть в русском языке — живал в Петербурге, много общался с вельможами, был обласкан императрицей. Еще бы, был фигурой в важной политической игре, в коей значился выигрыш Крыма. Его двинули в нужный момент, и он сделал свое дело — отдал Крым.
Теперь его грызла совесть. Но переменить ничего нельзя. Надо бежать отсюда. Но куда? Ясное дело, бежать за море, в Турцию. Русские говорят: повинную голову меч не сечет. Он повинится. У него остались родственники в Истамбуле. Он уже просил их в письмах ходатайствовать за него перед великим везиром, перед чиновниками дивана…
Он еще может быть полезен. Ему только что минуло тридцать два. Возраст пророка и возраст Христа. А сколько пережито! Дядя Керим-Гирей — да пребудет он в садах Аллаха! — послал его учиться в Фассалоники, а затем и в Венецию: для того чтобы умело противостоять гяурам, надо знать, каково они дышат и чем живут. Он выучился греческому и итальянскому и познал то, что надобно знать будущему хану Крыма.
На этом его науки не окончились. Тот же дядя назначил его сераскером в Ногайскую орду. Ногаи его презрели, и он бежал в Бахчисарай.
И вот тут-то все и началось: русские проникли в Крым и стали мутить воду. Они искали своего человека среди Гиреев. И нашли его. Он был сделан пашой и послан в Санкт-Петербург для заключения договора с Россией.
Поделиться книгой: