Помоги проекту - поделись книгой:
Мехмед приказал отослать послов без ответа и ускорить возведение крепости. Ее назвали Богаз-Кесен, что означает «перерезающая горло». Сомнений не оставалось: султан делал первый шаг к осаде Константинополя.
А что же клятва на Коране? Император Константин решил напомнить султану о ней и заодно задобрить его богатыми дарами. Но Мехмед не принял ни посольство, ни дары. Послов бросили в темницу, а затем отрубили им головы.
Великий везир Халил, старый и осмотрительный человек, понял, что отныне Мехмед закусил удила и пренебрежет его предостережениями. Он становился неуправляем, этот двадцатилетний владыка. Он становился опасен не только для греков, но и для своих верных слуг, которые осмеливались думать иначе, чем он.
Говорят, султан бродил по ночам по улицам Эдирне в одежде простого солдата, обдумывая план захвата Константинополя, и каждого, кто приветствовал его, приказывал предавать смерти. Он был жесток и немилостив, молодой султан. И казни его были бессмысленны, служа лишь устрашению.
В одну из таких ночей он повелел привести к нему великого везира. Халил решил, что дни его сочтены. Он вознес молитву Аллаху, наполнил серебряное блюдо золотыми монетами и на неверных ногах явился пред очи своего повелителя.
— Зачем ты принес мне это золото, учитель? — сердито спросил его Мехмед.
— Если падишах призывает своего раба ночью, значит, раб впал в немилость и должен задобрить его богатыми дарами, — пробормотал Халил.
Мехмед ребром ладони ударил по подносу, и монеты со звоном разлетелись.
— Если бы на этом блюде ты поднес мне главный город греков, вот тогда я бы принял твой дар, учитель. Научи, как мне овладеть им.
— Это опасное дело, великий султан, твой отец, у которого было сердце льва и глаза сокола, отказался от него. Советую и тебе. Ты подвергнешь себя опасности, а государство — разорению.
— Но я решил! — Мехмед сжал кулаки. — И добьюсь своего! Мне нужно твое согласие.
— Я всего лишь твой слуга, о падишах, — слабым голосом отвечал Халил. — Как ты повелишь, так и будет.
— Решено! Я подступлю под стены Константинополя. Я прославлю свое имя и страну мечом ислама, сокрушившим неверных. Созови большой диван, и я объявлю везирам, пашам и кади о своем решении.
И большой диван был созван. И Мехмед произнес на нем пылкую речь. Он сказал, что Константинополь — кость в горле мусульман. И доколе он будет ею, воины ислама будут пребывать в унижении.
— Готовьтесь! Мы сокрушим этот город, и Византия, этот оплот неверных, перестанет существовать. У меня есть глаза и уши в этом городе. Они доносят, что среди неверных нет единства, что они слабы и не могут рассчитывать на помощь единоверцев.
Крепость Богаз-Кесен была закончена в четверг 31 августа 1452 года. Под ее стенами султан Мехмед собрал свое войско. И во главе его двинулся к Константинополю…
Глава вторая
Долгие снежные версты
Свобода, душа всего, без тебя все мертво. Я хочу, чтобы повиновались законам, но не рабов. Сделать людей счастливыми — вот моя цель, но вовсе не своенравие, не сумасбродство, не тирания, которые несовместны со свободою.
Прилагая… маршрут Высочайшего Ее Императорского Величества шествия в Тавриду с назначением от некоторых полков быть караулам на станциях, рекомендую вашему сиятельству приказать до Херсона поставить немедленно на каждой ночлежной станции по 60, а на обеденных же по 24 человека рядовых при офицерах с надлежащим числом прочих чинов…
Предписав вам о вооружении всех судов, состоящих в Севастопольской гавани, рекомендую наиточнейшим образом произвесть сие в действо. Большая половина назначенных к вам рекрут уже отправилась, и последние скоро идут. Поместите всех оных на суда. Я приказал Севастопольскому полку следовать к Севастополю, по прибытии коего всех в оном состоящих рядовых и прочих нижних чинов переодеть в матросы, дабы в людях на кораблях недостатка быть не могло.
Как о вооруженном на Севастопольском рейде флоте, так и обо всех военных и транспортных судах Черного моря имею счастие Вашему Императорскому Величеству поднести ведомость и о служителях табель…
66-пушечные: «Слава Екатерины», «Святой Павел», «Мария Магдалина». Фрегаты: «Святой Андрей», «Георгий Победоносец», «Скорый», «Стрела», «Перун», «Вестник», «Легкий», «Крым», «Поспешный», «Осторожный», «Почталион»; корабль бомбардирской «Страшной», «Иосиф» (80-пушечный), «Владимир» (66-пушечный), «Александр»…
Всего 47 судов.
В подтверждение прежних моих повелений о судах для переправы, рекомендую, чтобы, конечно, оных не меньше было отделано десяти. Сия отделка состоит в том, чтобы снять колеса, которые на носу, выкрасить их снаружи, тоже и весла, мачты снять, и одно из них отделать богато. На корме большую галерею с крышею сквозною на тонких столбиках сколько можно в азиатском вкусе с диваном из красного сукна для переправы на ту сторону. Прочие же девять все поднять к Бориславу, чтобы они тамо были, конечно, к двадцатому апреля; людей же на оныя испросить у генерал-поручика и кавалера Самойлова.
Никогда еще ни при дворе, ни на поприще гражданском или военном не бывало царедворца более великолепного и дикого, министра более предприимчивого и менее трудолюбивого, полководца более храброго и вместе с тем нерешительного. Он представляет собой самую своеобразную личность, потому что в нем непостижимо смешаны были величие и мелочность, лень и деятельность, храбрость и робость, честолюбие и беззаботность… У него было доброе сердце и едкий ум… Этого человека можно было сделать богатым и сильным, но нельзя — счастливым…
— Ну что? — Екатерина обвела взглядом столпившихся вокруг нее придворных. Одни провожали, другие сопутствовали. Она по обыкновению улыбалась. Улыбка была несколько снисходительной, но доброй. — Едем!
И все направились к кавалькаде. Клубы пара стояли над заиндевевшими мордами лошадей. Возле карет, поставленных на полозья, топталась челядь, держа в руках факелы. Пламя их моталось из стороны в сторону.
— Морозно! — воскликнула государыня.
И все тотчас подхватили:
— Морозно, морозно!
Лев Нарышкин бросился было подсаживать Екатерину. Но она отстранила его, легко поднялась по ступенькам кареты и скользнула внутрь. За нею — Марья Саввишна, как приклеенная. Своей очереди дожидались иностранные министры — французский граф Луи Филипп Сегюр, австрийский тоже граф Людвиг Кобенцль и принц Шарль Жозеф де Линь, отпрыск старинной бельгийской фамилии, коротавший время то во Франции, то в Австрии, а теперь вот в России, впрочем, как полномочный и чрезвычайный посол императора Иосифа.
Спутники торопливо рассаживались по каретам и возкам. Строй их терялся в морозной мгле, которую не мог рассеять колеблющийся свет факелов. В кавалькаде, сопровождавшей императрицу в ее шествии в южные пределы, было около двух сотен карет и повозок, не считая верховых.
— Экая сила коней! — вздохнул кто-то из провожавших.
— А людей-то, людей, ровно на войну едут!
— Сколь им снеди надобно…
— Да-а-а…
— Государственный поезд…
— Государынин!
Последние повозки растворились во тьме. Где-то там, впереди, пылали, чадя, смоляные бочки, освещая путь. Окна карет покрылись причудливым кружевом инея, и сквозь них ничего нельзя было разглядеть.
Трио послов-любезников было светским развлечением государыни. Они были прекрасными собеседниками, постоянно развлекавшими Екатерину. Беседа велась по-французски, реже — по-немецки. Переходили с языка на язык со светской непринужденностью. А на русский — лишь с русскими, с челядью и куда реже. Ибо в нем не было той занимательной легкости, тех «мо» словец, коими отличались оба европейских языка, из которых безусловно первенствовал французский. Он был любимым языком государыни, большинство своих писем и иных писаний излагала она по-французски.
Язык был звучен, легок и крылат. То был язык боготворимого ею Вольтера, фернейского затворника, язык Дидро, обласканного ею[16], и язык Монтескье, чей «Дух законов» вдохновил ее «Наказ». Он позволял ей, этот язык, выражать самое сокровенное и возвышенное, что куда хуже удавалось на других языках.
Она постоянно совершенствовала свой русский, почитая это своим священным долгом. У нее были хорошие учителя, и благодаря своей переимчивости она достигла многого. Но он все-таки не стал ей родным, как она того хотела со всею страстностью своей натуры.
Она старалась одушевить себя русским духом. Истово молилась, хотя, по правде говоря, в ее истовости было много напускного, шедшего от артистичности. Простаивала литургии, осеняя себя крестным знамением при каждом возгласе священника, но, признаться, все было напоказ.
Что можно было поделать, коли естество ее, естество худородной немецкой принцессы, было непобедимо. Все европейское оставалось ей куда ближе. И тут ничего нельзя было поделать, как ни старайся.
— Нам предстоит долгий путь, господа, — нарушила государыня томительную тишину первых минут, прерываемую лишь скрипом полозьев да конским топотом гвардейского эскорта. — Я предоставляю вам выбор развлечений. Надеюсь, вы будете изобретательны и не предложите первым делом карты.
— Буриме, — сказал Сегюр.
— Истории, случившиеся с каждым из нас. Не исключая вас, ваше величество.
— Принимается, — одобрила Екатерина.
— И все-таки карты, — пропел Кобенцль под общий смех.
— Увы, без карт нам не обойтись, — согласилась Екатерина. — Будем играть по маленькой, как у нас повелось. Однако соли, соли не слышу. Нечто оригинальное и забавное…
— Разбор политики европейских монархий, — промолвил Сегюр и вопросительно поглядел на Екатерину.
— Согласна. Но непременно критический, — согласилась она. — И не исключая присутствующих.
— Браво, ваше величество, — восхитился де Линь и захлопал в ладоши. — Но вам может достаться.
— Вы должны были уже усвоить за все время нашего знакомства, что императрица России не боится критики. И даже, — тут она сделала многозначительную паузу, — даже приветствует ее. Ибо критика — путь к исправлению. А кто из нас без греха? — закончила она со смехом. — Из нас и из вас. Так с чего начнем? Я бы предпочла с вашего предложения, граф Луи. Надобно брать быка за рога.
Граф Сегюр поклонился.
— Я польщен, ваше величество. Однако стоит ли начинать с перца…
— Ха-ха-ха! Браво, граф, — развеселилась Екатерина. — Я и подсыплю перцу вашему кабинету. Начну с короля[17]. Помяните мое слово, он плохо кончит. Ибо весь ушел в развлечения со своим двором. Я не осуждаю его любовь к прекрасным дамам — это, на мой взгляд, естественная прихоть монарха…
Тут Екатерина замолкла и обвела своих собеседников взглядом. Был ли он лукав или испытующ — трудно было сказать. Казалось все-таки, что ее занимала реакция мужчин. Но они оставались невозмутимы, как полагалось дипломатам высокой выучки.
— Да-с, так вот, по сей причине он ослабил бразды, и оппозиция, по сведениям моих конфидентов, слишком уж разошлась. И все большую силу берут туркофилы. Ваши офицеры, мсье Сегюр, помогают туркам вооружаться, строить укрепления и вообще открыто готовят их к войне с нами. Но она худо для них кончится, это говорю вам я со всею ответственностью. И вся эта работа поощряется и Людовиком, и кабинетом, и графом Шуазелем[18] в Константинополе. Хотя, как мне донесли, он больше занят своими учеными занятиями по части археологии. Это правда, граф? — обратилась она к Сегюру.
— Совершеннейшая правда, ваше величество. Тут ваши конфиденты не ошиблись: граф Шуазель-Гуфье помимо своих непосредственных обязанностей посла при Порте Оттоманской прославился исследованиями Троады и мест, воспетых Гомером в «Илиаде» и «Одиссее». Время от времени мы с ним переписываемся…
— Мне это известно, — вставила Екатерина.
— Я не сомневался, — сказал Сегюр. — Вашему величеству известно все, что делается в империи.
— И даже за ее пределами, граф, — лукаво заметила Екатерина. — Прошу иметь это в виду и не устраивать заговоров против меня.
— Да кто же осмелится на такое против Северной Минервы[19], — заговорил принц де Линь. — Для этого нужно обладать необычайной смелостью и столь же высоким положением.
— Представьте себе, принц, что таковые имеются. Притом в моем собственном гнезде. Но мы вступаем на слишком опасную и болезненную стезю, — торопливо закончила Екатерина. — Впрочем, я уверена, что это не составляет для вас тайны, господа. А потому я бы просила вас переменить тему.
— Вы же сами ступили на нее, ваше величество, — сказал дотоле молчавший Кобенцль. — Мы всего лишь подголоски. И в данное время даже как бы ваши подданные.
— Согласна.
— Скажите, ваше величество, сколь серьезны ваши планы относительно Турции? Надеюсь, они не составляют секрета, ибо ваш Греческий проект, детище князя Потемкина, стал повсюду в Европе, да и в самой Турции, притчей во языцех, — спросил Сегюр.
— Нет, господа, я не делаю секрета из нашего плана. Но один Господь знает, когда он будет осуществлен. Замечу, что в его осуществлении должны быть заинтересованы все цивилизованные народы Европы, дабы остановить движение варваров на Запад. Слава Богу, мы стали плотиной на пути османов. И даже, как вы знаете, потеснили их с исконно славянских земель. Знаете вы, что единоверные народы — болгары, греки, сербы, молдаване, валахи и другие — лишены своей государственности, порабощены. А теперь я хотела бы узнать от вас ответ, господин Сегюр-паша…
— Сегюр-бей, — хохотнул де Линь.
— Сегюр-бей, точнее, Сегюр-эфенди, — продолжала Екатерина, — справедливо ли это с точки зрения исторической перспективы?
— Я не знаток исторической перспективы, ваше величество, — смиренно отвечал Сегюр. — Пусть о ней порассуждает граф Кобенцль — она ближе к его интересам и империи, которую он представляет.
Кобенцль глубокомысленно насупил брови. Ему было что сказать по поводу исторической перспективы. Турки пядь за пядью, верста за верстой отхватывали имперские земли. Так было во времена минувшие. Османская хватка ослабла, как ослабла и сама империя османов, и австрийцы стали подумывать о реванше.
— Наш император, и это ни для кого не является секретом, полностью разделяет взгляды вашего величества, — заговорил Кобенцль. — Мы отнюдь не против вашего Греческого проекта, да…
Тут он сделал паузу, очевидно решая, стоит ли продолжать, не будет ли преждевременным то, что он скажет. Но, рассудив, что в этом интимном кружке всем все известно, продолжил:
— Более того, сколько мне известно, император Иосиф согласен принять в нем участие. И отнюдь не платоническое.
— О, наш император вполне плотояден, — съязвил де Линь. — Он не вегетарианец.
— Трапезу предположено вести за общим столом, не правда ли, ваше величество? — подхватил Сегюр.
— Как хотите, господа, но это не предмет для иронии и шуток. — Екатерина сделала вид, что сердится. — Я, признаться, полагаю сей проект делом всей моей жизни. А тем более князь Потемкин, его автор и вдохновенный исполнитель. Ведь все, что ныне сотворяется его энергией на вновь приобретенных землях России, так сказать, прелюдия к упомянутому проекту. Надо прочно стать на ноги на этих землях, а более всего в Тавриде, чтобы шагнуть дальше. Уверена, то, что вы увидите на юге империи, заставит вас говорить иначе.
— А что вы, ваше величество, полагаете под выражением «прочно стать на ноги»? — полюбопытствовал де Линь.
— О, это долгий разговор. Эти пустынные земли ждут своих возделывателей и преобразователей. Мы призвали единоверцев со всех концов света. На наш призыв первыми откликнулись сербы и греки. И уже целая область носит название Новой Сербии. Будет у нас и Новая Греция, и Новая Болгария, и Новая Молдавия, и Новая Валахия…
— А Новая Турция, ваше величество? — не удержался де Линь.
Екатерина погрозила ему пальцем:
— Вы, принц, известный шутник.
— В каждой шутке есть доля правды, гласит старая истина, — не унимался принц. — С такой монархиней и с ее деятельными помощниками может сбыться любой, даже самый фантастический проект.
— Вот вы опять иронизируете, а я настроена совершенно серьезно. И вам известно, что я не бросаю слов на ветер. Если Господь смилостивится над нами, то все мы станем свидетелями свершения наших дерзостных проектов.
— Как вы полагаете, сколько времени потребуется на это? — поинтересовался Кобенцль.
Екатерина вздохнула.
— Боюсь, что мы не доживем. Однако думаю, что двадцати лет будет достаточно. Вполне достаточно, — уточнила она.
Поделиться книгой: