Помоги проекту - поделись книгой:
— Володя, нам пора… — начал было Ивлев и попытался постучать в дверь соседнего номера.
— Господин Николаев не приглашен на ужин, — преградил ему путь один из верзил и тут же добавил, заметив неприязненный взгляд Ивлева: — Но ему подадут еду сюда. Следуйте за нами, господин полковник.
«А о звании моём вы не осведомлены — и это хорошо». За тридцать три года Ивлев так и не получил повышения, так и остался вечным подполковником. Клён следовал правилу: держи друзей близко, а врагов — ещё ближе.
Такими «близкими врагами» были он, Ивлев, и полковник Пётр Смирнов, который не смог стерпеть того, что во время бункерной Революции его деда не просто отстранили от власти, но пренебрежительно отодвинули в сторону.
Смирнову было двадцать пять лет, и он уже был полковником, хотя умом не сильно отличался от своего деда[11]. И если его отец, Василий, был осторожен и в политику предпочитал не лезть, то молодой полковник активно заигрывал со всеми радикалами анклава. Смирнов-младший считал, что Клён зажился и на старости лет сошел с ума, благо что этому идиоту хватало ума не высказывать своих мыслей вслух. Внук тыловой крысы, которая всегда сидела на снабжении и отсиживалась по тёплым кабинетам, тыря ценное снаряжение и припасы, а как только ей наступали на хвост — бежала жаловаться начальству.
Ивлев зло стиснул зубы, вспоминая старого начальника. Ему было совершенно непонятно, зачем Клён продвигает амбициозного и ненадёжного Смирнова. Но, хорошо изучив за последние годы управляющего анклавом, предполагал, что это неспроста: скорее всего, полковнику уготована участь тех нескольких ростовщиков, которых повесили. Что до него самого, то он не собирался вмешиваться или предупреждать Смирнова об опасности. Как говорила его покойная матушка: «Большие знания — долгие печали!»
Занятый такими мыслями Ивлев и не заметил, что уже стоит посреди роскошного, отделанного деревянными панелями лифта. Лифт, издав раскатистый симфонический сигнал, распахнул свои двери.
Перед глазами Ивлева предстал огромный банкетный зал, в центре которого находились пять бронированных колпаков-витрин. Вокруг витрин были расставлены несколько столов с яствами, стульев не было. Всё это больше напоминало шведский стол на каком-то курорте, чем респектабельный ужин. Интерьеры были роскошны, но вот блюда… Рацион оказался крайне сомнителен и скуден. Тут и там бегали лакеи, которые раздавали гостям небольшие керамические чашки, разливали супы и похлёбки, разносили спиртное.
— Это для вас, господин Ивлев, — тут же подошел один из лакеев, протягивая объемную чашку с непонятной зелёной жижей.
— Что это? — едва не поморщился подполковник.
— Это сельдереевый суп, — услужливо подсказал лакей.
Ивлев с сомнением зачерпнул ложку супа, отправил в рот. Суп оказался вполне недурным, приправленный какими-то кисло-сладкими специями. Подполковник взял чашку и, прихлёбывая, направился к одной из витрин. Здесь он с удивлением узнал знаменитое «Коронационное» яйцо Карла Фаберже. В этой же витрине была выставлена маленькая филигранная каретка.
Ивлев вспомнил, как после возвращения этих шедевров весь Интернет пестрел заголовками типа: «Эти яйца — тот же «Челси», только в профиль».
«Сокровища мировой элиты — теперь снова сокровища мировой элиты, — мимолётом подумалось Ивлеву. — Интересно, где застал их вирус? Неужели в Москве? Или это копии?» Спрашивать было нетактично, и подполковник предпочёл просто насладиться зелёным супом из сельдерея — это было, кажется, единственное блюдо, которое тут можно было есть без опаски.
Страшно было подумать о том, какие ценности были выставлены в остальных витринах. Да и что о нём могли подумать? Ходит тут, смотрит… Хотя эти экспонаты и выставляли тут для того, чтобы показать свою власть и влияние. Он всё-таки обошёл все витрины и полюбовался на все девять яиц Фаберже, а также на табакерки, ювелирные украшения и прочее, в изобилии укрытое за броней стёкол. А может быть, на копии?.. Только очень хорошо сделанные копии, поскольку локомотив нанотехнологий, главный инноватор страны, арендатор Шуваловского дворца, собирался выпускать копии этих яиц и украшений.
— Я вижу, вы впечатлены, — услышал Ивлев знакомый голос.
За его спиной стоял Нариман Фархатов с тонким хрустальным бокалом в руке. Второй он услужливо и одновременно покровительственно протягивал Ивлеву:
— «Кримин Игл» 1994 года, более полувека выдержки. Такого вина больше не существует в природе. Даже если виноградники и остались, — мечтательно произнёс Фархатов, — они заражены.
Ивлев принял бокал. Он не употреблял алкоголя уже многие годы, но ему следовало казаться в этой компании своим. Слегка пригубив, подполковник понял, что Фархатов не обманул: вино действительно обладало приятным благородным вкусом и букетом.
— Да, хорошее вино…
— А вам не кажется, Евгений Иванович, что лидер вашего анклава придерживается, скажем так, слишком консервативных позиций?
«Закидывает удочку, — подумал Ивлев. — Конечно, они ничего о нас не знают — вот и зондируют почву, вдруг кто клюнет. И Николаева на ужин не позвали, зная принципиальность его отца…»
— Знаете, Нариман Эдуардович, консервативных или не консервативных, но все эти тридцать три года мы успешно выживали и справлялись со всеми трудностями. Однако всё меняется, — загадочно улыбнулся подполковник, — никому не дано знать, когда он умрёт…
Аэростат набирал высоту. Дорога домой всегда радовала, но не в этот раз. Было «бермуторно на сердце и бермутно на душе»[12]. Володька сидел, прислонившись к иллюминатору, и не мог понять, что не так. Ивлев был в приподнятом и воодушевлённом настроении, под гондолой была привязана цистерна с огнесмесью — торговое соглашение было заключено, и очень даже удачно. Подполковника Ивлева приняли как своего.
Может быть, причиной плохого настроения было безделье? Говоря конкретнее, шесть часов безделья — в этих их номерах даже книг нет, а на ужин не удосужились пригласить — принесли какой-то набор малосъедобных продуктов. Пришлось коротать время за упражнениями, благо стены и полы есть везде.
Теперь всё будет более или менее привычно — поставки, рейсы туда-обратно, а в подземелья к карликам можно и не спускаться — до следующего года.
Гаргар вначале пытался шутить, но потом словно бы всё понял и отстал. Впереди было пять дней отдыха, которые можно было провести с родителями, с Ингой, навестить Константина Фёдоровича, выспаться, наконец, а там уже и видно будет. Но на душе было неспокойно.
Я полагаю, что торг здесь неуместен
Рынок галдел десятками голосов. Следопыты из других анклавов, торговцы, короче, все, кому не лень. Торг шел хорошо. Сыч подумал, что сегодня ему удастся продать и что-то более весомое, навар будет. Он был назначен старшим по Рынку — сегодня главный торговец, именно он может организовывать распродажи, делать скидки и так далее.
Полковник Смирнов оказался добр к нему. Смирнов был комендантом Рынка, назначили его недавно, и он только осваивался на должности, обживался, так сказать. Сычу он не нравился — этому полковнику было всего двадцать пять, мальчишка еще. Да Сыч только торгует двадцать пять лет! Он вспомнил, как девятилетним пацаном бегал по всяким поручениям на Рынке, он его знает как свои пять пальцев. Да, не военный, но с должностью коменданта он справился бы. Сыч не мог понять, почему Васин отдал его заслуженную должность Смирнову.
Первым делом, естественно, он сменил всё руководство Рынка, поставив своих людей на все мало-мальски значимые места. Смирнова можно было назвать системным оппозиционером, и именно такую оппозицию он постарался выстроить здесь, на Рынке, — всё как угодно, лишь бы не как у Васина.
Комендант руководил всем на Рынке, включая пропускную систему и систему обороны, а всеми торговыми операциями руководил старший по Рынку. Он избирался на ежемесячном собрании, а его кандидатура утверждалась комендантом.
— Алюминиевые, — внезапно уловили уши Сыча тихий голос, — легче обычных, редкая вещь — бери, не пожалеешь…
Сыч развернулся. Какой-то торговец, закутанный в плащ-дождевик, вокруг него кучкуются несколько людей среднего возраста, судя по снаряжению, следопыты из других анклавов.
«Послушаем
— Легче обычных, бери-бери, — продолжал торговец, — что тут думать? Это выбор профессионалов!
— Дорого же ты за них просишь! — рыкнул один из следопытов. Видимо, намёк на его непрофессионализм ему не понравился.
— Так товар редкий, прямо со склада беру, не пользовался ими никто! — похвастался торговец.
«Нужно, чтобы они сторговались, а там уже можно брать…» У Сыча в этих вопросах был богатый опыт.
— Больше пяти канистр не дам, — отрезал следопыт.
— Десять, — настаивал торговец, — по канистре за каждый. И канистры я оставлю себе.
— Восемь.
— По рукам! — обрадовался торговец. Он тут же достал из поясной сумки ещё восемь магазинов и передал их следопыту.
Сыч задумался: «Если те двое с ним, то своего командира в обиду не дадут — брать опасно, а дежурных нет… Где ж их носит?! Впрочем, за нападение на старшего по Рынку можно и высшую меру схлопотать… Однако они не боятся торговать краденым и изъятым из оборота. Обождём…»
Сделка была завершена, но покупатели не торопились уходить.
— Мурат, а не много ли ты себе затырил? — спросил один из следопытов.
— Да, братан, многовато ты себе захапал, давай делиться, — поддакнул второй, — давай дели всё по-братски!
Он хлопнул Мурата по плечу, тот фыркнул и отпихнул его, завязалась перебранка. Сыч понял, что время пришло, пока эта компания сильно увлечена своими разборками.
— Бобр — Сычу, патруль в седьмой, и быстро, вооружённая потасовка, скупка краденого, — отрапортовал Сыч в переговорное устройство и тут же, перекрикивая следопытов, продолжил, передёргивая затвор: — Всем стоять! Руки за голову, так, чтобы я их видел!
Сцена выглядела глупо, очень глупо, и, если Бобр не подоспеет вовремя, в неё добавится изрядная доля сатиры. Эффект неожиданности был произведён, но продлится он недолго. Теперь важно, чтобы они ничего не поняли.
— А собсно, в чём дело? — начал один из следопытов, характерно, по-хамски сминая слова. — Ты кто ваще такой?
— Старший по Рынку. Вы задержаны. — ответствовал Сыч. Тут же ему вспомнилась фраза из очень старого фильма: «Ну куда ж я лезу один на троих?»
Всё происходило словно в замедленной съёмке. Как же медленно тянется время в такие моменты! Вот лицо Мурата вытягивается от удивления, в глазах смесь вызова и растерянности. Один из его подручных пытается передёрнуть затвор и вскинуть автомат. «Недавно же вы здесь, ребятки, совсем наших правил не знаете…» — теперь Сыч имел полное право открыть огонь на поражение. Но Мурат ударил своего подельника по руке — в это мгновение время словно бы ускорилось, и из-за угла вывернул Бобр с двумя дежурными. «Пронесло!» — подумал Сыч. Перестрелка на Рынке в узком пространстве между торговыми рядами — дело опасное и непредсказуемое, можно и своих задеть ненароком, места для маневра мало. Тонкие деревянные доски от пуль совсем не защищают.
Дежурные разом взяли следопытов на прицел.
— Прошу вас следовать за мной в Комендатуру.
Комендатурой называли небольшое четырёхэтажное здание, стоявшее посреди Рынка. Это было единственное здесь герметичное и стерильное строение. На первом этаже располагались оружейные комнаты и шлюз, на втором — небольшая харчевня и гостиница для приезжих, на третьем — казармы дежурных, на четвёртом — кабинет коменданта, допросные и изоляторы. В разное время на Рынке находилось от пятидесяти до семидесяти дежурных. Ещё человек пятьдесят несли охрану на стенах и сторожевых вышках.
Сам Рынок представлял собой многоугольник, в центре которого шла широкая дорога — от входных ворот Рынка до входных ворот по направлению к анклаву. Посредине эта дорога образовывала некое подобие площади, на которой и находилась Комендатура.
Торговых рядов было много, а столпотворение напоминало Стамбульский рынок на старых гравюрах. И недолгий путь до Комендатуры занял порядочное количество времени. Несмотря на то, что все старались пропустить конвой, места было мало. «Вот так выглядит зона свободной торговли, — подумалось Сычу, — толкучка, неразбериха, хотя все усиленно создают видимость порядка…»
Наконец они вошли в оружейную Комендатуры. Последовала привычная процедура обеззараживания. Поднялись по левой лестнице — правая была для посторонних, и на ней двери в служебные помещения были закрыты. Бобр постучал в дверь.
— Старый конь борозды не испортит, — прозвучало из-за двери.
— Но и не вспашет, — ответил Бобр. — Открывай, спекулянтов на допрос привели.
Щёлкнули замки, дверь приоткрылась, чтобы впустить всех по одному. В Комендатуре не было каких-либо изысков и высоких технологий, только компьютер в кабинете коменданта, посредством которого велись все учётные операции Рынка. Сыча удивляла эта мода Смирнова допрашивать всех нарушителей лично, хотя, может быть, он делал это просто от скуки.
Комендант был, как всегда, хмур. Он имел весьма запоминающуюся внешность: густые чёрные волосы были зачесаны чёлкой вперёд, почти сразу начинались невероятных размеров брови — вначале отдельными волосками, а затем всё гуще. Лицом и формой черепа Смирнов напоминал гориллу — массивная квадратная челюсть, скошенный лоб и такие же массивные надбровные дуги. Голова была прочно укреплена на массивной бычьей шее.
Сычу всегда было любопытно, почему человек с русскими именем, отчеством и фамилией имел столь нерусскую внешность. Поговаривали, что дед и отец Смирнова женились на иранках, притом не на самых красивых, вот у внука и получилась такая физиономия.
— Кого привёл? — без церемоний прорычал Смирнов.
— Здравия желаю, товарищ полковник! — начал доклад Сыч. — Мною были задержаны трое следопытов, которые пытались купить алюминиевые магазины…
— Значит, из спецхрана воруют, а эти и рады покупать, гады! — констатировал Смирнов.
От тона коменданта следопытам стало не по себе.
— Но он же продавал, дорогой, мы покупали — это Рынок, какие к нам вопросы могут быть?
— Это
— А может, договоримся, дорогой? — произнёс Мурат столь же предсказуемую фразу.
— Ты что, предлагаешь мне взятку?! — лицо коменданта налилось кровью. Он грохнул кулаком по столу, затем сухо распорядился: — Конвой свободен, — и, обращаясь к Сычу, добавил: — И вы тоже.
Всё это напоминало Сычу гуманный способ рыбалки, о котором рассказывал батя. Гуманный и бестолковый — рыбу вначале ловят на удочку, а затем отпускают на волю. Только Смирнов не был бескорыстным рыбаком, он выпытывал у следопытов секреты, места расположения схронов и тайников.
Если следопыту было нечего предложить, его привлекали к ответственности, а если были дельные предложения — отпускали на волю. Или убивали при попытке к бегству, если информация была слишком ценной. Потом Смирнову каким-то образом удавалось организовывать экспедиции в районы тайников, разумеется, на сдельной основе.
Смирнов хоть и недавно был на должности, но умел находить общий язык с представителями других анклавов, он был для них своим. Большая часть торговцев на Рынке была людьми пришлыми. Продукция Крылатского анклава распространялась только официальными продавцами. Ни одного заражённого на Рынке, понятное дело, не было. Это была площадка для розничной торговли, все крупные торговые сделки заключались на высшем уровне посредством специальных встреч и конференций, а отгрузка по контрактам происходила на специальной площадке Рынка.
Сычу часто приходилось выполнять следственные функции с целью выявления недобросовестных торговцев и просто несунов. К сожалению, очень часто на Рынке присутствовал и теневой оборот, так как контроля было значительно меньше, нежели в анклаве. Гришка, тот самый торговец алюминиевыми магазинами, был давний агент Сыча и провокатор со стажем, именно он помогал выявлять недобросовестных покупателей. Он уже вторую неделю продавал одни и те же магазины, а спрос на них был очень велик. Опытный следопыт знал, что в дальней вылазке каждый грамм был на счету. Обыватель скажет: эка невидаль — восемьсот граммов? Пустяки. Но Сыч знал, что от этих граммов порой может зависеть жизнь: банально ноги откажут раньше, и ты не сможешь дойти до безопасного места. Поэтому о граммах, как и о мгновениях, не нужно было думать свысока.
Сыч спустился в харчевню, заказал себе тарелку жареной картошки с грибами и луком и принялся уплетать.
Обстановка в харчевне была спокойная — никто не хотел беспорядков и конфликтов, «правило водопоя» действовало почти безотказно. На дальней стене висела карта с обозначением станций метро и зон активности мутантов, сверху было приписано: «Стой! Опасная зона! Работают МУТЫ!» Сыч улыбнулся — Эпидемия, катаклизмы, а чувства юмора люди не теряют. Припомнилось выражение старого друга: «Что такое катаклизмы? Правильно, это когда коту делают клизму». Всё-таки русский народ привык смотреть на любые неприятности с юмором, именно это качество позволяло ему побеждать.
Неожиданно к столику приблизился человек, Сыч узнал его. Что потребовалось здесь заместителю Верховного цензора? Тем временем Мустафа Нарден по-свойски сел на скамейку напротив Сыча.
— Приятного аппетита, Александр! — вместо приветствия сказал Нарден.
— Благодарю. А что же вы?
— Мне сейчас принесут. Как поживает полковник Смирнов?
— Спросите у него, — безразлично ответил Сыч. — Мне он не докладывает.
— Ну что вы, не нужно враждебности, мне не больше вашего приятно его пребывание на этом посту. Что поделать, анклаву сейчас намного выгоднее иметь под рукой сотню-другую выявленных тайников, чем десяток-другой повешенных следопытов. Знаете поговорку: «Последним смеется тот, кто стреляет первым»?
— Кажется, так говорил какой-то генерал… Но какое это отношение имеет к нашей ситуации?
— Грядёт большая война. Нам могут дорого обойтись эти тридцать три года без войны. Пусть лучше предают те, от кого мы этого ожидаем. — Нарден прищурился. — Если кто-то и намерен нас предать, то это Смирнов. Я думаю, в случае необходимости вы сможете взять ситуацию под контроль.
— Планы Васина неисповедимы! — удивился Сыч.
— Хочу напомнить вам ещё одну поговорку, — улыбнулся Нарден, — где тонко, там и рвётся. Помните, как позапрошлой зимой Смирнов пытался настроить радикалов бункера против Имама в надежде повернуть политический курс? Тогда нам не удалось выдвинуть ему обвинения. Не было прямых доказательств — а сейчас появилась возможность их получить. У меня есть серьезные подозрения, что сейчас Смирнов будет искать контактов с Объединённым генералитетом.
— Что мне делать?
— Ждать, смотреть, слушать, докладывать, — улыбнулся Нарден и встал из-за стола.
Сыч остался наедине с пустой тарелкой и очень непростыми думами.
Профессор
«Шар» завис над звездой МГУ. Совсем рядом, казалось, протяни руку — и достанешь, были металлизированные стёкла звезды, покрашенные в золотисто-желтый цвет. Кое-где стёкла отсутствовали. Зерна колосьев оказались большими. «Больше метра», — прикинул Володька и посмотрел вниз. Под ногами раскинулось здание в виде огромной буквы «Ж». Отсюда всё на земле казалось мелким и незначительным.
Основная антенна на звезде, несколько других на верхних колосьях и очень большое количество вокруг шара, на котором держится звезда. «Этот шар снизу был почти не виден, а антенны вовсе не видны», — отметил Николаев, открывая нижний люк и сбрасывая веревочную лестницу.
Как только он ступил на лестницу, почувствовал сильный ветер, который стал болтать его в воздухе. Теперь многое будет зависеть от мастерства Гаргара — сможет ли он удержать аэростат неподвижно, чтобы не только не задеть антенны, но и чтобы Володька успел спуститься на перила горизонтальных лучей звезды.
Николаев стал быстро спускаться вниз, пытаясь противостоять ветру. Тут же из другого люка на канате пополз груз. Володька спрыгнул на один из горизонтальных лучей и помахал рукой, показывая, как лучше повернуть аэростат, чтобы легче было принять груз. Через две минуты груз был принят, и аэростат стал подниматься вверх, чтобы потом начать спуск возле крыльца со стороны Ломоносова для полной разгрузки.
Рейсы в МГУ Крылатский анклав совершал систематически, ведя торговлю с общиной «студентов», как называли себя заражённые, проживавшие в здании. Община в основном поставляла анклаву продукты питания, а также найденные в зданиях университета артефакты. А анклав, в свою очередь, обменивал их на оружие, медикаменты, одежду.
Поделиться книгой: