Помоги проекту - поделись книгой:
— Иди, сынок, отдохни, — напутствовал его Максим, когда Володька аккуратно вымакал хлебом тарелку.
Володька пошел в свою комнату. Не было смысла расстилать кровать, поэтому он аккуратно снял с себя одежду и повесил её в шкаф, оставшись в длинной рубахе и трусах. В таком виде он улёгся на кровать и достал из тумбочки книгу: Ионов Петр Павлович, «Дирижабли и их военное применение» 1933 года издания. Её нашла Инга в одном из корпусов ЦКБ. Ох и намучился дядя Ахмад, пытаясь передать этот подарок в бункер, да так, чтобы книгу не приходилось читать одетым в КБЗ, листая страницы пальцами в перчатках и в изолированном помещении. В конце концов решено было сфотографировать книгу (у Мины имелось несколько механических фотоаппаратов), отсканировать проявленные снимки и передать в бункер по кабелю. Книга пополнила базы данных «Ломоносова», а для Володьки была распечатана и прошита пачка листов.
Володька любил книги, порой он целыми днями пропадал в библиотеке Константина Фёдоровича, а затем они обсуждали прочитанное. На большинстве книг имелись подклеенные странички, на которых аккуратным твёрдым почерком Васина были написаны выводы и некоторые дополнения.
Владимир открыл нужную страницу и продолжил чтение: «Материал для постройки дирижабля должен обладать тремя основными качествами: прочностью, лёгкостью, поддаваться необходимой обработке…» Он сам не заметил, как его сморил сон.
Когда Володька проснулся, было одиннадцать утра, до вылета оставалось полтора часа. Он сделал лёгкую гимнастику, размялся, потом направился в душ. Душевая кабина работала как всегда исправно, вода подавалась очень экономно, буквально распыляясь по телу. Эта система работала ещё с момента основания бункера. Володька восхищался тем, как качественно сделали эту систему — тридцать лет практически бесперебойной работы. Конечно, каждый год водопровод бункера подвергался профилактическим мероприятиям, но это была скорее перестраховка. Старые трубы ВИП-сектора были сделаны из титана и не подвергались коррозии, а вода, которая подавалась в систему, была дистиллированной. Добывалась она из подземной скважины.
Насухо вытершись после холодного душа, Володька оделся и снова прошел в комнату. Взял с тумбочки книгу, затем, подумав, снова отложил. Зашел в родительскую комнату. Мама сидела на диване со спицами и вязала. Селебритисса с независимым и самодостаточным видом сидела на стуле, словно древнеегипетское изваяние.
— Мр, — коротко поприветствовала Володьку кошка.
— И тебе привет.
Ольга отвлеклась от вязания и подняла взгляд на сына.
— Береги себя. Этот Ивлев совсем не так прост.
Володька подошел к ней и обнял:
— Это ненадолго, потом дадут увольнительную — побуду дома.
Двери внешнего шлюза распахнулись, выпуская людей. Сборно-стальная коробка эллинга возвышалась около вертолётной площадки. Старый «крокодил»[5] был заботливо укутан брезентом, понятно было, что боевая машина вряд ли когда-нибудь снова поднимется в воздух. Тем не менее оставлять её ржаветь на дожде никто не собирался.
Аэростату предстоял неблизкий путь почти в пятнадцать километров до самой Соколиной Горы.
Володька помог Ивлеву забраться в гондолу. Внутри уже ждала команда «шарика», как все ласково называли аэростат: Игорь Игоревич Никифоров по прозвищу Гаргар, инженер, Виолетта Тер-Григорян, Танька Захарова и Васька Бобр. Обычно «шариком» командовал Володька, в качестве бойцов летали близнецы Густав и Инга. Но в этот полёт вместо Густава и Инги решено было взять Бобра, так как во внешних сношениях полагалось принимать участие только незаражённым. А Володька должен был сопровождать Ивлева.
Танька как всегда стреляла глазами и старалась оказывать Володьке различного рода знаки внимания, которых тот усиленно старался не замечать. Её не останавливало даже общество Ивлева.
Аэростат набрал высоту, ветер был попутный, и путешествие не должно было оказаться долгим. В иллюминаторах местами виднелась серая лента Москвы-реки, которая кишела мутами, но в основном был виден лес. Тут и там можно было заметить отряды лесорубов из других анклавов, которые вели лесозаготовку в Суворовском парке.
Древесина являлась одним из самых ценных для анклавов ресурсом, её можно было использовать и для строительства, и как горючий материал — подавляющее большинство теперешних двигателей было паровыми. У родного Крылатского анклава имелось несколько мопедов на спиртовом ходу, которые использовали для разведки и перемещения больших телег, например, с той же древесиной или товарами для Рынка, однако производство спирта было делом непростым, и спирт лучше шел в качестве экспортного товара. Кроме того, спиртовые двигатели постоянно ломались. Всё это приводило к тому, что мопеды использовались крайне редко.
Также использовались против мутов так называемые танки. Конечно, танки — громко сказано, обычные обшитые листовым железом трамваи или автобусы, а иногда и большие грузовики с картечницами и паровым двигателем. До настоящих боевых машин Старого времени, как те Т-90, которые стояли на входах в родной анклав, им было далековато.
Впрочем, грозным гигантам Т-90 уже не было суждено когда-нибудь сдвинуться с места. Всё топливо давно разложилось, а нефтеперегонных заводов в Москве не было, поэтому танки стояли вкопанные в землю. На анклавовских складах оставалась примерно сотня снарядов для них, которые были всё ещё пригодны для использования, но Имам говорил, что для полноценного боевого применения этого недостаточно и то, что имеется, надлежит расходовать крайне экономно, только в случае крайней необходимости.
Анклаву Соколиной Горы очень повезло. Практически на всей его территории располагался обширный зелёный массив — парк Победы. Вход в бункер располагался в здании Мемориальной синагоги. Володька подумал, что доктор Вильман очень бы над этим посмеялся. В своё время, как рассказывал Имам, эта синагога была закрыта для служб: началось всё якобы из-за проблем с габбаем[6], но теперь истинная причина закрытия была ясна. Никто не хотел, чтобы население знало о существовании бункеров. И спрятать убежище в мемориальном комплексе оказалось очень хорошей идеей.
Во времена правления Ивана IV Поклонную гору нередко называли Соколиной, так как царь держал там свои соколятни, а Поклонной гора стала называться оттого, что с неё открывался вид на всю тогдашнюю Москву и люди ходили на поклон к столице.
«Где теперь та столица? — с грустью подумал Володька. — Страны уж нет, не то что столицы… Но есть люди, и это главное».
Поначалу, когда вновь начали употреблять название «Соколиная Гора», все здорово путались, полагая, что речь идёт об одноимённом бизнес-центре в одной из московских управ. Вот так законспирировалось руководство Соколиной Горы.
В обзорные окна аэростата виднелась приближающаяся Соколиная Гора, на вершине виднелась площадка, посреди которой гордо возвышался монумент Победы — за тридцать три года Эпидемии он несколько накренился, но устоял. Обелиск горделиво возвышался над пустынной площадью. Володька помнил из уроков истории, что его возвели в 1995 году, а высота его — по одному дециметру на каждый день той Великой и братоубийственной войны: 141,8 метра, 1418 дней и ночей…
У основания обелиска находился памятник Георгию Победоносцу, который изрубил змия на куски. У этого древнего символа воинской доблести было и ещё одно значение, о котором сейчас помнили очень и очень немногие. Святой Георгий стал символом доблести, но символом забытым.
Внутри холма, на котором стоял монумент, находились технические помещения и радиостанция Соколиной Горы. Антенной служил сам величественный обелиск.
Аэростат нигде не мог причалить, поэтому было решено, что, оставив Ивлева и Володьку, Гаргар с ребятами отправится домой и прилетит через три дня. За это время все торговые и иные вопросы будут улажены.
Охрана анклава Соколиной Горы была удивлена появлением диковинной летающей машины. Это были молодые ребята семнадцати — двадцати лет, весь недолгий век которых пришелся на время Эпидемии, и иного мира они не знали.
С трудом пытаясь сдержать любопытство и казаться безразличными, они исподволь разглядывали летательный аппарат. Выражение лица их командира — старого майора — демонстрировало: да пусть хоть сам дьявол прилетает, пусть хоть ангел их на крыльях приносит, лишь бы на моей территории всё было спокойно.
И тем не менее появление диковинного аппарата задевало самолюбие командира: «Как это? В их задрипанном анклаве это есть, а у нас нет?!»
Беспокоило его и то, что пока не продлили торговый контракт. Ну, даст бог, продлят. И будет у него новое снаряжение — пять лет выслуги, пора бы уже… Майор привычно оглядел территорию через стёкла противогаза: «А в Крылатском шлемофоны со щитком во всё лицо делать умеют. Широкий обзор, не то что в этом старье с двумя окулярами. И как они их делают? Чудо, а не противогазы. А костюмы бакзащиты?! Хорошо, что я «дабл» приобрёл, в схватке с мутами он незаменим. Научились кремлёвцы делать…»
Майор оглядел спустившуюся из летательного аппарата делегацию. Долговязый старик с длинным носом — это, очевидно, Ивлев. А вот этого молодого, с открытым и добрым лицом, Николаева он уже видел несколько раз, когда тот сопровождал своего отца генерала Николаева. Он всегда с калашом за спиной. Сегодня, очевидно, будет охранять этого второго, Ивлева. Видимо, тот большой человек в Крылатском анклаве, если приехал вместо генерала Николаева. Большие люди всегда решают свои дела между собой. А что остаётся ему — служить и защищать их интересы. Долг, так сказать, а долги нужно отдавать, их ведь принято брать с процентами, а проценты в банке Соколиной нынче высоки.
Семья майора Лещева была в кредите по самое небалуй. Вот теперь и сын в кредите, парню двадцать, а он уже завяз подчистую, и только отцовская зарплата поддерживает его на плаву. Но у отца были и свои кредиты. Лещев вспомнил старую песню, которую любил напевать: «Ну а так как я бичую, беспартийный, не еврей, я на лестницах ночую, где тепло от батарей». Ночевать приходилось, конечно, не на лестницах, но в тесном казарменном общежитии. Как и герой песни, Лещев не принадлежал к правящей элите анклава. Хорошо, хоть к сорок пятому дню рождения перевели за периметр на внутренние посты, теперь хоть не приходится эшелоны охранять. Лещев плотно обосновался в легионе хранителей добра, но совесть услужливо и настойчиво подсказывала, что добра краденого.
Теперь нужно было проводить дорогих гостей до входа в бункер и вернуться к делам. До конца смены ещё два часа, а на сердце как-то муторно.
Володька с интересом осматривал окрестности, пытался прикинуть, что тут изменилось с прошлого прилёта. Группа сопровождения вела их мимо знакомого монумента: стоящие друг за другом тощие измождённые фигуры людей, складывающиеся, словно костяшки домино. У некоторых фигур отсутствовали головы, были выломаны руки.
— Крушители постарались, — заметил один из провожатых, — прорыв с Минской был, два года назад. Да и анклаву металл нужен, — проговорил он совсем тихо и, кажется, пряча глаза, не думая о том, что собеседник почти не видит их.
Шли по Аллее Партизан, затем свернули на Аллею Памяти. Тут и там ходили дозоры, были выкопаны траншеи. Было понятно, что у анклава Соколиной Горы несколько колец обороны: стены, сваренные из арматуры, старая техника, которую, очевидно, реанимировали после эпидемии, — всё было сделано по науке.
«Интересно, — подумал Володька, — эта пушка в рабочем состоянии или стоит здесь только для устрашения?» В любом случае, проверять мало кому хотелось, поэтому конфликты с анклавом Соколиной Горы были минимальны — да и кто станет спорить с монополистом в производстве огнесмесей? «Придёт и наше время — поспорим, заодно и проверим, как работают эти музейные экспонаты».
Наконец подошли к синагоге. Угрюмое строение напоминало ДОТ[7], смотрело на мир с немым укором и было наполовину погружено в землю. Надёжно они тут окопались…
— Стойте! — услышал Володька голос сопровождающего. — Про стандартную процедуру забыли?
— А не пора бы уже прекратить этот балаган? — огрызнулся Ивлев. — Мы здесь не в первый раз, да и торгуем много лет!
— Ничего не могу поделать, — виновато развёл руками командир провожатых, — приказ с самого верха…
— Вы хотели сказать, с самого низа, любезный? — с ухмылкой спросил Ивлев.
— Ну да… — совсем растерялся местный офицер.
Ивлев ещё раз победно улыбнулся, но тем не менее принял из рук одного из сопровождающих черный мешок.
«Мешок на голову и в подземелье к карликам. За тридцать три года люди так и не свыклись с тем, что всё руководство внизу и мир теперь наизнанку. Массара́кш[8], как сказал бы Умник».
Володьку и Ивлева вежливо попросили сдать оружие, а затем надеть на голову чёрные мешки из плотной ткани. «Шифруются наши партнёры, даже с теми, с кем торгуют не первый год». Затем так же вежливо подхватили под руки и скорее понесли, чем повели.
Володька припомнил старый видеоролик, своеобразную аудиовизуальную экскурсию по Поклонной горе. Часть этой экскурсии была посвящена Мемориальной синагоге: «Уникальный мемориал памяти евреев — жертв Холокоста, возведенный Конгрессом евреев России при содействии московских властей, играет важнейшую роль не только для российской еврейской общины, но и для нашей страны в целом. Строительство комплекса синагоги и Музея еврейского наследия и Холокоста стало знаковым событием в истории новой демократической России. Открытый в 1998 году мемориал стал органичной частью архитектурного комплекса Поклонной горы. Он является одним из ключевых звеньев в цепи исторической памяти о Второй мировой войне, живых свидетелей которой становится с годами все меньше. Здание синагоги и музея, над которым трудились известные зодчие Моше Зархи и Владимир Будаев, стало ярчайшим примером современной синагогальной архитектуры. Декор главного зала, украшенный композициями знаменитого израильского скульптора Фрэнка Мейслера, справедливо считается одним из лучших в мире. Экспозиция Музея еврейского наследия и Холокоста, занимающая пространство цокольного этажа и галереи здания, на сегодняшний день не имеет аналогов не только в России, но и на всей территории бывшего Советского Союза. Уникальная экспозиция делится на две части. Первая посвящена истории евреев в Российской, а затем в Советской империи, их религиозной и повседневной жизни. Подлинным украшением музейной коллекции являются необычайно красивые ритуальные предметы, а теме «местечка» — «штетла», составившего целую эпоху в жизни российских евреев, посвящена инсталляция, навеянная образами картин Марка Шагала. Мир штетла со всеми его обитателями погиб в огне Холокоста, страшному времени которого посвящена вторая часть экспозиции. Документы и фотографии, расстрельные списки и письма из гетто проливают свет на ужас и масштаб катастрофы. Никто из посетителей не остается равнодушным к документальным кадрам из этого трагического фильма. Но экспозиция рассказывает не только о жертвах нацистского геноцида — в музее представлены личные вещи, письма и дневники еврейских бойцов и командиров, героически сражавшихся на фронтах Великой Отечественной, материалы по истории создания еврейских партизанских отрядов, об участии евреев в Сопротивлении на оккупированных территориях. Особый раздел экспозиции посвящен праведникам народов мира — людям разных национальностей, которые, рискуя жизнью, бескорыстно спасали евреев от нацистов».
В этой экскурсии описывались и другие достопримечательности Поклонной горы: Мемориальная мечеть, храм Георгия Победоносца, говорилось также и о решении построить буддийский дацан, но его так и не успели построить. Володька подозревал, что входы в бункер есть и в этих храмах. Это было бы символично, но уж слишком неудачно они были расположены, и, видимо, поэтому использовался только один из них — в синагоге.
Шли больше двадцати минут. Мешки сняли только возле камеры термообработки, и началась привычная всем процедура. Володька подозревал, что их специально водили кругами, чтобы выждать необходимый инкубационный период.
После медицинского отсека их встретил лично дядя Зураб. Он сердечно обнял Ивлева и коснулся губами его щеки. Володьку он лишь одобрительно и вместе с тем немного покровительственно похлопал по плечу:
— Я вас, дарагие мои, сейчас провожу в Правительственный сектор, там отдохнёте с дороги, а потом можно и о делах поговорить.
Зураб шел впереди и лучился радостью от встречи. Он был как всегда толст и лощён, казалось, всё его низкое коренастое тело было покрыто короткой седой щетиной. Голова же напоминала хорошо отполированный шар и даже отражала свет ламп в коридоре.
— Жень, родной, ты слышал, зары, кажется летать научились? — продолжал светить лысиной и улыбкой Зураб, старательно делая вид, что не обращает внимания на шестерых охранников, которые построились вокруг прибывших в некое подобие римской «черепахи»[9].
— Да, было что-то такое, слышал, но подробностей не знаю, — ответил Ивлев.
— Да у домодедовских самолёт исправный ненароком оказался, наши все не могут понять, откуда у них топливо. Агентов у Генералитета там не было, их всегда сразу разоблачали… И как они научились управлять такой сложной машиной? Просто взяли и улетели на Готланд.
— Так значит, Зураб, полёт всё же возможен?
Усупашвили протестующе замахал руками:
— Ты што, дарагой! Это же смерть! Экспедиции уже не раз организовывались и в Варберг, и на этот чёртов Готланд. Если ты забыл, то твой анклав тридцать лет назад отправил туда экспедицию, и чем это закончилось? Вернулся кто-нибудь?
— Пока никто, — задумчиво произнёс Ивлев, прокручивая в голове картины давно минувших лет. — Однако если заражённые вернутся, но уже с антивирусом, это будет огромный просчёт.
— От этого удара не оправится никто… — изменился в лице дядя Зураб.
— Вот именно. Сам подумай, какие настроения сейчас царят в обществе? Все, кому не лень, скоро начнут обсуждать этот полёт и спрашивать: «Зурабчик, почему зары могут, а мы не можем?..»
— И то верно. Нужно их как-то отвлечь, может быть, эту организовать… как её…
— Экспедицию, — услужливо подсказал Ивлев.
— Да, да, дарагой! Я скажу Нариману…
— А что с Камилем Эдуардовичем?
— Погиб Камиль, Женя, погиб три месяца назад… Геройски погиб, дарагой, как воин, — вздохнул Усупашвили. — Нариман теперь за него. Короче, я Нариману скажу, а там, как решат наверху — такие вопросы надо решать с… А вот мы и пришли, — перебил сам себя дядя Зураб. Он остановился перед дверью апартаментов, набрал код и толкнул ее ногой: — Проходи, Женя, устраивайся. Володю я устрою здесь рядом, соседняя дверь.
Ивлев остался один.
Да, вот тебе и повод задуматься. Зураба он знал не один десяток лет, Камиля Фархатова тоже. За это время он научился играть с ними на одном поле… Но вот о младшем брате Камиля Наримане он не знал почти ничего.
Да и как мог погибнуть Камиль? Это обтекаемое «геройски, как воин»… Что-то здесь нечисто. Полковник Фархатов не был склонен лично идти в атаку, он слишком любил себя, любил жизнь, женщин, застолья — всё сразу и в большом количестве. Кому-то Камиль мог показаться открытым и дружелюбным, но Ивлев знал, что это маска, знал это так же уверенно, как и то, что Фархатовы не являются истинными хозяевами Соколиной Горы.
«Эх, Клёнушка, если бы ты больше внимания уделял внешней политике и связям, я бы сейчас знал больше…»
«Но был бы ты тогда жив?» — голосом Клёна осведомилась совесть.
«В этом и вопрос…»
Николаев-старший, несомненно, знал больше, Ивлеву же приходилось находиться в делегациях на вторых ролях, и эта второстепенность всегда злила его. Теперь он главный, но не владеет полной информацией, и это злило его ещё больше. А злость — плохой советчик.
Пройдясь по комнате, Ивлев сел в кресло. Этот номер был ему знаком как свои пять пальцев. Зураб называл его правительственным, но Ивлев подозревал, что это всего лишь номер для гостей. Номер, не апартаменты, а именно номер, всё здесь было какое-то уравнительно-совдеповское, но не было той советской добротности, качества и основательности — оставался только неприятный осадок. Хозяева Соколиной Горы были люди прижимистые и умели считать деньги, гостеприимностью не отличались — всегда селили в один и тот же номер, всегда приставляли дополнительную охрану из своих. Вглубь бункера не пускали — все переговоры проводились в пределах двух уровней.
Уровнем ниже располагался конференц-зал, в котором и принимались все делегации, проходили обсуждения, подписание документов и прочие формальности. Затем главы делегаций куда-то уходили, а Ивлеву и остальным членам делегации предлагали перекусить в местном буфете. Меню там не отличалось разнообразием, от мясных блюд Ивлев всегда тактично отказывался, приходилось довольствоваться разного рода крем-супами. Во время таких перерывов Ивлев поминал добрым словом родной анклав, где с сельским хозяйством и животноводством всё было в порядке.
Неожиданно в дверь постучали. Ивлев тут же сел прямо: «Кто бы это мог быть?» В комнату вошел элегантно одетый человек, который вполне мог бы сойти за Вито Корлеоне в молодости — не хватало только розы в петлице; впрочем, её с успехом заменял кроваво-красный рубин.
— Добрый день, Евгений Иванович, простите, что прервал ваш отдых. Меня зовут Нариман Эдуардович Фархатов, — вошедший протянул руку Ивлеву, — я рад видеть вас в нашем анклаве и пришел засвидетельствовать своё почтение лично.
Ивлев был ошарашен. Какое позительное отличие между братьями! Статный и элегантный Нариман был полной противоположностью Камилю. Камиль Фархатов был низенький толстяк, а уж к изящным словесам никогда не прибегал.
— Как вас тут разместили? Всё ли в порядке? — видя замешательство Ивлева, осведомился Фархатов.
— Спасибо, к этим апартаментам я уже привык.
— Лучшее — враг хорошего, а эти апартаменты определённо хороши. Через час будет стандартное подписание соглашений — полагаю, что вопросов возникнуть не должно, мы даже готовы продать огнесмесь с изрядным дисконтом. Но я здесь по другому поводу. Я хотел бы прямо спросить вас: зачем вам экспедиция на Готланд?
— Ну, прежде всего не
— Евгений Иванович, я не люблю отдалённых перспектив, до них ещё дожить надо. Как насчёт текущего момента? Что мы получим, даже если экспедиция не вернётся?
— Репутацию. Сейчас общество только формулирует свой запрос на эту экспедицию, а у нас уже есть чем ответить. — Ивлев пошел ва-банк. — Мы сможем мобилизовать массы на добычу ресурсов и обеспечить себе грамотный пиар, более того, сможем увидеть наших партнёров в деле, посмотреть, кто и какими ресурсами располагает, и уничтожить неугодных нам.
— Ваша откровенность делает вам честь, — задумчиво произнёс Фархатов, — но такие дела не решаются одномоментно и в одиночку. Мне нужно будет всё хорошо обдумать, посоветоваться. Такие решения должен принимать Объединенный генералитет. Через четверть часа вас ожидает отличный ужин, все формальные моменты решим потом.
Ивлев снял несколько измятый «комок»[10], открыл шкаф, повесил форму на плечики и стал облачаться в деловой костюм. Всё-таки вакуумируемые контейнеры Игоря Эдуардовича были незаменимы. В них можно было перевозить по зараженной территории почти всё — от еды до одежды, недостаток был только один: чрезвычайная трудоёмкость при производстве. Оглядел себя в зеркало: не мешало бы побриться! — но как-то не хотелось, да и сомневался, что в его номере есть вода. Для всех прочих анклавов вода была роскошью, и в то же время её боялись как огня. Как бы там Зураб ни разливался соловьем, а это не Правительственный сектор, всего лишь гостиница для пришлых. Вот и воздух пересушенный — аж в горле першит. Параноики!
Он извлёк из внутреннего кармана небольшую фляжку, открутил крышку, хлебнул — серебряная вода была вкусной. Многие буржуи не понимали, для чего Клён отобрал у них цацки и брюлики, а ведь Имам всё в дело пустил: вся вода в анклаве очищалась серебром, дистиллят приобретал неповторимый чистый вкус; золото пошло в хранилище, часть была использована для чеканки золотых динаров; мелкие бриллианты были переработаны для разного рода резцов, крупные камни также остались в хранилище.
А здесь генералитет дает обывателям эквивалент — новую виртуальную валюту, новую иллюзию.
Так когда-то было с долларом, который не был ничем обеспечен. После войны генерал де Голль отправил американцам целое судно и самолёт с долларами, получив в обмен золото. После этого американцы заявили, что доллар золотом больше не обеспечивается — поняли, что второго груза зелёных бумажек Федеральная резервная система просто не выдержит, ведь де Голль за два года облегчил знаменитый Форт-Нокс более чем на три тысячи тонн золота. А дурной пример, как известно, заразителен! Правда, после своего «валютного Аустерлица» де Голль долго у власти не продержался. В 1968-м массовые студенческие волнения захлестнули Францию, Париж был перекрыт баррикадами, а на стенах висели плакаты: «13.05.1958 — 13.05.1968, пора уходить, Шарль». Двадцать восьмого апреля 1969 года, раньше положенного срока, де Голль добровольно покинул свой пост. Идти против воли мирового капитала всегда было рискованно.
В Соколиной, Кремлёвском и других анклавах все найденные материальные ценности подлежали непременному обмену на эквивалент. Гипотетически каждый гражданин анклава мог получить всё, что ему нужно, но в реальности необходимых материальных ценностей просто не оказывалось в наличии. Естественно, что недостача имелась всегда и только для рядовых граждан; по блату же можно было получить почти всё и в любое время. Не деньги, а связи играли главную роль. Широко была развита банковская система и потребительское кредитование.
Ивлев вздохнул. Он и раньше-то никогда не жил в кредит, даже когда было очень тяжело — ведь, как известно, берёшь чужие и на время, а отдаёшь свои и навсегда… ещё и под грабительские проценты. А сейчас вообще не имел к этому никакой склонности.
Крылатский анклав разительно отличался от других. По исламской традиции здесь были запрещены банки и ростовщичество — любое отступление от этого правила каралось публичной казнью. Каждое дело рассматривалось справедливо и всесторонне. Впрочем, пятерых повешенных ростовщиков хватило, чтобы дать понять всем, что это ремесло рискованное и опасное для жизни. Все платёжные операции родного анклава были обеспечены золотом и серебром. Излишка ювелирных украшений и личных ценностей не допускалось — золото и бриллианты подлежали немедленному изъятию, а при добровольной сдаче либо находке полагалась пятидесятипроцентная компенсация стоимости в динарах, которые подлежали обмену на дирхамы либо рубли.
Нужно было выходить.
За дверью Ивлева ждала пара немногословных охранников в чёрных костюмах. «А ведь бодигарды совсем не изменились».
Поделиться книгой: