Литературная Газета 6495 ( № 14 2015)

Куваев, думаю, был бы обрадован, но удивлён. Неужели под рабочим классом подразумевались работяги-бичи? Главные его герои, начальники геологических партий и управления, были явно выше этого статуса.

Сам автор понимал дело лучше, чем номинаторы и критики. В конце одного из писем появляется блестящая формула-афоризм: « А вообще это написано о Территории, и пусть каждый ищет её где желает» (здесь и далее выделено мной. – И.С. ).

Через несколько месяцев, во время работы над так и не законченным романом «Правила бегства», она конкретизируется: «Действие его <нового романа> происходит где-то рядом с изобретённой мною страной «Территорией» . Я называю Территорию «изобретённой страной», ибо это на самом деле так – прямые географические аналоги невозможны, что бы там ни говорилось».

Искать ключ к тексту нужно не там, где это обычно делалось. «Территория» – не производственный, исторический, приключенческий или социально-психологический роман. Олег Куваев интуитивно нашёл иной способ изображения людей и времени.

Где происходит действие романа? Очевидный ответ: на Чукотке. Но слова «Чукотка» и «чукча» в разных падежах и вариантах в окончательном тексте романа не встречаются ни разу!

Счастливо найденный заголовок, который можно считать ключом к поэтике романа, появился после долгих поисков. До этого было более десятка вариантов: «Долгая якутская зима», «Часть божественной сути», «Яростный свет и потёмки»[?]

«Территория» подходит к тексту «с точностью патрона, досланного в патронник».

Доминантный хронотоп конкретизируется в цепочке аналогичных образов – Посёлок, Город, Река – и включается в государство (уже с маленькой буквы). Как будто осваивающий мир человек, новый Адам, даёт названия впервые увиденным местам, ещё не подозревая, что посёлков, городов и рек может быть много. «Возникновение Посёлка на пустынном морском берегу в простоте своей уподоблялось зарождению городов древности».

Так что Территория – не Чукотка, хотя её пейзажи и конкретные детали пришли именно оттуда. И государство, которому она служит и внутри которого она находится, – не СССР (эта аббревиатура тоже не встречается в романе ни разу), хотя действие ненадолго переносится в Москву, Ригу и Хиву).

Территория – созданный, сконструированный автором иной мир, даже другая планета. «Рейс ваш окончится не на той планете, с которой начался». Советское освоение Чукотки опиралось на две могущественные организации: Дальстрой и Севвостлаг. На Территории же существует Северстрой, но не мелькает ни одной лагерной вышки. Шаламовские «Колымские рассказы» написаны о совершенно другой «планете Колыме».

Реальная история поисков промышленного золота на Чукотке растянулась на десятилетие (1949–1959). Автор сжимает его в один геологический сезон, превращает историческое время в календарное, даже во время мифа. Время Территории замыкается в кольцо – от лета до лета. Это год, равный жизни. Полевой сезон, который либо оканчивается апокалипсисом (если поверить словам последнее лето ), либо (если акцентировать сомневающееся может быть ) повторяется бесконечно.

Аналогично обстоит дело и с её населением.

Внутри романа есть несколько персональных главок. Зачин одной из них похож на библейское сотворение мира и человека из первозданного хаоса: «Вначале был Марк Пугин. Потом оловянщики. Потом Посёлок, – сказал Баклаков. – Все это знают».

«Простодушный гном в шинели» Пугин оказывается не обычным советским уполномоченным, посланным в экзотические места исполнять волю партии, приобщать чукчей к новой жизни. Он и замечательный практик, гений интуиции, снайперски выбирающий место для будущего Посёлка, и апостол, философ Территории, но главное – светский святой, яростный мечтатель, умирающий на садовой скамейке под ещё не посаженными деревьями.

Философия Территории, которую исповедуют все, кто на ней оказался и удержался, оказывается, в общем, простой и сводится едва ли не к единой заповеди, которую, вписываясь в согласный хор работяг и начальников партий, лириков и циников, чётко формулирует куваевский alter ego Сергей Баклаков. «Большинство ценностей, которые людям представляются незыблемым оплотом их бытия, для него и его друзей почти пустой звук. Дом, который моя крепость, домочадцы и дети, которые оплот в старости, – всё это для него и его друзей несущественно. Нельзя сказать, что это нормально, потому что для большинства людей это – крепость. Для ребят из их управления главной крепостью служит работа, которую надо делать как можно лучше. Эта крепость никогда не подведёт, если ты не оставишь её сам. Оставить же работу не сможет никто из ребят, потому что они любят её».

Герои «Территории» напоминают членов какого-то древнего воинства или монашеского ордена, клянущихся в верности одной Прекрасной Даме. Олег Куваев написал книгу о людях, для которых работа стала женщиной, Родиной, Богом, смыслом жизни.

Золото в этой системе ценностей – лишь «презренный металл», за который где-то в другом мире жертвуют жизнью и платят деньги. На Территории оно – лишь предлог, повод для работы.

За сто лет до куваевской книги один великий писатель, которого упрекали в идеализации «лишнего человека», воспел – однако не в прозе – сильных людей, пассионариев, героев: «Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки, их упорное, никакими лишениями, опасностями и искушениями личного счастья непобедимое стремление к раз намеченной цели, богатство их знаний и трудолюбие, привычка к зною, к голоду, к тоске по родине, к изнурительным лихорадкам, их фанатическая вера в христианскую цивилизацию и в науку делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу. <…> Это слабые симптомы той доброкачественной заразы, какая неминуемо распространяется по земле от подвига» (А. Чехов. «Н.М.Пржевальский»).

Перечитайте внимательно: Чехов словно пишет и о куваевских героях.

В романтической утопии Территории Олег Куваев подхватил и продолжил эту великую легенду о людях, нашедших смысл жизни и живущих в согласии с самими собой. Но написал об этом не в унылом стиле производственного романа или идеализированного жития, а с учётом поэтики молодёжной прозы 60-х: резко прорисовывая характеры, тщательно, щегольски выписывая даже проходной пейзаж, играя цитатами, чеканя афоризмы, постоянно меняя интонацию – сочетая сентиментальность и патетику с иронией.

«Навигация в это лето началась почти на месяц раньше обычного. Дым старого ледокола, приведшего караван, смешивался с дымом горящей тундры. Силуэты судов на рейде зыбко дрожали и размывались в разноцветные миражи.

– Импрессион! Впечатление! – так сформулировал своё мнение образованный малый в стоптанных до стельки туфлях и телогрейке, накинутой на голое тело.

– В Гренландии растают ледники. Уровень Мирового океана поднимется. Всё затопит, кроме высокого плоскогорья Тибет.Далай-лама хохочет, – поддержал его стоявший рядом собрат.

Они сплюнули в Северный Ледовитый океан и направились в порт зарабатывать на продолжение жизни».

«Копковские кадры цепочкой, точно дисциплинированные привидения, вошли вслед за начальником в управление. Так же вместе они вышли обратно. Правилом Копкова было проводить отгульные дни вместе с рабочими, хотя Копков совершенно не пил.

Ящики с рудой рдели на снегу, как цветы».

Блеском стиля автор «Территории», пожалуй, перещеголял раннюю прозу Аксёнова и К.

Впервые я читал роман – страшно подумать – ровно сорок лет назад. Многие знают, как опасно возвращаться к поразившим когда-то книгам: от многоцветного, прекрасного и яростного мира вдруг остаётся цепочка стёртых, плохо подогнанных друг к другу слов.

Роман ничего не потерял за эти десятилетия. Другое дело, что принципиально изменился сам мир.

Где сейчас те, кто одиночными ходками и инфарктами заплатил за золото государства? И где то государство? Давно проржавели, вмёрзли в почву Территории тракторные сани, с которых работяга Кефир кричал: «Могём!»

«Мне кажется, что Великое Северное Братство – это тот мир, о котором мечтал каждый человек. Оно не вернётся. Всё имеет своё время и место» (Ю. Поклад. «Трудное прощание», 2001).

Но ослепительная полоска заката осталась, даже если её никто не видит.

«Территория» – урок и укор. Но больше всего – объяснение в любви. Северу. Среднерусским лесам. Государству. Людям с обмороженной кожей и нелёгкой судьбой.

Про математиков говорят: не умер, а перестал решать. Олег Куваев перестал писать в сорок лет.

Подобно своим героям, он «знал грубость и красоту реального мира, жил как положено жить мужчине и человеку». И оставил книгу, которую стоит читать и перечитывать. Как напоминание о том, что другая жизнь существует не только в трифоновском, скептическом, но и в героическом варианте.

Игорь СУХИХ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Теги: Олег Куваев

Русская литература и православие: грани соприкосновения

Фото: ИТАР-ТАСС

В связи с проведением Года литературы мы продолжаем начатые в статьях профессоров МГУ М.М. Голубкова и К.К. Султанова размышления о решающей роли русской литературы в формировании национальной картины мира. В этот раз в статье профессора МГУ Ильи Борисовича Ничипорова речь пойдёт о духовных и исторических связях отечественной словесности с православием.

Празднование Года литературы, которое в 2015 г. совпадает с 1000-летием со дня кончины великого князя Владимира, побуждает к раздумьям о сделанном им духовном и цивилизационном выборе, который на много столетий вперёд предвосхитил судьбу нашей многонациональной культуры; к осмыслению литературного творчества как сферы художественного воплощения коренных черт национального сознания (о чём на страницах "Литературной газеты" подробно писали мои коллеги М.М. Голубков и К.К. Султанов), в том числе в его религиозном аспекте. Очевидным является колоссальное влияние православия на становление и развитие русской культуры, в частности литературной традиции.

Ещё в ХI веке в одном из первых памятников древнерусской книжности - «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона – миссия князя Владимира, нацеленная на приобщение Руси к христианству, осознаётся в контексте Божественного Промысла об историческом пути всего человеческого рода. Личное духовное перерождение князя Владимира из язычника в христианина и крестителя Руси изображается митрополитом Иларионом как «дивное чудо», в котором приоткрываются рационально неисчислимые духовные глубины его индивидуального и в то же время судьбоносного для истории выбора.

Дело обретения христианской веры, в котором князь Владимир выступил продолжателем трудов апостола Андрея Первозванного, варягов-мучеников Феодора и Иоанна, равноапостольной Ольги, явилось первоосновой нашей многовековой не только духовной, но и светской культурной традиции. Под влиянием Византии на Руси складываются строй православного богослужения, музыкально-певческие традиции, самобытные архитектурные стили, иконописный опыт и, конечно же, отечественная словесность , которая и в Древней Руси, и в современности образует сердцевину русской литературоцентричной культуры.

Уже в древнерусский период развития отечественной литературы православное миропонимание определило её содержание и образный строй, одухотворило и насытило христианским смыслом рудименты языческого сознания. Монастыри становятся важнейшими очагами культуры, а лица духовного звания – такие как митрополит Иларион, прославленный «русский Златоуст» святитель Кирилл Туровский, преподобные Нестор Летописец и Епифаний Премудрый – авторами разнообразных житийных, летописных, ораторских произведений.

Значительное влияние христианства на отечественную культуру, видоизменяясь в своих исторических формах, сохранилось и в последующие века.

Так, в ХVIII веке, когда происходило далеко не безболезненное размежевание духовной и светской культур, рождались пронизанные истинным религиозным чувством поэтические миры М.В. Ломоносова и Г.Р. Державина. Глубокое духовное содержание заложено в «натурфилософских» одах Ломоносова, где в раздумьях о месте человека во Вселенной взгляд учёного-естествоиспытателя обогащается религиозными и творческими прозрениями. В таких стихотворениях, как «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния» и «Утреннее размышление о Божием величестве», постановка передовых для своего времени научных вопросов ведёт к углублённому созерцанию бесконечности Божественного мироздания. Научно-поэтическое проникновение в тайны природного бытия становится у Ломоносова оригинальной формой интуитивного богословия, воплощённого в ярких метафорах, сравнениях, гиперболах. Дерзновенный научный поиск побуждает поэта задуматься о непостижимости и величии Творца, превосходящего пределы человеческого разумения. Процесс напряжённого самопознания, диалог со Вселенной увенчиваются молитвенным воззванием к Богу как источнику бытия всего тварного мира:

Творец! покрытому мне тьмою

Простри премудрости лучи

И что угодно пред Тобою

Всегда творити научи,

И, на Твою взирая тварь,

Хвалить Тебя, бессмертный Царь.

Традиция русской религиозно-философской лирики закладывалась и в творчестве Державина, о чём свидетельствует, к примеру, его ода «Бог», этот оригинальный опыт поэтического богословия. От сокровенных раздумий о свойствах Божества, объемлющего Вселенную, интуиция поэта устремляется к постижению двуединства человеческой природы, сочетающей бессмертие души и бренность телесного естества: «Я телом в прахе истлеваю, // Умом громам повелеваю[?]» Человек видится поэту как вершина Божественного творения, как «средоточие живущих, черта начальна Божества».

ХIХ век ознаменовался усложнением отношения литературы к православным ценностям. Со времён революционно-демократической критики, а позднее советского литературоведения бытовало предвзятое и искажённое представление о русской классической литературе как средоточии идей нигилизма, атеизма, революционности. С этих позиций наша словесность преподносилась при знакомстве с ней подрастающего поколения. Явления, которые не укладывались в рамки обозначенной концепции, объяснялись «ошибками», «заблуждениями» писателей, их «классовой ограниченностью». Сегодня же актуальна опасность сугубо формального подхода к преподаванию литературы в качестве некоего варьирующегося от одной исторической эпохи к другой «набора» жанров, стилей, приёмов, художественных особенностей и т.п. Между тем именно христианское миропонимание, ценностная система православия во многом формировали смысловое поле классической литературы, её проблематику, образное мышление. В диалоге с православием происходило становление многих поэтов, прозаиков и литературных критиков этого времени. От Жуковского к Пушкину, Лермонтову, Тютчеву, В. Соловьёву, многим поэтам Серебряного века выстраивается и развивается традиция русской религиозно-философской лирики , когда поэзия становится не только путём художественного познания мира и самоисследования, но и сферой сокровенного богомыслия и богообщения.

В ХIХ веке складывались различные, подчас полярные варианты отношений художника с православием. Это могла быть вполне благополучная, органичная связь с христианским мировидением, которое выступало питательной почвой творческого вдохновения, – у В. Жуковского, А. Хомякова, А.К. Толстого… Речь могла идти и о мучительных, далеко не однонаправленных исканиях Бога, истинной веры и покаяния, как это было у А. Пушкина, М. Лермонтова, Н. Гоголя, Ф. Достоевского, Л. Толстого, А. Чехова… Причастность духовной традиции проявлялась и в художественном исследовании сложнейшего комплекса народной веры, высот праведничества и вместе с тем – перепутий апокрифических, еретических, революционно-нигилистических воззрений, что нашло отражение в прозе Н. Лескова, И. Тургенева, Л. Толстого, поэзии Н. Некрасова, драматургии А. Островского.

Духовные искания личности рельефно запечатлелись в образном мире поэзии классической эпохи. Как справедливо полагал И. Ильин, наша поэзия «вместила в себя глубочайшие идеи русской религиозности и сама стала органом национального самосознания». Так, в пушкинском наследии чрезвычайно значимым становится движение от ранних богоборческих, заряженных бунтарским духом произведений к познанию творчества как духовного служения, а поэта, чья муза ищет послушания Божьему велению, как исполнителя высокой нравственной миссии «глаголом жечь сердца людей». При этом и позднему творчеству Пушкина знакома тяжелейшая духовная борьба, обусловленная поиском духовных первооснов личностного бытия, в связи с чем особенно примечательна его свое­образная стихотворная «переписка» 1828–1830-х гг. с митрополитом Филаретом (Дроздовым).

Христианское мировидение формировало в русской классике шкалу ценностных представлений об истории и современности в их духовно-нравственном измерении. В пушкинском «Борисе Годунове» темы нравственного преступления и Божьего суда раскрываются не только в связи с образами центральных действующих лиц, но и в контексте изображения духовных состояний всего народа, переживающего трагические коллизии своей исторической судьбы. Симптоматично, что даже в среде революционно-демократической интеллигенции середины ХIХ в. выражалось стремление не только к социальному, но и к религиозному осмыслению идеи революции в контексте христианских категорий самопожертвования, аскетического подвига, святости – как, например, в поэзии Некрасова и особенно в переработанной им в поэме «Кому на Руси жить хорошо» «Легенде о двух великих грешниках», где, в предвосхищение и «богостроительских» интенций русского марксизма, и знаменитого финала блоковских «Двенадцати» осуществляется попытка именно евангельского «оправдания» революционной идеи.

Вне сферы религиозной, духовно-нравственной проблематики невозможно представить искания многих персонажей русской литературы: Онегина и Печорина, Обломова и Болконского, братьев Димитрия, Ивана и Алексея Карамазовых, героев прозы и драматургии Чехова… Глубинные религиозные истоки драмы «лишнего человека» выявлены в «Пушкинской речи» Достоевского, а выдающийся философ и литературный критик протоиерей Сергий Булгаков, размышляя о «тоскующей, рвущейся и неспокойной» вере чеховских персонажей, о заблуждениях и прозрениях Ивана Карамазова, этого «русского интеллигента… с его пристрастием к мировым вопросам, с его склонностью к затяжным разговорам, с постоянным самоанализом, с его больной, измученной совестью», ёмко сформулировал выстраданное русской литературой убеждение в том, что «критерий добра и зла, а следовательно, и нравственности не может быть получен без метафизической или религиозной санкции».

Примечательно, что золотой век русской литературы совпал с расцветом Оптиной пустыни как крупнейшего в России ХIХ – начала ХХ вв. духовного, культурного, просветительского очага, к которому устремлялись в том числе и многие представители творческой интеллигенции. Так, за духовным советом к преподобному Макарию в последние годы жизни приезжал Н.В. Гоголь, его духовными чадами и собеседниками по переписке были супруги И.В. и Н.П. Киреевские, помогавшие старцу в деле перевода и издания святоотеческих книг. В разные периоды Оптинская обитель становилась центром притяжения для Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, В.С. Соловьёва, К.Н. Леонтьева… В «Братьях Карамазовых» не только создаётся образ старца Зосимы, навеянный общением автора с преподобным Амвросием, но и силой художественной и мистической интуиции постигается сам феномен старчества в качестве «страшной школы жизни», которую «обрекающий себя принимает добровольно, в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог наконец достичь, чрез послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли».

ХХ век явил в русской литературе пёструю картину религиозных исканий в широком диапазоне от взлётов истинно христианского чувства, воплотившегося, к примеру, в зрелой поэзии А. Ахматовой, пастернаковских «Стихотворениях Юрия Живаго», прозе И. Шмелёва, Б. Зайцева, В. Распутина, в обращённой к русской литературе религиозно-философской мысли конца ХIХ – первой половины ХХ вв., до богоборческих устремлений, нацеленных зачастую на конструирование религии «человекобожества». Однако и в веке ХХ, прямо или опосредованно, осознанно или стихийно для самих авторов, христианское миропонимание продолжало оказывать существенное воздействие на отечественную литературу и культуру. Вне христианского мировоззренческого и образного контекста невозможно полноценно осмыслить такие, например, художественные явления, как историософская романистика Д. Мережковского и в целом комплекс «неохристианских» идей Серебряного века; «богостроительские» устремления в творчестве М. Горького (повесть «Исповедь»); религиозные поиски, метания, «эксперименты» героев прозы и драматургии Л. Андреева; конструирование «человекобожеской» утопии в лирическом и поэмном творчестве В. Маяковского («Облако в штанах», «Человек»), С. Есенина («Октоих», «Пришествие», «Преображение», «Товарищ», «Инония»); трансформация житийного жанра в литературе соцреализма («Как закалялась сталь» Н. Островского); религиозно-философские аспекты содержания «Мастера и Маргариты» М. Булгакова… Имплицитным религиозным смыслом наполнены многие произведения писателей-«деревенщиков» – как, например, в случае с опровергающими материалистическую картину мира и атеистическую идеологию прозрениями старухи Дарьи из повести В. Распутина «Прощание с Матёрой» о неминуемом загробном суде перед лицом предков. Православное миропонимание существенно повлияло и на художественный мир А. Солженицына, на выразившееся в его публицистических работах эстетическое кредо.

Ярким и художественно весомым примером серьёзного обращения современной культуры к христианскому опыту может служить завершённая в 2003 г. масштабная поэма-тетралогия Юрия Кузнецова «Путь Христа», представляющая собой не просто поэтическое осмысление евангельских сюжетов, но открывающая в проповеди Христа, Его деяниях и пророчествах ключ к пониманию хода национальной и всемирной истории. Конкретные вехи Его земного служения раскрываются в надысторическом ракурсе и проецируются на сегодняшний день человеческой цивилизации. Незаурядная и в художественном отношении, поэма отличается тонко продуманной архитектоникой, повышенной экспрессией образного ряда, органичным сочетанием эпически монументальной манеры и интимного лиризма, активного присутствия авторского «я» – вдумчивого «свидетеля» и проникновенного «летописца» евангельских событий.

Осмысление русской литературы в её связях с православием и православной церковью отнюдь не должно предполагать «прокурорского» взгляда на художественную словесность, «суда» над ней с позиций догматических истин, как это, увы, происходит и в фундаментальном труде профессора Московской духовной академии М.М. Дунаева «Православие и русская литература», и в сегодняшних малопродуктивных попытках обосновать понятие «православное литературоведение». Установление и исследование подобных связей и влияний, их учёт в процессе школьного и вузовского преподавания литературы призваны не к очередному выстраиванию литературных явлений по идеологическому ранжиру, но к объективному прояснению природы и направленности духовных поисков писателей, выявлению глубоких и подчас парадоксальных религиозных подтекстов их образных миров.

Теги: литературный процесс , критика

Благодарим

Мы, родные и близкие Валентина Григорьевича Распутина, приносим глубокую благодарность всем, кто поддерживал его в течение последних месяцев, помогал бороться с тяжёлой болезнью и облегчал страдания, кто скорбел вместе с нами, выразил нам соболезнования, кто принял на себя тяжесть организационных проблем.

Наша особая признательность - Президенту Российской Федерации В.В. Путину, Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу, губернатору Иркутской области С.В. Ерощенко, владыке Иркутскому и Ангарскому Вадиму, правительству Иркутской области и лично заместителю председателя В.Ю. Дорофееву, Иркутскому землячеству "Байкал" (г. Москва) в лице президента С.В. Чемезова и председателя правления И.К. Миронова, Международной школе управления «Интенсив» РАНХиГС и её директору В.В. Воронову, страховой группе «СОГАЗ» и лично заместителю председателя правления С.В. Охотникову, советнику Президента РФ по культуре В.И. Толстому, наместнику Сретенского ставропигиального мужского монастыря архимандриту Тихону (Шевкунову), ключарю храма Христа Спасителя протоиерею Михаилу (Рязанцеву) и всем служителям храма, сотрудникам и руководству Иркутской областной клинической больницы, ректору Иркутской государственной медицинской академии последипломного образования В.В. Шпраху, Российскому онкологическому научному центру им. Н.Н. Блохина в лице директора М.И. Давыдова, сотрудникам и руководству Клинической больницы № 1 (Волынской, г. Москва), Союзу писателей России.

Низкий всем поклон!

Литинформбюро № 14

ЛИТПАМЯТЬ

Серия спектаклей о жизни путешественника, учёного и писателя Владимира Арсеньева, чей талант высоко ценили Пришвин и Горький, будет представлена в Приморье. Сценарии для пьес созданы на основе фондовых музейных материалов. Для публики будут разыграны сцены из дома, где жили Арсеньевы, рассказала директор мемориального дома-музея им. В.К. Арсеньева Юлия Яроцкая.

ЛИТНАГРАДЫ

Подведены итоги международного поэтического конкурса "Купина неопалимая", приуроченного к 75-летию со дня рождения поэта Евгения Курдакова. Конкурс ставил своей задачей в первую очередь поддержать поэтов из провинции. Всего было прислано более 700 заявок из самых разных мест России, ближнего и дальнего зарубежья. Лауреатом конкурса стал поэт Александр Дьячков из Екатеринбурга, дипломантами - поэтесса из Павлодара (Казахстан) Ольга Григорьева и поэт из Тольятти Семён Краснов. Специальной премии для молодых поэтов до 30 лет «Соловьиный дождь» были удостоены поэт из Шексны Николай Дегтярёв и поэтесса из Мурманска Екатерина Яковлева.

Башкирскому писателю-сатирику Марселю Салимову за книгу «Юмор – выше пояса» присуждена литературная премия имени Николая Гоголя, учредителем которой является Международная академия литературы и искусства Украины.

ЛИТПРЕМИИ

В Государственной универсальной научной библиотеке Красноярского края состоялось награждение лауреатов премии «СИБУП», учреждённой Сибирским институтом бизнеса, управления и психологии (ректор Владимир Фёдорович Забуга) в связи с проведением в России Года литературы.

Лауреатами стали поэты Николай Ерёмин, Александр Захарченко и Александр Аверьянов – авторы альманаха «Русло», популярного не только в Сибири, но и за её пределами.

ЛИТМЕМОРИАЛ

По итогам смотра состояния культурного наследия Москвы принято решение отремонтировать фрагменты цепи, представляющей собой ограду памятника Александру Пушкину на Пушкинской площади. Принятое решение было вызвано общим видом медной ограды, частично рассыпавшейся и с утерянными элементами. Памятник великому поэту был установлен в далёком 1880 году. Автором проекта выступил скульптор Александр Опекушин.

ЛИТЮБИЛЕЙ

80 лет исполнилось филологу, литературоведу и критику Вадиму Евгеньевичу Ковскому.

ЛИТВАНДАЛИЗМ

Комитет по охране памятников Петербурга обратился в полицию в связи с появлением объявления о продаже элементов декора дома, где жил М.Ю. Лермонтов. Эксперты комитета установили, что речь идёт о подлинных элементах перил центральной лестницы дома на Садовой ул., 61.

ЛИТКУРЬЁЗЫ

Омский поэт Илюбай Бактыбаев выпустил книгу тиражом в тысячу экземпляров, которая содержит всего одно слово – «Да-а-а-а[?]». Кроме этого, присутствует предисловие и объяснение автора. По мнению Бактыбаева, это очень распространённое слово, которое может заменить длинные монологи.

Музыкальная группа «Окуджав» сменила название на латинское OQJAV. Решение о переименовании связано с давлением со стороны представителя интересов правопреемников поэта Булата Окуджавы.

МЕСТО ВСТРЕЧИ

Центральный дом  литераторов

Малый зал

Б. Никитская, 53

13 апреля

Заседание Литературного клуба писателей Москвы. Ведущая – Лариса Румарчук.