Помоги проекту - поделись книгой:
«Сверхчеловеками» они себя называть, наверное, не станут – слишком дискредитирован этот термин. А вот в удовольствии обозвать оппонентов «недочеловеками» себе не отказывают. Велика ли разница, судите сами!
– Российские либералы-оппозиционеры отстаивают всяческие свободы. А различают ли они свободу и вседозволенность?
– Никакие они не борцы за свободу! Помните, у Пушкина в «Цыганах» отец Земфиры с горечью говорит об Алеко: «Ты для себя лишь хочешь воли»? Вот так и наши оппозиционные либералы: свободы-то они требуют, но исключительно для себя. Что же касается свобод для других, они не просто готовы мириться с их отсутствием, а с энтузиазмом инициируют не только ограничения, но и репрессии против инакомыслящих, т.е. мыслящих инако, чем они. Примеров – тьма.
– В Великобритании можно быть оппозиционером и патриотом. У нас же оппозиционность части российского общества доходит до воинствующего антипатриотизма. Каковы причины?
– Как ни странно, ответ на этот вопрос можно найти у Чаадаева. Я говорю «как ни странно», потому что Пётр Яковлевич и сам был не чужд этой «гипероппозиционности» и на причины указывал именно в порядке её, «гипероппозиционности», обоснования. Отсутствие у нас «внутреннего развития» он считал следствием культуры «всецело заимствованной и подражательной». Мы бы сегодня, наверное, сказали – следствием комплекса культурной неполноценности. Англичане, насколько могу судить по их литературе и опыту личного общения, весьма критично относятся и к собственной истории, и к собственным порядкам. Но вот комплексом неполноценности точно не страдают!
– Естественно задать вопрос: откуда берётся комплекс неполноценности у наших просвещённых и зачастую остепенённых интеллектуалов?
– Наши либералы не могут понять (а тем более согласиться), что в своих провалах виноваты сами, вот и валят всё на «рабскую сущность» русской души, «совковость» соотечественников и тому подобное! Критично относиться к самому себе и отдавать себе отчёт в собственном несовершенстве – это одно. Более того, по отношению к национальной культуре и национальной традиции – это прямой долг интеллигенции. Но доводить это критическое и критичное отношение до огульного охаивания – совсем другое.
Если такое случается, тем более регулярно, налицо какой-то внутренний изъян у представителей этого течения «отечественной мысли». И заключается он в хорошо известном психологам феномене, когда психический конфликт (а критическое отношение к себе и есть пример такого конфликта) разрешается посредством «расщепления». Весь негатив проецируется на один объект – на русский народ. На его фоне «мы, любимые» предстаём чуть ли не образцом совершенства. Комплекс неполноценности и мания величия идут рука об руку: одно питает и компенсирует другое.
– Выработал ли Запад противоядие против воинствующего антипатриотизма? Если да, то что мешает нам воспользоваться этим лекарством?
– Есть «противоядие», и в нём нет ничего специфически «западного»: мы это тоже умеем. Просто не надо рефлексию до истерики доводить!
– Почему же некоторые доводят?
– По той же причине, по которой не все выходят из подросткового кризиса. Проблема не в том, что такие люди есть, а в их претензии считаться монопольными представителями общественного мнения.
– Как с этим бороться?
– А как вообще борются с монополией? Предложением альтернатив.
– Если сравнить современных российских либералов с западными, что у них общего и каковы отличия?
– Полагаю, та психическая динамика, о которой я говорил, может иметь место и на Западе. Но, насколько можно судить со стороны, на Западе она, что называется, не бросается в глаза. Во всяком случае, как мне представляется, «расщеплением» психики типичный западный либерал не страдает. Ценности, за которые он выступает, продукт более или менее органического, хотя и противоречивого, развития западноевропейской культуры. Если появляются проблемы с их реализацией (а они, естественно, появляются), то и корни этих проблем известны из собственного исторического опыта. Нужды в откровенно мифических объяснениях (типа «рабской ментальности») не возникает.
Западный интеллектуал, конечно, отличает себя от рядового представителя массы, но до прямого антагонизма это различение не доводит. Это значит, что западный интеллектуал в подавляющем большинстве – настоящий демократ, т.е. человек, который не только провозглашает демократические ценности, но и руководствуется ими. А наш либерал прямо-таки соткан из противоречий! На словах он, конечно, за демократию, но это пока демократия остаётся привлекательной идеей, прекрасной мечтой, этаким по-платоновски недостижимым идеалом. А вот практическая реализация этого идеала либерального «демократа» напрягает! Да и как она может его не напрягать, если народ «совковый», избиратель голосует «неправильно» и, даже разделяя либеральные ценности, отказывается разделять либеральные лозунги? Вот и скажите мне: российский либерал – демократ или «так себе»? По мне, никакой он не демократ, потому что демократии без народа и электората, тем более вопреки народу и электорату, не бывает, что называется, по определению.
Здесь уместно отметить важное различие между пониманием демократии на Западе, особенно в англосаксонских странах, и в России. Британская и североамериканская демократии родились не из приверженности британских и североамериканских политиков идеалам демократии, а из решения насущных проблем социального управления. Лишь впоследствии – для обеспечения слаженной работы возникших политических систем – эти системы были «освящены» и «легитимированы» посредством демократической идеологии. Причём в той мере, в какой это представлялось целесообразным и уместным на том или ином этапе социально-политического развития.
– Другими словами, на Западе идеология следовала за жизнью[?]
– Конечно! А в Россию демократическая идеология была «импортирована». Она преподносится её адептами как императив, подлежащий реализации независимо от обстоятельств и запросов общества. Не знаю, позволительно ли в газетном интервью вдаваться в философские дистинкции, но я охарактеризовал бы западного интеллектуала-демократа как эмпирика-номиналиста, а российского – как типичного платоника. В сущности, утописта.
– Прежде представители несистемной оппозиции жаловались на то, что доступ партий для участия в выборах в Государственную Думу забюрократизирован. По их словам, это лишило их возможности бороться за власть. Теперь, чтобы создать партию, достаточно пятисот человек. Можно рассчитывать на то, что отныне несистемная оппозиция станет системной и перестанет думать о том, как устроить в Москве майдан?
– Те, кого относят к несистемной оппозиции, не проходят в Думу, потому что не имеют поддержки у избирателя, а не потому, что на их пути к власти возведены какие-то правовые барьеры. Они не могли похвастать особыми электоральными успехами даже в те времена, когда контролировали исполнительную власть. Никакое изменение избирательного законодательства, остающееся в демократическом русле, не может устранить главный барьер – неприятие их электоратом. Ввести бы какой-нибудь антидемократический ценз, который лишил бы «совков» избирательного права, вот это могло бы помочь! И время от времени мы слышим подобные призывы: отменить равное избирательное право, поставив «вес» голоса в зависимость от величины подоходного налога или введя образовательный ценз, а то и просто ввести внешнее управление. Как это сделать, оставаясь в рамках правового поля, без майдана?
Вот только зря поборники русского майдана рассчитывают, что, придя неправовым (революционным) путём к власти, они в ней задержатся. С чего они взяли, что «хозяева жизни» готовы удовлетвориться своими высокими доходами, а власть уступят им? Почему они думают, что все люди с высшим образованием и учёными степенями разделяют их пристрастия и фобии? Наконец, с какой стати внешний управляющий должен видеть в них нечто большее, чем «полезных идиотов»? Вообще наивность той части нашей оппозиции, которая трудится не за гранты, а за совесть (а таких, я убеждён, большинство), не устаёт меня удивлять! В наивности есть, конечно, что-то трогательное, но лишь до известного возраста. Надо же когда-то и взрослеть!
– Пользуетесь ли вы термином «креативный класс»? Если да, то что он собой представляет?
– Иногда пользуюсь этим термином, но исключительно иронически. Почему иронически? Да потому, что нет такого класса, во всяком случае, в социологическом смысле слова. Разве что в идеологическом! Но тогда и относиться к нему надо как к иным идеологическим ярлыкам, то есть не вполне всерьёз. Никто же не думает, что оппозиционная испанской власти нидерландская знать и правда состояла из нищих (буквальный смысл слова «гёзы»), а французские революционеры-санкюлоты и правда ходили без порток! Вот и наши «креативщики» – натворить что-то, может, и сумеют, а сотворить – вряд ли.
– Вы всю жизнь преподаёте в МГИМО(У) – одном из лучших университетов России. Насколько близки студентам либеральные идеи?
– Насколько я могу судить, политические симпатии студентов более или менее аналогичны симпатиям граждан в целом – с поправкой, разумеется, на юношеский максимализм. Но эта черта не является исключительным достоянием какой-то определённой идеологии. В студенческой среде в ходу все идеи, которые имеются в обществе. Если и есть какая-то разница с «обществом взрослых», то она в том, что в студенческой среде становиться в позу интеллектуального превосходства – не лучший способ приобретать сторонников.
Если спросить, кого среди студентов больше: условных либералов или условных патриотов, то ответ будет патриотов. Но тут потребуется важное уточнение: речь идёт именно о расхожих политических ярлыках, а не о политических убеждениях. Потому что быть патриотом – не значит быть врагом свободы, что бы ни говорили на этот счёт наши самозваные «демократы».
– Как оцениваете перспективу создания партии, членам которой в равной мере будут близки ценности патриотизма и либерализма?
– Если вести речь о присутствии такой точки зрения в общественном сознании и политическом дискурсе, то перспективы самые благоприятные. В среде современной отечественной интеллигенции её сторонники находятся в большинстве. Что же касается политической партии, дело обстоит иначе. Но проблема тут не в каких-то особенностях именно этой идеологии или её сторонников, а в самом институте политических партий. Он переживает глубокий кризис. Партии не востребованы, причём не только у нас, но и в Западной Европе. Если в недавнем прошлом мобилизация электората обеспечивалась широким кругом партийных активистов, то сегодня партийные вожди могут попросту игнорировать партийный актив, обращаясь к потенциальным избирателям напрямую – через средства массовых коммуникаций, через интернет. А партия без актива – это совсем другой институт, даже если он по-прежнему именуется партией. Поэтому перспективы любой партии, либерально-патриотической в том числе, я оцениваю скептически.
– У вас есть ответ на вопрос, как из сегодняшней молодёжи воспитать патриотов России?
– Я разделяю точку зрения Александра Пушкина и Анатолия Вассермана: патриотизм – естественное чувство и естественное состояние общественного сознания. Если молодёжи не прививать намеренно (очевидно, с неблаговидными целями) комплексы культурной неполноценности и исторической вины, то люди будут вырастать патриотами.
– Что для этого нужно?
– Правду говорить. Не врать! Прошлое не нужно ни лакировать, ни чернить. В прошлом любого народа есть светлые страницы, есть страницы тёмные. И все чему-то учат. Знание истории и культуры своего народа любого честного и ответственного гражданина превращает в патриота. А послушать наших оппозиционных либералов, так, кроме них, поборников исторической правды в стране нет! Хотя в их сочинениях на исторические темы «фигуры умолчания» не просто имеют место, они – правило. Просто это «правило» и эта «практика» оправдываются соображениями «политкорректности».
Приведу лишь один пример. Говорят, что нельзя скрывать факты административных ссылок целых народов в годы Великой Отечественной войны. Кто бы спорил! Но, оказывается, нельзя и объяснять эти факты, потому что это равносильно «разжиганию национальной розни»! Другими словами, расскажите нам правду, но не всю. Получается, что лгать во имя «политкорректности» можно и должно. Это даже и не ложь, а именно политкорректность. А лгать, допустим, из патриотических соображений нельзя. Потому что это будет ложь во имя лжи и в итоге сам патриотизм окажется не чем иным, как разновидностью лжи. Такая вот «игра в одни ворота» от пламенных поборников «честной игры»!
Теги: Россия , политика , общество
Падение ангелов
Владимир Соловьёв. Разрыв шаблона. - М.: Эксмо, 2015. – 320 с. – 18 000 экз.
Известный телеведущий Владимир Соловьёв написал книгу, в которой проанализировал события, происходившие на международной арене и в нашей стране в последние годы и даже месяцы. Актуальная работа содержит интересные наблюдения и выводы. На них стоит обратить внимание.
Автор прямо утверждает: "Человек, пытающийся анализировать Россию и российскую власть, никогда ничего не поймёт, если забудет главную русскую поговорку: «Гром не грянет – мужик не перекрестится". Наша власть никогда ничего не делает, пока не возникают условия, когда без определённых действий уже не выжить». Справедливость такого вывода подтвердил «гром» санкций. Когда он грянул, даже те, кто делали вид, что слепы, «прозрели»: за годы рыночных реформ Россия превратилась «из страны с пусть несовершенной, но реальной экономикой в страну-торгаша, совершив крайне унизительную трансформацию».
Вот только рассчитывать на прекращение убийственных экспериментов над российской экономикой, похоже, и сейчас не приходится. Соловьёв замечает: «То, через что прошёл валютный рынок во времена Набиуллиной, при сохранении Набиуллиной своей должности, – уже само по себе исторический факт». Впрочем, это лишь очередное звено в длинной цепи схожих «исторических фактов». Министерства экономического блока и Центральный банк РФ почти четверть века возглавляют «птенцы гнезда Гайдара и Чубайса» – прозападные либеральные фундаменталисты, которым всё сходит с рук.
Западные санкции против России были введены после возвращения Крыма домой. Почему же США так жёстко и болезненно отреагировали именно на это, а не на успехи главного конкурента – Китая, экономика которого росла даже во время мирового экономического кризиса? Ответ Соловьёва: «Потому что Китай не представляет идеологической угрозы. Потому что, в отличие от России, Китай совершенно не настроен на экспансию своих воззрений».
А Россия противостоит США именно на той «поляне», которую американцы считают стопроцентно своей. Россия говорит о реальной демократии, о сути человека и его реальном достоинстве. Россия говорит о международном праве и имеет наглость (в понимании Вашингтона) иметь собственную позицию по вопросу о политическом устройстве мира. Такой «распущенности» Штаты категорически не приемлют. В подтверждение вывода Владимир Соловьёв привёл ответ Мари Харф на вопрос журналиста Мэтта Ли: «Мэтт, неужели ты не понимаешь: всё, что делаем мы – это для стабилизации; всё, что делают они, – это провокация».
Соловьёв, не понаслышке знакомый с жизнью в Америке, характеризует её как «страну протоколов». Однако на международной арене американцы ведут себя не «по протоколу» – совсем не так, как дома. По мнению автора, «США довели до совершенства британский принцип: они делают только то, что выгодно им, при этом почему-то прикрываясь интересами всего человечества. Почему-то они решили взять на себя роль, выражаясь словами Киплинга, носителя бремени белого человека, распространителя вечных основ цивилизации». Реализация этой установки несла беды народам Вьетнама, Югославии, Ирака, Афганистана, Ливии, Сирии.
Неудивительно, что восприятие американцев и оценка их политики в России сильно изменились. Автор пишет: «Моё поколение и люди старше меня выросли в уверенности, что Америка – это такая гавань свободного мира». Он вспоминает о настроениях советской интеллигенции 1960–1980-х годов: «По отношению к Америке у тех, кого потом стали называть диссидентами, а впрочем, пожалуй, что и у большинства советской интеллигенции, сложилось абсолютно религиозное чувство. Мы искренне считали, что Америка действительно печётся о нас. Что Америке мы небезразличны. Америка думает о том, как нам живётся – тем, кому не разрешают выезд, тем, кто смеет иметь другую точку зрения[?]
Поэтому все, кто приезжал из Америки, воспринимались как посланники света. Они и как люди казались лучше, чище, правдивей. Чуть ли не ангелы».
1990-е годы стали временем краха этих прекраснодушных представлений. Выяснилось, что маска ангела скрывала омерзительную физиономию американского политического класса – алчного, циничного и бесчеловечного, нередко не очень образованного.
Именно по указке Вашингтона был произведён государственный переворот на Украине, началось разрушение городов и истребление населения Донбасса и Луганщины. Трагические события на Украине сделали минувший год переломным для системы международных отношений. Владимир Соловьёв написал об этом ярко и убедительно.
Теги: Владимир Соловьёв , Разрыв шаблона
Ночь не самых длинных ножей
"ЛГ"-досье:
Игорь Караулов - поэт, публицист. Родился в 1966 году в Москве. Окончил в 1988 году географический факультет МГУ по специальности «геохимия ландшафтов». Работает переводчиком. Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Волга», «Новый берег», «Воздух» и др. Автор поэтических сборников «Перепад напряжения» (2003), «Продавцы пряностей» (2006), «Упорство маньяка» (2010). Лауреат Григорьевской поэтической премии (2011). С осени 2012 года – колумнист газеты «Известия».
– Вы давно уже к штыку приравняли перо. Ваши колонки в «Известиях» приводят в бешенство «либеральную общественность». А с чего вы вообще стали писать на общественно-политические темы? Наболело?
– Я сроду не пытался жить в башне из слоновой кости. Может быть, это вредило стихам, но я никогда не мог удержаться от интереса к политике. До «Известий» я часто писал о политике в Живом Журнале, а потом в Фейсбуке, и это было лучше, чем раздражённо смотреть в телевизор, не имея возможности ответить, как в 90-е годы. А писать в газету – это ещё лучше, чем вести блог. Дело даже не в гонораре (он совсем небольшой, и я бы не сказал, что он полностью компенсирует стоимость моего рабочего времени), а в том, что колумнистика – это уже не пикейно-жилетные рассуждения, а какое-никакое ремесло, со своим форматом, графиком. Я люблю осваивать новые ремесла, это позволяет мне думать, что я ещё не старею и не устареваю.
– Ещё в конце нулевых ваши статьи появлялись на сайте Агентства политических новостей Константина Крылова, но постоянным колумнистом вы там не были. А ведь АПН – это просто красная тряпка для рукопожатной общественности. Любите вызывать огонь на себя?
– Константин Крылов, умнейший из известных мне современников, – это тот человек, который заставил меня поверить в себя. Он годами убеждал меня в том, что я напрасно хороню свой дар публициста. Однажды он в присутствии самого Глеба Павловского объявил меня талантливым политологом, и это художественное преувеличение заставило меня покраснеть. Я не знаю, насколько Костя рад тому, что я в конце концов последовал его советам; на пространстве в 5–6 тысяч знаков неизбежно проявляются расхождения во взглядах, которые тушуются в светской беседе.
Вызывает огонь на себя всякий, кто публично и подробно высказывает свою позицию. Нельзя нравиться всем. Но я бы не сказал, что я пытаюсь делать в публицистике карьеру анфан террибля, травмированного на всю голову. В этом амплуа прекрасно выступают другие люди. Я стараюсь быть взвешенным, исходить из здравого смысла, не гнать вдохновенной пурги, вообще по возможности не прикидываться в этом жанре «поэтом». Это не так эффектно смотрится, как радикальные эскапады, но это именно то, зачем я пришёл в публицистику. И я понимаю, что кого-то и это может сильно бесить.
– А как складываются отношения с друзьями? Со многими из них рассорились? Помнится, вас обычно относили к либеральному лагерю. Или, во всяком случае, отводили вам место где-то возле него. И потом вдруг...
– Не знаю, кто меня относил к либеральному лагерю. Вроде бы я не давал повода. Сам по себе я, наверное, либерал. Я за экономическую свободу и за свободу слова, я против вмешательства государства и Церкви в личную жизнь и в жизнь искусства. Кто же я ещё, как не либерал?
Но либеральный лагерь – это другое. Это лагерь людей, у которых столица в Вашингтоне. В этом лагере, как правило, состоят люди, которые поддержали расстрел парламента в 1993 году, а я как раз был на стороне депутатов. В конце концов, в этом лагере цветёт русофобия, а я до дрожи не люблю русофобию, все эти разговоры о загаженных подъездах и лифтах, о вечно рабской русской душе. В США негры были рабами, но попробуйте там порассуждать о рабской негритянской душе. Там вокруг негров хороводы водят. А раз в российской истории порабощены были русские, то и хороводы надо бы водить вокруг русских, холить их и лелеять, пытаться как-то возместить им былую несправедливость.
Вообще я не любитель жанра «публичное расставание с бывшим другом», хотя и на этом иные люди делают свои маленькие пиары. Друзей у меня никогда не было много, и всё же кое с кем пришлось прекратить общение. Не знаю, временно или насовсем. Когда между вами и другим человеком пропасть во взглядах, вы можете общаться и пить весёлые напитки лишь до тех пор, пока в эту пропасть не начала натекать кровь. А она начала – со 2 мая прошлого года, и со временем она лишь прибывает.
– Но врагов-то явно прибавилось.
– Враги – это здорово. Держат в тонусе, дают почувствовать полноту жизни. Особенно умные враги – но это редкость. Обидно, когда враги глупые. Бесить дураков – грешное, постыдное удовольствие.
Я, как и многие, развращён Сетью и в своё время сделал себе немало явных и тайных врагов неосторожными репликами, которые вообще-то можно было не произносить. Теперь, когда моя публицистика исправно поставляет мне врагов без моих специальных усилий, я стараюсь внимательнее следить за собой и не делать врагов попусту. Более того, если враг талантлив, я стараюсь отнестись к его таланту с особой нежностью. Никогда не скажу про хорошего поэта, что у него плохие стихи, если вдруг разошёлся с ним в политических взглядах.
– Чем стали для вас события на Украине?
– Разломом на карте и разломом в душе. У Украины был шанс стать двуединым русско-украинским государством, и даже после первого майдана я не видел ничего плохого в том, чтобы у русских была ещё одна страна, чтобы эти страны между собой конкурировали: где русскому будет дышать вольнее. Вместо этого Украина пожелала стать реактором, перерабатывающим русских в украинцев. Спокойно смотреть на работу этого зловещего реактора нельзя.
Шокировало меня и поведение части нашей «интеллектуальной элиты», которая в ходе этих событий следовала неумолимому и безошибочному инстинкту
– А возврат Крыма?
– Наверное, многим кажется, что «габреляновский писака» должен был во всю глотку орать «крымнаш». А я вначале был против присоединения Крыма. Мне казалось, что иметь под боком даже не дружественную, а просто нейтральную Украину важнее, чем съесть крымского чижика. Но вышло иначе, и в момент, когда «вежливые люди» спустили украинский флаг на здании крымского парламента, стало понятно, что все 60 лет украинской власти в Крыму растаяли, как будто их и не было. Крым намертво прирос к России, и люди, которые теперь требуют его вернуть киевской власти, просто не в ладах с реальностью.
– Вы теперь публикуете мало стихов. Да и не издаёте ничего. Не пишется?
– Я никогда не писал много. Случалось так, что молчал годами. Сейчас жизнь наша сильно взмучена, а для моих стихотворящих клеток это не полезно. Но всё же недавно читал вслух целых 15 минут и обошёлся только теми стихами, которые были написаны в мой «известинский» период. А мог бы и полчаса их читать.
Что же до публикаций, то тут я лежачий камень, никогда не ходил по редакциям с тортиками, не рассылал рукописей. Просят подборку – даю подборку. Издавать новую книжку не вижу смысла. Ради тщеславия можно издать одну. Я выпустил три, и не за свой счёт. Можно ли сказать, что они прочитаны? Мне кажется, нет.
Конечно, непрочитанных авторов и без меня много. Не прочитан мой абсолютно любимый Михаил Квадратов. Не прочитан пронзительный Сергей Шестаков. Не прочитан Константин Рупасов. И Дмитрий Мельников не получил должного признания.
Но за свои книжки я отвечаю сам, и если говорить о гипотетической четвёртой книжке, то я боюсь её выпускать в пустоту. Выход книги должен быть подготовлен. Её должны ждать. Не ждёте? Ну и ладно, будем беречь леса.
– Но вот одно из последних ваших стихотворений, в котором вы относите к молодым поэтам Моторолу, Безлера и Мозгового, буквально взорвало интернет. Больше всех негодовали молодые и «актуальные» поэты. Оскорбились...
– Взрывать интернет мне случалось, но не по этому поводу; если и были обсуждения, то они прошли мимо меня.
Да, было у меня такое полемическое стихотворение. Вряд ли разумный человек поймёт его буквально, хотя легендарный луганский командир Алексей Мозговой, например, и в самом деле пишет стихи. Но я прежде всего намекал на то, что поэзии сейчас приходится конкурировать с несколькими мощными каналами информации, в том числе и со сводками новостей. В этой конкуренции поэзия чаще всего проигрывает, и стихотворцы замыкаются в своей тусовке, устанавливают в свои мозги информационные фильтры и начинают под микроскопом разглядывать «молодых поэтов», зачастую вялых и невыразительных, не замечая слона истории, топчущего их хилые посевы.
– А что происходит с литературой в таком случае? «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Но сейчас в этой среде и поэтами назначаются, и гражданами быть не хотят. Чего ж обижаться на то, что кто-то считает Моторолу человеком, более причастным к русской словесности и вообще более достойной личностью?
– Мне бы не хотелось вещать о «роли литературы», об «ответственности писателя». Я – частное лицо, время от времени пишущее стихи. Рядом со мной – множество других таких же частных лиц, и они в самом деле иногда собираются в группы, назначают друг друга поэтами и даже самовольно учреждают премии. Эта литературная бесхозность и безначальность, как административная, так и эстетическая, наверное, даёт невиданную свободу для творчества, хотя и без гарантии результата. Никто не может сказать наверняка, какими должны быть стихи сегодня и что именно мы будем называть стихами завтра. Стихотворец напоминает старателя, который застолбил свой участок, но не знает, найдёт ли он там золото.
Гражданская позиция для меня – тоже частное дело, которое я не вправе никому навязывать. Я полностью осознаю, что никаких пряников мне за неё не видать. Инвалидам локальных войн у нас говорили: «Мы вас туда не посылали». В случае чего мне тоже скажут: «Мы тебя не посылали на информационную войну».
Гражданского чувства сейчас у стихотворцев много, но важно, чьими гражданами они себя ощущают. Один поэт-эмигрант заявил, что все самые сильные, на его взгляд, стихотворцы поддержали майдан. Думаю, он преувеличивает. Но я с сожалением признаю, что многие интересные мне современные поэты оказались не с нами. Зато с нами Юнна Мориц, которая пишет стихи не пером, а миномётом и по актуальности может сравниться с Моторолой.
– Сейчас много разговоров о возможной гражданской войне в России. Полагаете, что такой сценарий у нас невозможен?
– У нас с Украиной общая гражданская война. Там горячо, здесь пока попрохладнее. Есть люди, которые любят поговорить о «холодной гражданской войне», об «атмосфере ненависти» и мыслят себя равноправной стороной гражданского конфликта. Но они зря накликают на себя бурю: для того чтобы физически ликвидировать эту сторону, было бы достаточно одной ночи не самых длинных ножей. Именно поэтому до горячей фазы здесь не дойдёт – просто нет повода.
– А что возможно?
– А возможно (и желательно) постепенное, эволюционное очищение национального организма от шлаков и токсинов.
Теги: Игорь Караулов
Территория Олега Куваева
Этот автор и эта книга вроде бы полузабыты, ушли в отвалы литературы советской эпохи, но те, кто помнит, говорят о них вот так:
"Это была настольная Библия, наверное, для каждого советского геолога".
«И если как в том дурацком вопросе - какие три книги взять на необитаемый остров – мне придётся выбирать, Олег Куваев в этот выбор войдёт обязательно. Не гений пера, не гений сюжета – гений человечности. Олег Куваев – это имя для меня свято». Ровно сорок лет назад его не стало.
Олег Михайлович Куваев (1934–1975) родился в вятской деревне, окончил Московский геолого-разведочный институт, лучшие годы жизни провёл на Чукотке и умер от инфаркта в подмосковном Калининграде/Королёве, где сейчас находится скромный музей.
Публиковаться он начал с конца 1950-х годов. Но до поры до времени он был одним из
Главным местом, хронотопом куваевской прозы стала Чукотка, которую он хорошо знал как геолог, хотя действие некоторых его произведений происходит и в Сибири, и на Кавказе.
В отличие от литературных нравов 60-х годов, когда слова «старик, ты гений» были так же обыденны, как «здравствуйте», Куваев трезво оценивал свои вещи и не завышал, а скорее занижал свои возможности. Уже в начале 70-х, когда жить ему оставалось совсем немного, на просьбу назвать лучшие произведения он вспомнил три рассказа и две повести, которые «достаточно «на уровне», а о других отозвался жёстко: «Всё остальное туфта. Нету полёта. Посему отношу его не к прозе, а к беллетристике».
Настоящим
Поделиться книгой: