Южное открытие, произведенное летающим человеком, или Французский Дедал

— Хороший исход! (Это был условный пароль.) Идем в замок!

Они тотчас же полетели туда, и все пятеро опустились на большом балконе. Быстро сняли они крылья, и старший сын отправился к деду доложить об их прибытии.

Невозможно описать радость старого сеньора, когда он увидел свою дочь почти такой же молодой, какой она была, когда он ее потерял. Он не мог вымолвить ни слова и только прижимал ее к своей отцовской груди. Затем пришел черед Софи и юного Александра. Старик расплакался при виде Софи. Она напоминала, как две капли воды, Кристину Д-л-т-д’А, его жену, в то вредя, когда он на ней женился. После такой подготовки его сердце не могло устоять, когда он увидел Викторина на коленях, с опущенными глазами, в позе кающегося преступника. Он бросился обнимать его, называя своим зятем. Потом он с радостью выслушал все, что рассказала ему Кристина о том счастье, которым она была обязана своему супругу. Выслушав это, старый сеньор сказал:

— Пусть приведут ко мне моего нотариуса.

Он подтвердил замужество своей дочери и в том же акте объявил молодого де-Б-м-т, своего старшего внука, наследником всего своего состояния, хотя его зять и дочь указали ему, что они не нуждаются в деньгах.

Когда все было таким образом устроено, Викторин предложил своему тестю воспользоваться сумерками для того, чтобы отправиться в его владения.

— Охотно, дорогой зять, — вскричал старик. — Но какой каретой мы для этого воспользуемся?

— Тою же, которая привезла нас сюда, папа, — сказала Кристина.

— Отправимся же, дети!

Пятеро летчиков приладили свои крылья и вышли на балкон. Сделав необходимые распоряжения по дому, старик отдался во власть своего зятя, который поднял его в воздух, как перышко. Кристина и трое ее детей летели рядом с ним, и меньше, чем через час, все достигли Неприступной горы.

Теперь суверен помещался уже не в гроте. Каменщик, которого он некогда похитил и женил на дочери вдовы Везинье, обучил своему искусству всю молодежь. Рядом с ручьем и против скалы они воздвигли дворец в коринфском стиле, прекрасно расположенный. Они выровняли вершину утеса, перенесли туда землю и разбили там прелестный сад. Там и опустился Викторин со своим тестем и семьей. Прибыв, они легли спать и отложили детальный осмотр горы до момента пробуждения старого сеньора.

Он спал мало. Любопытство, радость, удовольствие едва позволили ему заснуть на несколько часов. Прежде всего он полюбовался садом, в котором били фонтаны. Затем он перешел в богато разукрашенный дворец, откуда отправился обследовать все другие строения. Он удивился, найдя хорошо обставленную церковь, снабженную всеми необходимыми принадлежностями. Особенно он пришел в восхищение от красоты молодого поколения, которая, конечно, была следствием чистого воздуха и, особенно, отсутствия дурных страстей, так как от природы человек красив так же, как и добр. Затем ему показали летнюю площадку, на которой помещался только один дом, но настолько обширный, что мог вместить всех жителей. Это было место отдыха, куда, как в прохладною место, являлись летом проводить время, посвященное развлечениям.

После обеда старик наблюдал игры, происходившие ежедневно после окончания работ, если только не было никаких общих спешных работ, вроде постройки дворца, церкви или приготовления жилища для новобрачных. В этих случаях все работали ревностно и без устали, потому что работа являлась удовольствием для людей, столь разумных и столь благожелательных друг к другу.

Добрый сеньор осматривал весь день владения зятя и был в восторге. С помощью сильной зрительной трубы он легко определил положение Неприступной горы, увидев хорошо знакомые ему окрестности. Он обнаружил даже свой замок с вершины обрывистой скалы, на которую его перенес его зять, и где его окружила вся семья из страха, чтобы у него не закружилась голова.

— Отсюда, дорогой отец, — сказал ему Викторин, — я с некоторого времени показывал ваше жилище моей любимой супруге и дорогим детям, и здесь они плакали и выражали по вашему адресу свои нежные чувства, особенно ваша любящая дочь.

— Все то, что ты мне рассказываешь, зять мой, восхищает меня. И даже не будь ты сувереном, я все-таки снова отдал бы тебе свою дочь. Ну, разве ты мне не возвратил ее в лице этой молодой и очаровательной особы, в лице твоей Софи, которая, ведь, также и моя.

Затем они спустились с утеса и отправились ужинать.

На следующий день Викторин ознакомил тестя с законами, которые он установил в своем маленьком государстве. Они были столь прекрасны и столь справедливы, что нельзя было не удивляться, как мог проявить столько мудрости простой сын фискального прокурора. Но благородное происхождение не дает достоинства и ума, а достоинство и ум могут сообщить благородство. Это истина, в которой все должны были бы быть убеждены. Если бы знатные захотели поразмыслить над тем, что у них нет на самом деле никаких особых прав, и что те, которыми они пользуются, сохраняются за ними только по соображениям общественной пользы, они были бы менее тщеславны, менее грубы, менее эгоистичны. Если бы должностные лица считали, что они существуют только для народа, а не народ существует для них, они были бы, несомненно, более честны и часто менее жестоки по отношению к преступникам, и т. д.

Законы Викторина были чрезвычайно просты. Все виды преступлений определялись одним словом:

„Убийство: убийца сбрасывается с высоты горы вниз.

Воровство: невозможно.

Клевета или злословие: лишение общественных удовольствий.

Собственность: общая.

Прелюбодеяние: раб обманутого супруга в течение двух лет.

Изнасилование: раб потерпевшей столько времени, сколько она пожелает.

Нанесение побоев: глава нации отплатит тем же.

Непокорные дети: осуждаются на жизнь без товарищей.

Распутный сын или дочь: лишаются имущества и приговариваются к холостому образу жизни, пока не будет уверенности в их исправлении.

Неисправимые: низвергаются с горы.

Добрые дела и заслуги: прославляются, вознаграждаются знаками отличия.

Способнейшие: за свои труды получают право выбора красивейших девушек в супруги.

Если муж и жена живут несогласно: собирается вся республика со своим главой и объявляет брак расторгнутым, если примирение оказывается невозможным, а развод не представляет особых неудобств; но супруги в течение года живут раздельно (с правом соединиться снова) раньше, чем вступят в новый брак“.

— Мне очень нравятся эти законы, — сказал отец Кристины своему зятю. — Но они оказались бы недостаточными в наших странах, где личный интерес и власть богатства ниспровергают все. Ну, зять мой, для того, чтобы быть великим государем, тебе недостает только больших владений. Тем не менее у тебя есть нечто, что меня радует. Ты в большей безопасности, чем многие правители Германии или Италии, владения которых в тысячи раз обширнее твоих. Их власть непрочна, а твоя — надежна.

— Я не хочу ограничиться этим местом земного шара, отец мой, — ответил Викторин. — Сейчас, когда я примирился с вами и когда благополучие моей жены и мое собственное стало полным, у меня возникают крупные замыслы. Через некоторое время я хочу предпринять со своим младшим сыном путешествие в южные земли, лежащие вдали от всех стран, открытых честолюбивыми европейцами. И когда я обнаружу какой-нибудь остров вроде Тиниана или Хуан-Фернандеца{23}, я переселю туда свою колонию. Благодаря тому, что я летаю, мне можно будет выбрать кратчайший путь, мне не придется уклоняться в сторону от цели, и поэтому такое путешествие потребует немного времени. Необходимо лишь, чтобы двое первых жителей, которых я и мой сын перенесем на открытый остров, легко нашли там пропитание, потому что мы не будем в состоянии перебродить туда достаточное количество провианта. Но как только это будет обеспечено, ручаюсь вам, что Кристина де-Б-м-т станет первой королевой крупного государства. Я так ее люблю и уважаю, что хочу, чтобы она была провозглашена королевой. Вот, дорогой сеньор, намерения вашего зятя.

Старик обнял Викторина со слезами радости на глазах.

— Осуществи же свою высокую миссию, сын мой, — воскликнул он. — Ах, я хорошо вижу, что тот, кто сумел изобрести крылья и создать маленькое государство на Неприступной горе, способен также основать великую державу. Не хватает здесь только… Ладно, ладно, я уже счастлив до конца своих дней.

— Я могу совершить еще и другие прекрасные подвиги, сеньор и отец, — начал снова Викторин. — Например, я могу предложить свои услуги королю в нынешней войне. Я могу разносить приказы и осведомлять наш флот в открытом море. Как много благ принес бы я, извещая наши эскадры о всех передвижениях неприятеля! Наконец я мог бы стать арбитром королей и наций и запретить им войну, угрожая нападающему страшными несчастиями, или же похитив и интернировав зачинщика этих крупных распрей, повергающих в траур целые нации. Мне стоило бы только интернировать на Неприступной горе пять-шесть таких господ — англичан, немцев, португальцев, московитов и т. п., — чтобы другие оказались достаточно устрашенными и не осмеливались больше ничего предпринимать после запрета летающего человека.

— Ты прав, зять мой. Этот проект лучше, чем проекты аббата Сен-Пьера и даже самого Ж.-Ж. Руссо{24}. Вот настоящее средство установить всеобщий мир.

— Я как-то для развлечения составил речь, которую я произнес бы перед двумя армиями, готовыми вступить в битву. Мне кажется, что эта речь, подкрепленная несколькими решительными действиями, вроде тех, о которых я вам говорил, произвела бы большое впечатление. Вот эта речь:

„Кто готовится сейчас к взаимному истреблению? Люди? Нет, нет, это не могут быть люди. Человек, существо, одаренное разумом, руководствуется разумом в своем поведении, в своей защите, в своих объяснениях. Только львы и тигры, кровь которых всегда возбуждается желчью, могут защищать свои права, пожирая друг друга. Но человек, образ божий, применяет другие средства… Нет, те, кого я вижу, — не люди, или же это сумасшедшие. О безумные, слушайте же меня, слушайте летающего человека, который может поразить вас градом камней, может уничтожить ваших безумных начальников. Слушайте меня, безумные. Двадцать-тридцать тысяч из вас погибнут в рукопашном бою. Когда они будут мертвы, какая из двух сторон окажется правой? Без сомнения, сильнейшая. Итак, несчастные, вы поручаете разрешение ваших интересов слепой силе. Отвергая разум, который приближает человека к божеству, вы собираетесь вести себя как атеисты или, скорее, как животные. О, сумасшедшие! И у вас есть законы, осуждающие на смерть убийц и воров. Самые жестокие, самые главные убийцы, заслуживающие тысячи колесований и сожжений, — это ваши генералы, которые готовятся совершить преступление против природы, предписывая убийства, и святотатство против божества, освящая несправедливость; они хотят унизить человека, заставляя его вести себя подобно зверям, в то время как он наделен разумом и может объясняться достойным образом. О гнусные злодеи, вы боитесь разума! Если бы вы не боялись его, вы сообразовались бы с ним. Или же, если бы вы оказались не слишком предубежденными, слишком ослепленными, вы обратились бы к беспристрастным арбитрам. Но вы не желаете считаться ни с разумом, ни со справедливостью. А ведь, бог — это сама справедливость. Вы отрекаетесь, значит, от божества. Несчастные! И у вас есть законы против атеистов, против убийц. У вас есть культ, священники, алтари. Разве это не насмешка? Разве не издеваетесь вы над божеством?.. Вы не люди, я не признаю вас за таковых. Нет, вы не люди. Сражайтесь же, и я немедленно направлю свои удары против главарей обеих армий. Они заплатят своей преступной жизнью за оскорбление, нанесенное природе. Осмельтесь-ка начать! Я, летающий человек, приказываю вам объясниться, изложить свои претензии и потребовать их удовлетворения, как должны поступать разумные существа. Пусть та из двух наций, которая не согласится на справедливое решение, будет немедленно заклеймена презрением всего мира. И, если она первая возьмется за оружие, тогда пусть все остальные народы поступят с ней как с диким зверем, пока она не станет снова рассудительной“…

— Прекрасно, зять мой, держись крепко! — вскричал старый сеньор, вне себя от радости, видя мужа своей дочерти арбитром наций и даже армий.

„— Я, летающий человек, — продолжал: Викторин, — согласен на этот раз быть вашим арбитром. Составьте краткие и ясные меморандумы, в которых ничто не противоречило бы истине, положите их на этот утес, и я передам вам потом свой ответ“. — Вот, дорогой сеньор и отец, какую речь я приготовил; и какую мне, быть может, еще придется держать в один прекрасный день.

— Она превосходна, зять мой. И я особенно был бы доволен, если бы ты мог послужить отечеству против этих пиратов, англичан. Но самое важное и самое спешное — это основание твоего государства в южных странах. Оттуда прибыл (в 1700 г.) капитан Галлей{25}. Он не нашел: там ничего достойного внимания. Но он мог ошибиться, а ты все обследуешь во сто раз лучше, чем он. Тогда только моя дочь действительно станет королевой. (И старик вскочил от радости, чтобы облобызать своего зятя.)

Таковы были беседы, которые Викторин вел со своим тестем во время его пребывания на Неприступной горе. Наконец, через неделю он доставил доброго сеньора обратно домой к десяти часам вечера. Его дочь и внуки помогли ему лечь в постель, расцеловались с ним и вернулись на свою гору.

Каково же было изумление слуг г-на де-Б-м-т, когда наследующее утро они увидели своего хозяина на балконе с трубкой во рту! Они не верили своим глазам и решили, что это привидение. Но когда он своим зычным голосом позвал их всех, чтобы отдать распоряжения, они не могли уже сомневаться в реальности его возвращения. Однако никто не осмелился заговорить с ним об этом, так как добрый сеньор был немного горд. Решилась на это только одна старая служанка.

— Ах, сударь, когда же вы вернулись?

— Вчера вечером, милая.

— Значит, вас никто не видел?

— Чорт возьми, вы здесь все так крепко спите, что когда-нибудь унесут весь мой замок, не разбудив вас.

— Удачно ли было ваше путешествие, сударь?

— Очень, очень удачно. Я видел свою дочь, внуков, зятя. Но какого зятя!.. Достаточно сказать, что я вполне доволен и что я во всем королевстве не мог бы найти лучшей партии для своей дочери.

— О, тем лучше, тем лучше, дорогой хозяин. Вот как не нужно верить слухам! Все думали, что это Викторин.

— На моей дочери женился принц, и она очень скоро станет выше, чем принцесса.

— Слава богу, сударь.

— Да будет так. Но отправляйся по своим делам и оставь меня заниматься важными вопросами.

Я полагаю, что добрый сеньор решил выработать законодательство будущего государства своей дочери-королевы. То, что он придумал, было, конечно, превосходно, но осталось неизвестным.

Вернемся на Неприступную гору. Кристина присутствовала при беседах своего отца со своим мужем о будущем государстве. После отъезда доброго сеньора, при первой же возможности, она, смеясь, спросила Викторина:

— Ты все это серьезно говорил, друг мой, о южных землях, об острове Тиниане, Фернандеце и т. д.?

— Конечно, совершенно серьезно, дорогая супруга. Я не стал бы лгать твоему отцу.

— Ты, значит, полагаешь, что мы будем там счастливее, чем здесь?

— Дело не в счастье, дорогая жена. Я счастлив всюду, где находишься ты. Дело идет о славе и о пользе. Мы создадим новый народ, который когда-нибудь прославится. Мы прежде всего наделим его искусствами и науками, чтобы он никогда не мог их лишиться.

— Боюсь, друг мой, что этот великий проект нельзя будет полностью осуществить. Прежде всего, для того, чтобы создать большое общество, следует, как подсказывает здравый смысл, наделить его всеми пороками, распространенными в мире. Иначе, если твои граждане окажутся, как здесь, добродетельными и с ограниченным кругозором, они станут добычей первой же европейской нации, которая их откроет. Ты должен будешь сделать их воинственными, т. е. злыми, чтобы они не стали рабами. Надо будет иметь корабли, чтобы они торговали. Если бы они довольствовались собственным производством и не покидали пределов своей страны, они, я полагаю, мало-помалу выродились бы. Даже здесь я вижу много невинности и непорочности, но мало энергии. И если бы не твои законы и установленные тобою работы, словом, если бы ты не был душой нашего общества, жители нашей горы впали бы в оцепенение.

— Это хорошо замечено, дорогая подруга. Я знал, что вы очень умны. Но если бы славные подвиги совершались без риска, без трудов и опасностей, в чем была бы их заслуга? Слава состоит в том, чтобы преодолеть трудности, и на это я надеюсь. К тому же, у нас дети, для которых здешнее местожительство становится слишком тесным. Прежде всего я должен постараться открыть остров или континент, все равно, лишь бы он был необитаем или, по крайней мере, обитаем не могущественными нациями, для которых мы были бы неудобными соседями. Если я найду что-нибудь подобное, я поостерегусь известить об этом европейцев. Я постараюсь открыть какую-нибудь плодородную землю между сороковым и и сорок пятым градусом, что, по сведениям путешественников, произведения которых я читал, соответствует приблизительно пятидесятому градусу нашего северного полушария. И когда мы там прочно обоснуемся, я начну обучать проживающие там народы искусствам и наукам. Но я приложу величайшие старания, чтобы убедить их избегать дальних плаваний. Я устрою так, чтобы они не покидали своих берегов и не продвигались значительно в сторону экватора. Труднее всего мне, дорогая супруга, то, что я должен буду расстаться с вами. Но я оставляю вам моего старшего сына и дочь. Де-Б-м-т будет замещать меня здесь. Он часто будет привозить сюда вашего славного отца, так же как и моего, которого я, по известный соображениям, до сих пор не повидал. Вам это понятно: я хотел пощадить деликатность вашего отца и предоставить ему возможность свободно высказаться о своем зяте.

— Значит, ты скоро уедешь?

— Я уже делаю приготовления. Нам нужны более мощные и, так сказать, более выносливые крылья, чтобы мы могли захватить с собою провизию. У нас будет с собою также другая пара более легких крыльев, для того, чтобы иметь возможность заниматься охотой, когда будем в южных землях.

Кристина была очень расстроена таким быстрым отъездом. Но намерения ее мужа доставили столько удовольствия ее отцу, которого Викторин вызвал себе на подмогу, что последний отбыл в середине сентября со своим младшим сыном, трогательно расставшись с женой, старшим сыном и милой Софи. Что касается тестя, тот был в восторге и благословил их.

Двое летающих людей поднялись в воздух на крепких крыльях с самой отвесной скалы Неприступной горы в десять часов вечера, снабженные двумя корзинами с провизией, прикрепленными к их поясным ремням. Снизу это придавало им вид двух птиц невероятной величины. Они направили свой полет прямо на юг, руководствуясь звездами хвоста созвездия Козерога. Им понадобилась только неделя, чтобы достигнуть экватора. И так как, по мере продвижения на юг, они поднимались все выше, то совсем не страдали от жары: скорее им приходилось опасаться ночной свежести. Днем же они отдыхали на высоких горах и спали, прислонив голову к корзинам с провизией.

Мало кто из людей мог их заметить во время этого перелета. Вследствие темноты и большой высоты, на которой они держались, они казались крестьянам: маленьким облачком. Что касается горожан, то те их вовсе не видели, кроме как в Каире, в Египте, потому что там летящие люди снизились, чтобы рассмотреть большого крокодила, дремавшего в Ниле. Их появление произвело общее смятение во всем городе, среди мусульман, коптов, евреев. Первые сочли их за Магомета, который собственной персоной явился покарать их за постоянные бунты. Вторые решили, что это конец света. А евреи пооткрывали свои окна и принялись кричать: „Мессия! Мессия! Адонай!“{26} Все они были крайне удивлены, когда увидели, что летящие не остановились, а долетели до самой высокой из пирамид, на которую и опустились.

На двенадцатую ночь, к рассвету, Викторин и его сын достигли тропика Козерога. В следующие дни они облетели пространства приблизительно между двадцатым и двадцать пятым градусом, разыскивая на той же параллели, на которой расположена Франция, подходящую для них страну. Сначала они заметили остров столь значительных размеров, что во время этого первого путешествия приняли его за континент. Но так как он оказался обитаемым, то они пролетели мимо. В двадцати льё оттуда, под 00 градусом южной широты и 00 градусов долготы, они увидели другой остров таких размеров, как Англия, Шотландия и Ирландия, вместе взятые. Он был расположен на том же меридиане, что и Франция, вследствие чего часы суток и там и здесь одинаковы, и только времена года диаметрально противоположны.

Первый остров: остров Кристины, или Ночной

Викторин и его сын в течение нескольких дней летали над этим прекрасным островом. Он был покрыт лесами, однако на нем были также равнины, напоминавшие прерии, с многочисленными мирными животными, вроде бизонов, быков, оленей или ланей и диких коз. Одни животные напоминали зебру или осла, другие — лошадей, а из всех плотоядных имелись только небольшие тигры или ягуары, очень многочисленные, нападавшие на крупных животных только в тех случаях, когда те уже умирали от старости. Людей они не заметили. Только на третий день, уже в сумерки, молодой Александр обнаружил на острове почти человеческое создание. Из глубины пещеры их рассматривал некто, похожий на голого человека. Александр указал на него своему отцу. Тот взял ночную зрительную трубу[23] и, приостановив движение, заметил много других, совершенно голых, мужчин и женщин, лежавших ничком.

— На этом острове живут только дикари, — сказал Викторин своему сыну. — Кажется, их очень мало. Мы можем здесь остановиться. Выберем открытое, но укрепленное место, чтобы поместить там наших первых жителей.

Они принялись за обследование возвышенности острова, летя на своих крыльях очень низко, однако не без предосторожностей. Им удалось найти, повидимому, совершенно необитаемую гору, на вершине которой была равнина с озером. Они снизились там и поместили свои корзины в одном недоступном гроте, очистив его от нескольких маленьких ягуаров. Там они провели ночь. На следующий день, вооруженные хорошими саблями и пистолетами, они отправились на охоту. Они убили нескольких птиц, сварили их во взятой с собой кастрюле и поели бульона, который их очень подкрепил. Они нашли также нечто вроде хлебного дерева, плоды которого напоминали по вкусу каштаны. Они нарвали про запас этих плодов, после того как уверились в их безвредности: в этом легко было убедиться, накормив предварительно животных.

С каждым днем они делались все смелее и продвигались несколько дальше, ставя отметки на деревьях, чтобы найти обратную дорогу к гроту. Ягуаров они не щадили, рубя их саблями; что касается других животных, то убивали их лишь по мере необходимости. Наконец, на восьмой или десятый день своего пребывания на острове, они нашли проторенную дорожку и пошли по ней, прислушиваясь на каждом шагу. Дорожка привела их к источнику, вокруг которого скопилось много животных, не обратившихся, однако, в бегство при виде их. Они пошли но дороге дальше, уверенные, что где-нибудь неподалеку должно быть жилье. Они не замедлили обнаружить его в конце дороги. Это был грот, закрытый грубо отесанными стволами деревьев. Они начали осматриваться кругом, но стояла такая темнота, что невозможно было ничего разглядеть. Заслышав в это время какой-то шум, они испугались, надели свои легкие крылья и отбежали в сторону. Поднявшись на воздух, они возвратились на свою гору, так ничего и не обнаружив.

— Я думаю, отец, — сказал Александр, — что люди этой страны похожи на летучих мышей. Днем мы ничего не видим и кругом стоит тишина. Но, уверяю вас, каждую ночь я слышу как будто человеческие голоса и крики. Будем бодрствовать сегодня ночью. Для этого ляжем сейчас же спать, чтобы проснуться в полночь.

Викторин уже сам думал об этом. Он с удовольствием согласился на предложение сына, и в полночь они укрылись в надежном месте, откуда все могли наблюдать. Едва только они приготовились, как заметили пять или шесть обитателей острова, которые направлялись в их сторону с женами и детьми. Эти дикари рассматривали грот и произносили несколько слов пискливыми голосами, которые напоминали мышиные, только звучали значительно громче. По их речам и жестам Викторин понял, что их пребывание не осталось тайной для жителей острова. Его чрезвычайно поразило, что они двигались и собирали плоды с такой быстротой, как если бы было светло. У них были деревянные крючки, чтобы пригибать к себе ветки. Затем он увидел, что пришло еще много таких же людей и все друг с другом разговаривали. Они поели плодов хлебного дерева, а когда начало рассветать, удалились. Двое европейцев последовали за ними издали и увидели, как они скрылись в своих пещерах. Они были еще больше удивлены, когда натолкнулись на двух дикарей, мужчину и женщину, шедших, ощупью, хотя уже было светло. Они несколько испугались, но скоро успокоились и, видя, что дикарей только двое, завладели мужчиной, несмотря на его мышиный писк, и увели его к себе на скалу. По дороге они встретили другого дикаря, которого их пленник не видел, хотя тот прошел очень близко. Они дали ему уйти и заметили, что он также шел ощупью, с закрытыми глазами.

Как только они прибыли на скалу, они рассмотрели дикаря. Это был молодой человек, приблизительно лет двадцати, светлорыжий, с очень длинными ресницами. В гроте он стал немного видеть и проявил большой испуг. Викторин и его сын старались его успокоить, ободряя его жестами и предлагая пищу. Но он ни на что не реагировал и старался заснуть. Его уложили на кровать из мха, где он и расположился и оставался без движения до вечерних сумерек. Когда появились Викторин и его сын, дикарь опять очень испугался и стал искать выхода, чтобы убежать. Те стали предлагать ему поесть жареного мяса и хлебных плодов. Но он не хотел ни к чему прикоснуться и, казалось, дрожал от страха.

— Я начинаю понимать, кто такие дикари этого острова, сын мой, — сказал: тогда Викторин. — Это ночные люди. Говорят, что существуют только несколько подобных индивидуумов, но теперь я думаю, что это целая раса, которую другие люди уничтожили повсюду, где с нею сталкивались, и которая существует теперь только в тех местах, где проживала она одна. Ну, а мы издадим закон, который будет категорически запрещать причинять им какое бы то ни было зло. Кажется, что сами они незлобивы. Освободим нашего пленника и станем так же осторожно, как раньше, наблюдать, что из этого выйдет.

Викторин тотчас открыл вход в грот, и ночной человек молнией скользнул в него. Два европейца, захватив с собою крылья и сложив свои корзины на неприступной скале, последовали за своим пленником, который скоро встретился с толпой соплеменников. Он остановился. Те окружили его и начали очень сильно пищать по-мышиному. На каждый писк пленника все остальные отвечали резкими криками. Затем один пленник пищал в продолжение минут десяти. После этого все остальные запищали одновременно и вместе двинулись в сторону грота, сбившись плотно в кучу. Но никто не помышлял о насилии. Они ничего не тронули и даже не постарались взломать вход. Они только смотрели в щели и объясняли остальным, что двух иностранцев не видно.

Викторин и его сын поняли тогда, что это очень кроткие люди, и что с ними можно ужиться, но что их будет очень трудно приручить. Тогда они закашляли, выйдя на дорогу, чтобы на них обратили внимание. В толпе произошло странное движение. Дикари рассматривали их с удивлением, готовые каждую минуту обратиться в бегство. Но молодой человек, который был их пленником, казалось, успокаивал их. Он даже приблизился на несколько шагов, приглашая всю толпу последовать его примеру. На это, однако, никто не решился. Тогда Викторин стал издали предлагать им жареное мясо и плоды. Они, казалось, хотели это взять и убеждали друг друга подойти к иностранцам. Однако никто не решался выступить первым. Даже пленника, который сделал вперед шагов двадцать, позвали назад, и он вернулся. Наконец Викторин и его сын, чтобы еще больше удивить их, приведи в движение крылья и поднялись на них. Тогда все ночные люди испустили писк ужаса и разбежались. Повсюду кругом, куда они прибегали, поднимался такой же резкий писк. После этого опыта оба европейца возвратились в свой грот и остались там до утра.

Достаточно убежденные теперь, что в дневное время им нечего бояться жителей острова, они более спокойно обследовали его, то летая, то пешком. Остров оказался очень плодородным.

Однажды, пролетая, они заметили застигнутый бурей корабль. Решив оказать какую-нибудь помощь несчастным, которые каждую минуту могли погибнуть у этих берегов, они полетели над блестящей поверхностью моря. Только они достигли корабля, как он натолкнулся на риф и разбился. В ту же минуту, спустившись на утес, они закричали по-французски экипажу, чтобы никто не пугался и чтобы все поднялись на палубу и держались за веревки. Потом они привязали веревку к вершине мачты и, используя всю силу своих больших крыльев, притащили корабль к скале, к которой прикрепили мачту, предложив экипажу взобраться наверх. Это было легко выполнено. Корабль, к счастью, оказался французским. В первый момент опасность неминуемой смерти заставила экипаж выполнять приказы летающих людей без особого внимания к ним самим: люди спасались от смерти и ни о чем другом не думали. Но легко понять, как велико было удивление пассажиров и матросов, когда они несколько успокоились, очутившись на скале, при виде спасших их людей, которые за четыре тысячи льё от их страны говорили по-французски и летали по воздуху. Расспросы, однако, были отложены, потому что опасность еще не совсем миновала. Летающие люди перенесли всех пассажиров по-двое, т. е. четырех в каждый перелет, на самый остров. Когда уже все находились в безопасности, четверых людей снова перенесли на корабль, чтобы спустить на море шлюпку и спасти, что возможно было, из продовольствия. Им удалось перебросить несколько ящиков с сухарями в хорошем состоянии, вино, муку, водку, инструменты; только порох был весь испорчен. Спасли также много товаров, которые могли еще пригодиться, хотя и были несколько подмочены. Только после того, как с корабля доставили все, что было возможно, и корабль затонул, потерпевшие кораблекрушение начали расспрашивать летающих людей.

Те рассказали им, кем они были, стараясь говорить только о сеньоре де-Б-м-т и назвавшись его сыном и внуком, чтобы вызвать к себе больше уважения. На корабле были только две женщины. Их разделили по жребию между двумя самыми молодыми и приятными офицерами, и все остальные поклялись не посягать на них. Затем летающие люди объяснили, кто были жители острова, и предложили экипажу завладеть девушками ночных дикарей. Они были убеждены, что таким образом народится смешанная раса, которую можно будет приручить. Все это и осуществилось впоследствии. Первое время по ночам только отдыхали, а днем заботились, как бы поудобнее устроиться на острове. Начали обрабатывать землю согласно принципам нового земледелия{27} и засеяли ее зерном, найденным на корабле. В ожидании урожая решили экономить сухари и питаться главным образом плодами хлебного дерева, дичью, а также молочными продуктами, потому что было обнаружено, что дикие козы и коровы поддаются приручению. Вскоре были найдены и птицы, которые напоминали кур и несли яйца. Разбили также сад. В нем посеяли зерна плодовых деревьев, а летающие люди решили в следующий раз захватить семена всех сортов.

Когда новая колония уже несколько устроилась, матросы отправились в большую пещеру ночных людей и выбрали там красивейших девушек, которых и забрали с собою днем для того, чтобы они были более послушны в темноте. Наслаждение довольно быстро приручило этих странных супруг (в то время как мужчины, казалось, попрежнему не поддавались приручению: они дрожали при одном виде дневных людей и только на двух молодых европеек смотрели как будто с удовольствием). Когда, таким образом, потерпевшие кораблекрушение оказались в сносных условиях, Викторин и его сын объявили им, что возвращаются в Европу, чтобы осуществить то, что было целью их путешествия. Каждый просил привезти ему то, что ему больше всего хотелось получить, и они отбыли с многочисленными поручениями.

„Люди ночи“. С грав. неизв. художника.

Возвращаясь, они пролетели мимо алмазных россыпей королевства Голконды{28} и выбрали там несколько самых крупных камней, предварительно повергнув в ужас стражу и купцов. Затем они достигли Англии, где продали эти камни. На вырученные деньги они купили прекрасный корабль, приведи его в Брест и там поставили на якорь.

Наконец они возвратились на Неприступную гору через шесть месяцев после отъезда, т. е. приблизительно двадцать пятого марта. Там они нашли доброго сеньора де-Б-м-т, который не покидал больше горы, чтобы несколько успокоить свою любимую дочь. Излишне описывать, как они были встречены. Особенно пришел в неописуемую радость от успеха их путешествия старый сеньор. Когда он узнал, какую выгоду извлек его зять из кораблекрушения французского судна, и услышал о заключенных уже браках между матросами и ночными женщинами, он не мог сдержать себя. Он первый преклонил колено перед своей дочерью, приветствуя ее как королеву и титулуя ее „величеством“. Для того, чтобы окончательно привести его в восхищение, ему рассказали об алмазах Голконды и о купленном корабле, который давал возможность сразу забрать обитателей Неприступной горы и еще несколько других лиц, ремесленников и мастеров, которым, конечно, ничего не должно было быть сказано о цели путешествия.

Добрый сеньор не хотел ни минуты больше оставаться на Неприступной горе. Он попросил своего старшего внука перенести его домой для того, чтобы продать свой замок и все имущество и на вырученные деньги закупить груз для судна.

Все это и было с легкостью приведено в исполнение. Не желая задерживать вас подробностями, которые вы сами сумеете себе представить не хуже, чем я, скажу вкратце, что одной прекрасной ночью все удалились с Неприступной горы. Приготовленные кареты забрали эмигрирующих. Викторин увез с собой своего отца, доброго фискального прокурора, а также братьев, сестер, кузин и всех вообще родственников и свойственников, которые у него были. Все прибыли в брестский порт, где их ожидал прекрасный корабль. Забрали также с собой мастеров и ремесленников всех профессий с их женами и детьми под предлогом путешествия в Кайенну. Корабль отошел в прекрасную погоду при попутном ветре, и когда он был уже в открытом море, Викторин и его сыновья поднялись на воздух и оттуда веревкой, привязанной к мачте, стали направлять его движение, как это делали у древних Кастор и Поллукс. Таким способом они открыли самые короткие и неизвестные еще пути. Не имея компаса, экипаж попрежнему не знал, куда они направляются. Викторин с сыновьями, а иногда и Софи летали низко над водой, постоянно делая промеры, чтобы избежать отмелей и подводных скал. Наконец, после трех месяцев морского путешествия, они счастливо, т. е. без потерь, хотя и не без трудностей, пристали к острову Кристины. Первые колонисты встретили их с невыразимым восторгом. На острове только что собрали первый урожай и родился первый ребенок.

При вступлении на землю Кристина была провозглашена королевой. Вскоре воздвигли дворец и удобные жилища. Все работали, не покладая рук: обрабатывали и осушали землю, охотились, собирали плоды хлебного дерева и т. д. На острове установили законы Неприступной горы, и они хорошо привились, потому что Викторин твердо поддерживал там равенство, вопреки своему тестю, который хотел бы ввести дворянство, баронов, графов, маркизов и даже герцогов с голубыми лентами. Но и он не замедлил послушаться голоса разума. Добрый фискальный прокурор, со своей стороны, непременно желал судебных чиновников, институт которых был действительно введен, но со многими отличиями. Наконец скажу вам, что ночные женщины родили довольно странных метисов, более или менее приближавшихся к типу дневных людей. На острове надеялись со временем усовершенствовать этот новый вид посредством скрещивания, и тогда полностью предоставить ночную расу ее собственной судьбе, беря жен из ее среды только в случае крайней необходимости.

В таком положении находились дела через шесть месяцев после прибытия Викторина и его семьи, т. е. до первого урожая{29}. После снятия урожая все, посвятившие себя первое время земледелию, взялись снова за свои специальности, занявшись ремеслами или науками.

Первый город или, вернее, первый поселок острова Кристины состоял из трехсот жителей, включая потерпевших кораблекрушение, жителей Неприступной горы (составлявших настоящее дворянство благодаря своей высокой нравственности, а также привязанности, которую питали к ним правители и их дети) и, наконец, привезенных мастеров и ремесленников. Корабль, доставивший на остров подданных Кристины, был отдан под охрану молодежи Неприступной горы, и всем другим жителям было строго запрещено подходить к нему. Для большей верности Викторин и его сыновья сняли с него паруса. Корабль предназначался для торговли с большим соседним островом, который обнаружили Викторин и Александр, раньше чем обосноваться на острове ночных людей.

Через несколько лет, когда кристинские ремесленники и рабочие стали столько вырабатывать, что оказалось больше вещей, чем требовалось для потребления, корабль нагрузили товарами для большого острова. Викторин и его сыновья несколько раз летали туда, чтобы познакомиться с соседней нацией. (После этих-то наблюдении и решили нагрузить корабль разными высококачественными изделиями, снабдив его всем, что могло быть предметом торговли.) Вот впечатление, которое создалось у них от острова.

Второй остров: остров Викторик, или Патагония

Все народы острова Викторик (так они назвали этот большой остров, который будет отныне центром пятой части света) принадлежат к расе патагонцев. Ростом они около двенадцати-пятнадцати футов. Они настолько кротки, что между ними никогда не происходит ни малейших ссор. Викторин и его сын Александр долго наблюдали за ними, не решаясь нигде опуститься. Но когда они приблизились к земле, то увидели, что на них почти не обращают внимания. Скоро они обнаружили причину этого, заметив, что совсем близко от них летали огромные птицы, вроде кондоров. Наконец, опустившись на одну возвышенность, они устроились там, чтобы иметь возможность производить оттуда экскурсии вглубь страны.

В то время, как они восхищались этой новой страной и ее жителями, они заметили молодую девушку, приблизительно десяти футов ростом (ей было двенадцать лет), которая, раздвинув ветви двух деревьев, протягивала руку, чтобы их схватить. Они отлетели немного в сторону и поднялись на несколько футов в воздух, так как на них были их легкие крылья. Девочка схватила камень, чтобы бросить в них. Но женщина, ростом двенадцати футов, невидимому ее мать, запретила ей это и стада звать летающих людей, как люди этой страны призывают птиц, — способ, отличающийся от французского только большей зычностью. Викторин и Александр решили, что могут приблизиться к ней. Они подлетели ближе, выражая жестами почтение и радость. Это очень понравилось большой женщине и ее дочери. Викторин сел, как на насест, на плечо дочери, которая задрожала от радости, не смея, однако, к нему прикоснуться. Потом они несколько раз улетали и снова возвращались, а когда женщины стали удаляться, последовали за ними. Так они долетели до большого дома, построенного целиком из дерева. Там они увидели мужчин, еще более крупных, чем женщины. Мать и дочь стали им что-то рассказывать, показывая на Викторина и Александра. Все сели за стол так, как это делается в этой стране, т. е. каждый сел на бревно, служившее креслом, а женщины распределили плоды хлебного дерева, коренья и нечто вроде теста, которым наполнили большие деревянные вазы, стоявшие перед каждым гостем. Когда трапеза кончилась, каждый заснул на постели из мха, расположенной у того места, которое он занимал за ужином. Только молодая девушка подумала о том, чтобы дать поесть летающим людям. Они взяли пищу из ее рук и очень обрадовали этим доброе дитя.

Они отбыли на следующий день. Пребывание на этом острове показалось им утомительным: человек, привыкший считать себя царем природы, должен чувствовать себя неприятно среди существ, относящихся к нему с презрением, ввиду своего физического превосходства. От этого ощущения ничто не может избавить, между тем как общественное превосходство, которым обладают наши знатные и даже короли, не производит такого впечатления. Рассматривая вещи с правильной точки зрения, всегда находишь утешение: у меня столько же силы; я могу испытывать такие же удовольствия; я столько же живу; без посторонней помощи все они были бы равными мне, и т. д. Но существо, которое может взять в руку двух-трех людей и держать их, как птичек, как бы унижает этим нас. Поэтому нет ничего удивительного в том, что былые великаны, некогда существовавшие на старом континенте, были постепенно истреблены низкорослыми людьми. Если бы остров Викторик был населен европейцами, то обитающие там ныне патагонцы не просуществовали бы, может быть, и трех столетий.

Возвратившись домой, Викторин и его сын сообщили о своем открытии. Но пока они не могли еще думать о торговле. Только после трех или четырех путешествий, установивших личную близость между ними и патагонцами, они решились повезти им разные изделия, предварительно показав им образцы, которые там понравились. Они особенно старались, чтобы эти изделия соответствовали росту народа, с которым они хотели торговать.

Итак, нагруженный товарами корабль прибыл к южным патагонцам, которые были восхищены его видом и стали питать уважение к маленьким людям. Особенно им понравилось, что весь экипаж корабля состоял сплошь из карликов, созданных совершенно по их подобию и без крыльев. Сперва объяснялись знаками, а через месяц научились кое-как понимать язык друг друга. Тогда-то благодаря своему промышленному искусству и знанию маленькие люди оказались в большом почете у патагонцев, которые пришли в восторг от всех наших искусств и всех наших изобретений. И если некоторые из них усматривали в этом результат нашей слабости, то другие (и таковых было большинство, хотя это были не самые умные) искренно этим восторгались. Особенно приводили их в восхищение искусственные крылья, но Викторин тщательно остерегался открыть им свою тайну. Что касается корабля, то у них, повидимому, не возникло желания построить себе таковой. Они говорили, что у них достаточно земли, и что было бы глупо пользоваться средствами, которые нам не даны природой, чтобы отправляться на поиски других территорий. По их словам, человек, как и растение, должен оставаться прикрепленным к своей почве и может только выродиться, покидая ее.

Это рассуждение не казалось слишком мудрым Викторину, который предпочитал быть сувереном острова Кристины, чем фискальным прокурором в Дофине или даже королем Неприступной горы, где вскоре стало бы невозможным прокормить всех жителей, причем люди, принужденные покинуть гору, все разоблачили бы. (Он поэтому и не отпустил никого, и после его отъезда эта гора осталась абсолютно необитаемой, как была раньше.)

Из страны патагонцев привезли в обмен металлы, которых не было на острове Кристины, особенно платину, имевшуюся на острове Викторик в изобилии: ее залежи находились там почти на поверхности земли. Платина эта была значительно более плавкой и ковкой, чем американская, и поэтому у кристинцев приобрела сейчас такую же ценность, какую в Европе имеет золото. Из нее производятся самые дорогие украшения и вся монета страны. Оттуда привезли также чудовищной величины слоновые бивни, из которых изготовили прекрасные изделия, даже стойки для кроватей. Там открыли также металл, приближающийся к нашей меди, но не поддающийся ржавчине. Там не было ни серебра, ни олова, но нашлось немного железа и нечто вроде свинца. Из этого железа попробовали делать режущие инструменты, и это удалось довольно хорошо, но они уступали по качеству соответствующим инструментам нашей страны. Викторин предполагал отправляться время от времени в северные страны, чтобы выменивать там продукцию островов Кристины и Викторик на сталь. Но затем он изменил свои намерения, предпочитая не разглашать тайны природных богатств своего полушария, и теперь железо и сталь добываются с помощью патагонцев, которые сами разрабатывают свои рудники. Поэтому-то в Европе и не видят ни южной платины, ни новой меди. Викторин сообразил, что эти металлы могут в Европе возбудить жадность, и решил не торговать ими до того времени, пока остров Кристины не будет достаточно заселен, и не станет преградой для европейцев. Я счел нужным дать вам все эти сведения о кристинцах, прежде чем говорить об их успехах и их внутреннем управлении.

Через некоторое время после первого путешествия корабля на остров Викторик, королева Кристина и ее муж начали подумывать о женитьбе своего старшего сына. Они предприняли первые шаги в этом направлении, нежно указывая ему, что он является лучшей партией во всем королевстве и может выбрать любую из девушек, которая покажется ему самой красивой и самой достойной. Но при подобных предложениях молодой человек неизменно хранил молчание и даже казался грустным. Прошел месяц, а он все не давал никакого ответа. Эта сдержанность в горячем молодом человеке могла вызвать некоторое беспокойство. Кристина рассказала об этом доброму сеньору, своему отцу, но тот, исходя из своих предрассудков, ответил ей:

— Чорт возьми, вот удивительно! На ком же вы хотели бы женить вашего сына? Уж не на дочери ли вашей горничной или сапожника? Это, кажется, наиболее превосходные люди во всем королевстве. Но неужели же вы думаете, что мой отпрыск, так на меня похожий и имеющий, без сомнения, мои склонности, может опуститься до такой степени?

— Но что же нам остается делать, дорогой сеньор-отец? — возразила Кристина. — У нас нет другого способа его женить. Нам придется и Софи отдать кому-нибудь из наших подданных, а Александра женить…

— Но почему же, чорт возьми? У вашего величества слишком близорукие виды для королевы. Пусть отец с двумя сыновьями отправится в Европу. Дело это займет у них десять-двенадцать дней. Они наметят там двух самых блестящих принцесс и доставят их сюда, а здесь наши сыновья с ними обвенчаются. Что касается Софи, я думаю, будет не более трудно найти ей в мужья какого-нибудь королевского сына, — не старшего, который должен быть оставлен своему народу, а младшего.

— Понравится ли это колонии?

— Ваше величество должно быть убеждено, что в случае осуществления этого почтение подданных только увеличится, между тем как излишним сближением с ними оно будет подорвано.

— Нужно поговорить об этом с мужем.

— Да, мадам. И я беру на себя труд изложить намерения вашего величества вашему августейшему супругу-королю, — сказал напыщенно, но вполне серьезно отец Кристины.

Викторин также заметил мечтательность своего сына и был этим обеспокоен гораздо больше, чем кто бы то ни было другой. Эта мечтательность началась после посылки корабля на остров Викторик. Он сделал далее такое открытие: с острова Кристины до острова Викторик и обратно перелет занимал только три часа, и вот оказалось, что его сын тайно совершал, эти перелеты. Но Викторин не мог себе представить, что именно тянуло его к гигантам. Когда его жена говорила с ним о похищении какой-нибудь принцессы, он, не показывая своего беспокойства, ограничивался тем, что отвечал, что нужно дать пример жителям острова Кристины, доказав на деле, что они также следуют принципу равенства. С этим аргументом королева согласилась. Она, впрочем, никогда не расходилась во мнениях с мужем, и теперь также поставила себе задачей убедить в том же доброго сеньора, своего отца.