Реконструкторы (сборник)

На суше – история повторилась. Пока неспешные комиссариаты мансийцев, развращенные бюрократией мирных лет, проводили мобилизацию, заранее собранные дивизии Нео-Мидгарда стоптали чужую границу. Откат Хаканата был просто чудовищным и казался полным разгромом. Спасло всё то же – инерция Манси. Они очень медленно подготавливались к войне, и также медленно – признавали мысль о собственном поражении. Огромная территория позволила мансийцам собраться. Численное превосходство и стойкость – выстоять и ударить в ответ.

Спустя три года после начала истребительной бойни, стабилизированный по всем направлениям фронт превратился в пылающую линию мелких стычек. Здесь же, на границе с поморами, столкновения вообще стали редкостью. Впрочем, как заверял Герсен, положение должно было в скором времени измениться…

Центральной персоной в лагере, и соответственно, в судьбе самого Игара, оставался Его «свирепейшее» Сиятельство конунг Харгаф Харальдсон, которого Игар про себя величал Харальдовичем. Прозвище было не совсем верным, поскольку «Харальдсон», как понял Игар после пространных объяснений самого конунга, служило не отчеством, а фамилией рода. Быть «Харальдсоном» – означало быть потомком основателя императорской династии Империи Нео-Мидгард – легендарного Харальда Фундаментатора. Официальным названием лагеря конунга Харгафакаковым его прописывали в корреспонденции, было «Лагерь Третьего Кавалерийского корпуса, гвардейской дивизии Его Светлости (Свирепости) конунга Харгафа Харальдсона, сына Фридлейфа Харальдсона, внука Харальда Фундаментатора» – именно так, и не словом меньше. Таким образом, конунг Харгаф принадлежал к семье Императора и по местным понятиям являлся неописуемой шишкой.

Помимо знакомства с людьми и миром, Игар с головой погрузился в местный нехитрый военный быт. Лесной фронт считался одним из самых удаленных военных театров, а потому, существование Третьего кавалерийского корпуса текло неспешно и не перемежалась ежедневными схватками и смертями. Изредка (но действительно, очень редко), в лагере можно было услышать далекий гул канонады, но случалось такое не чаще чем раз или два раза в неделю, что для современной позиционной войны, как полагал Игар, являлось ничтожной статистикой. Истории той же Земли было известно множество подобных примеров.

Как помнил Игар, первый автомат, вернее, штурмовую винтовку, изобрели в России ещё в далеком 1916-м году, однако в начале века её не поняли и не приняли, исключительно из-за «представлений» военных о том, как ведется война. Промышленность и наука могли это сделать, но мозг человеческий – ещё не воспринимал.

То же самое Игар наблюдал и в Третьем кавалерийском. Однажды Герсен показал ему удивительную «смерть-машину», оказавшуюся на поверку обыкновенным пулеметом с кожухом водяного охлаждения. Кроме пулемета Игар наблюдал в расположении лагеря две странные трехколесные конструкции, которые не могли быть ничем иным, как примитивными броневиками или БМП. Задняя ось на рессорах опиралась на два колеса, суженный «нос» машины – на единое широкое колесо, прикрытое треугольным щитком, весьма напоминавшим Игару клюв фантастической птицы. Клюв этот не только прикрывал переднее колесо от попаданий, но являлся своеобразным бронированным тараном. Кроме того, прямые линии брони, расходящиеся от носа к задней части по косым плоскостям, придавали бронеавтомобилю выгодный профиль – пули с снаряды должны были «скользить» по листам, а не взламывать их прямым попаданием.

Все это было прекрасно. Однако в голове Игара не укладывалось, каким образом подобная техника уживается с самим существованием кавалерийского корпуса? Пулеметы, броневики и всадники с палашами не могли являться частью единой военной схемы. Очевидно, решил для себя Игар, военное искусство Нео-Мидгарда, а также, соответственно, Мансипала переживает некий переломный рубеж, переходный этап, за которым кавалерия исчезнет с полей сражений.

Ну а пока что, бойцов Харгафа совершенно не беспокоило несоответствие их славного кавалерийского корпуса уровню современной техники и науки. На броню с пулеметами смотрели как на инженерное чудо и с любовью поглаживали серебреные палаши. Потомки викингов вечерами собирались у костров, балагурили, офицеры наведывались друг к другу в гости, почти ничем не показывая, что находятся не просто на дальней пограничной заставе, а на самой что ни на есть линии фронта, пусть даже тихого и «лесного».

Ни схваток, ни артобстрелов, ни тем более авианалетов и ракетных ударов за время «сидения», Игар не наблюдал. Её Величество смерть, похоже, в лагерь не наведывалась, хотя в солдатской среде ходили слухи о вражеских партизанах, нападавших на кавалерию.

В личном статусе Игара, в то же время, происходили решительные и самому ему не совсем понятные изменения.

Прежде всего, его одежду и вещи, включая мобильник, деньги, джинсы, футболку, даже трусы, – изъяли и увезли. Харгаф сообщил, что предметы отправятся в «Свинцовый Ветер», однако, спустя несколько дней Игар начал в этом сильно сомневаться. Харгаф откровенно не спешил с отправкой загадочного найденыша в секретную службу. Никакая переписка, насколько мог судить Игар, по его поводу не велась, и ни один государственный чиновник не прибыл в лагерь, чтобы познакомиться с «находкой». Да и сам Харгаф очень редко затрагивал в беседах с Игаром тему сдачи своего пленника для научного изучения. Как видно, ни мало не стесняясь, конунг решил присвоить загадку себе. Учитывая полуфеодальный характер местного государства, это было вполне возможно, – такому как Харгаф, по словам Герсена, никто был не указ. С государственной изменой подобное поведение не имело ничего общего. Вельможа решил – вельможа сделал.

Вместо старой одежды Игару выдали новую. Швейных мастерских, как известно, при кавалерийских корпусах не содержат, поэтому вариант облачения у Игара оставался один – военный мундир. Сначала Харгаф думал выдать солдатскую форму, но потом, решился облачить своего личного пленника «в офицеры».

Тут же вскрылась ещё одна особенность мира Ленты. Дворяне в Нео-Мидгарде носили длинные волосы. Всякий офицер приравнивался к дворянину, а всякий дворянин при поступлении на службу автоматически зачислялся офицером или же, в крайнем случае, рядовым гвардейских частей. Третий кавалерийский корпус гвардейским не являлся, но Игар при этом обладал огромной шевелюрой. Вывод из двух фактов проистекал простой и нетривиальный. Хотя и обескураживающий Игара, – он никогда не предполагал, что длинные, «неформальские» волосы способны обеспечить ему офицерское достоинство.

Ему выдали широченные, серого цвета шаровары, живо напомнившие по форме смешные галифе начала прошлого века, алую рубаху-гимнастерку – именно такую, какую он видел на кавалеристах Харгафа в день своего пленения. Полагался также мрачный черный китель, новенький, с двумя рядами сверкающих стальных пуговиц, как видно, предназначенным для ношения с галстуком-бабочкой и рубашкой.

Повседневным головным убором «пост-скандинавских» кавалеристов оказался кивер, украшенный на тулье всё теми же Быком, Старцем, Драконом и Соколом, собравшимся вокруг круглого скандинавского щита, рассеченного двумя линиями на четыре части. На ноги предполагалось надеть сапоги с высокими голенищами – почти ботфорты, с широкими закрывающими колено раструбами, в которые нужно было заправлять шаровары.

Из защитного вооружения и прочих принадлежностей выдали также покрытую красной эмалью металлическую каску – перед боем на неё предполагалось заменять тряпичный кивер, плотный кожаный жилет (тоже черный), который заменял повседневный китель, или же надевался поверх него, кожаные рукавицы, доходящие чуть не до локтя, седельную сумку и портупею.

И черный китель, и алую гимнастерку украшали нашивки – весьма непривычные, черно-белые, украшенные серебряными полосками. Нашивки декорировались серым галуном, та же серебреная нить украшала и обшлага рукавов.

Сначала Игар полагал, что одеждой дело ограничится. Однако Герсен, который принес Игару всё указанное выше добро, молча удалился, а спустя час принес выписанные из арсенала кавалерийский палаш в кожаных ножнах, карабин с коротким штыком и кобуру с пистолетом.

Узрев такое богатство в руках своего «наставника», Игар удивленно крякнул.

Форма формой, но оружие – совершенно иное. Палаш и карабин означали, что его действительно произвели в офицеры Нео-Мидгарда. Без подготовки, без подготовительных курсов, – просто так.

Герсен объяснил всё элементарно.

– А разве может быть по-другому? – удивился ферьярец, подняв кустистую бровь. – Большинство наших офицеров получают чин, как и ты, без войсковой подготовки. Только у манси да у поморов, солдат приучают к оружию взрослыми. Каждый ферьярец – воин с рождения, тем более дворянин, будущий офицер. Отпрыски знатных семей зачисляются в полк сразу после обрезания пуповины. По достижении совершеннолетия их отправляют на службу. Малолетки прибывают в часть, уже имея на руках офицерские патенты, а те, кого не успели заранее зачислить в полк или же зачислили в какой-то другой, – с рекомендательными письмами от благородных отцов. Обычно этого достаточно, чтобы командир части принял мальца прапорщиком или подпоручиком.

Игар почесал затылок.

– Но как же образование и тренировки? – изумился он. – Уставы, воинская дисциплина, умение обращаться с винтовкой и палашом? Разве это не сказывается на боеспособности армии? Армия, где офицеры набраны из новобранцев, это …

– Это Нео-Мидгард! – перебил его Герсен, – Мы, потомки древних норманнов и большинство будущих офицеров начинают готовиться к службе тогда же, когда начинают ходить, – в домах матерей. С огнестрельным оружием умеет обращаться каждый мальчик Нео-Мидгарда с возраста пяти лет. По традиции отец или его вдова дарит сыну раба и палаш на день совершеннолетия. Раб и клинок дарятся мальчику для совершения обычая «demi». Ты понимаешь?

Игар покачал головой. Он не знал как переводится «demi», расспрашивать же не стал, – но от слова и интонации с которым оно было произнесено, веяло чем-то жутким и замогильным. Игара, впрочем, интересовало другое.

– Но ведь я не ферьярец? – прямо сказал он. – Меня не обучали войне с рождения.

– Зато ты не малолетка, – зло усмехнулся Герсен. – Меня достали шестнадцатилетние сосунки, присылаемые в корпус из-под материнских юбок с мечтами о смерти и подвигах безумных берсерков. Харгаф придумал правильно, – единственный способ не отдавать тебя чужим, это превратить в офицера Императорской армии. Как офицер ты получаешь дворянский статус, а как дворянин ты теперь неприкосновенен и не можешь рассматриваться как пленник. С другой стороны, после принесения присяги ты не сможешь сбежать от Харгафа под угрозой смерти. Все просчитано верно. Теперь ты принадлежишь Харальду Харальдсону с потрохами, и никто другой не смеет протянуть к тебе руки.

– И вы говорите мне об этом столь откровенно? – вновь удивился Игар.

– Говорю, как есть, – отрезал Герсен. – Не важно, как ты воспринимаешь слова, мой друг. Важно то, совпадают ли они с действительностью.

Игар кивнул. Простота, прямота и мрачный задор ферьярцев ему по-своему нравились. В конце концов, он не зря выбрал себе роль викинга на конвенте. Перед ним были именно они – древние скандинавы, но только осовремененные, имеющие вместо драккаров линкоры, а вместо секир и мечей – пулеметы и броневики. Но это были они – безумные северные ратоборцы, явившиеся из темных, почти легендарных времен и его детских фантазий.

Игар протянул ладонь – именно Игар, а не Игорь, – и взял из рук Герсена кавалерийский палаш. Ножны оружия обтягивала телячья кожа – прекрасно обработанная и схваченная в трех местах стальными кольцами и серебряною оправой. Обмотанная ремнем рукоять была удобной, технологичной и вполне современной, однако витиеватая гарда изображала руническую вязь, которой писались саги великой Эдды. Оружие называлось «холодным», но почти что жгло ему кожу – столько энергии влилось в него от простого прикосновения.

Служба викинга началась.

* * *

Зачисление неизвестного человека в корпус не составляло особой новости. Хотя армия Нео-Мидгарда считалась штатной, регулярной и кадровой, военачальники, особенно происходившие из знатных родов, обладали в своих частях почти неограниченной властью. В компетенцию Харгафа входило даже право казнить любого из своих офицеров, не говоря уже о приеме на службу или производстве в чин. Несмотря на наличие достаточно технологичных орудий, черты средневековых феодальных армий, таким образом, в Третьем кавалерийском присутствовали налицо.

В эти же дни, Игар столкнулся с другими молодыми офицерами. Их в корпусе оказалось достаточно, чтобы Игар не чувствовал себя белой вороной. Война шла давно, однако третий кавалерийский влился в ряды фронтовых частей недавно, потому значительную часть его составляли новобранцы – как среди офицеров и унтеров, так и среди рядовых.

Проблемой являлось то, что большинство ферьярцев, с которыми Игар участвовал в примитивных «занятиях», проводимых с молодняком неким генерал-адъютантом Краке, оказалось значительно младше его. Возраст новых приятелей составлял шестнадцать, от силы восемнадцать лет. На Земле Игару недавно исполнилось двадцать три, и он чувствовал себя среди малолетних поручиков не в своей тарелке. Кроме того, давала о себе знать земная акселерация. Игар превосходил старших офицеров на голову, но те хотя бы имели плотное сложение, широкие плечи или объемный живот. По сравнению же с младшими офицерами, не успевшими нагулять жирка и мускулатуры, Игар выглядел настоящим монстром – горой мяса и широких костей.

Как и сообщал Герсен, обучение молодых офицеров как таковое отсутствовало. Большинство пацанов и так могли весьма сносно обращаться с оружием и на зубок цитировали уставы, вбитые в голову (или в задницу) кнутом отца или розгой матери-вдовы. Дисциплина соблюдалась – беспрекословно. Солдат можно было публично наказывать плетью или шомполами от штуцеров, однако для офицеров не предусматривалось никаких иных наказаний кроме смерти. Остальное считалось для местных поручиков-лейтенантиков унизительным.

Самым удивительным было то, что вопреки всякой логике, это правило действовало. За два месяца «подготовки» ни один из мальцов-офицеров ни разу не ослушался Краке. Впрочем, это можно было понять, ведь, по словам Герсена, дворян на войне действительно казнили за непослушание. Быть же казненным по приказу старшего ферьярского командира, считалось не просто смертью – это ложилось позором на мать и отца!

Каждый офицер старался до невозможности сделать свое подразделение лучшим, а каждый солдат старался стать лучшим в своём подразделении. Методика обучения, таким образом, у викингов отсутствовала. Однако вместо технологии общей подготовки присутствовала психология индивидов, которая, как это ни странно, давала фору любым самым прогрессивным земным доктринам унифицированных тренировок. Каждый ферьярец был воином, рожденным только для одного – чтобы когда-нибудь умереть.

В учебную группу Игара, естественно, входили не все молодые офицеры корпуса (коих было несколько тысяч), а человек двадцать юношей-дворян, прикомандированных не к отдельным полкам, а непосредственно к штабу Харгафа.

Краке гонял их славно. Изучали, главным образом, тактику крупномасштабных полевых перестроений, современную бронированную технику (бронеавтомобили), баллистику орудий дальнего боя (как оказалось, имелись в виду 120-миллиметровые ферьярские гаубицы), основные принципы взаимодействия наземных соединений с флотом – то есть те дисциплины, которые будущие флаг-офицеры, офицер-курьеры и генерал-адъютанты не могли изучить «в домашних» условиях.

Конкретно для Игара, были предусмотрены также верховая езда и занятия по обращению с винтовкой и пистолетом.

Наблюдая за дополнительными занятиями, младшие товарищи иногда тихо над ним посмеивались, однако задирать или высказывать мнение вслух никто не смел – слишком уж сильно Игар выделялся из рядов одноклассников ростом и физической мощью. Кроме того, случайные конфликты между сослуживцами строжайше запрещались Уставом, написанным ещё полулегендарным Харальдом-Фундаментатором и почитавшимся среди ферьярцев чем-то вроде священного писания.

Нео-Мидгард всё более напоминал Игару «нацию-для-войны». По мере знакомства с лагерным бытом становилось совершенно очевидно, что цивилизация, имеющая своими корнями культуру разбойников-норманнов, превратилась здесь, в замкнутом пространстве Мирового Квадрата в нечто совершенно невообразимое. Эта культура, без сомнения оставалась «европейской». Очень часто Игару встречались искаженные остатки латинских, даже греческих слов, которые знали жители средневековой Скандинавии. Однако отсутствие христианства направило развитие ферьярцев совершено по иному пути. Вместо приличных католиков и протестантов современной Игару Исландии и Ирландии, здесь он видел людей, выросших на Малой и Средней Эдде и поклоняющихся не всепрощающему распятому Иисусу, а яростным божествам своей неистовой, но давно окультуренной на Земле прародины.

Даже христианство, как помнил Игар, оставило Земле примеры нечеловеческой жестокости, прикрываемой пледом библейских догм – о спасении и добре. Что же говорить о культуре, в которой откровенное зло, бешенство, бесстрашие и жестокость являлось ядром, главным фундаментом идеологии?

Технический прогресс и современное прагматическое мышление развивались здесь не в условиях протестантства и католицизма, а в условиях поклонения Локи-Пожирателю и Предателю-Одину, Богу-охотнику-на-людей. Место Рая здесь заменяла Валгалла, где вечно пируют берсерки, павшие на полях, и куда не пускают умерших в мирных постелях. Технологиям это не помешало – паровую машину и бездымный порох здесь также изобрели. Однако разница прогресса в мозгах была налицо. Эти люди в пенсне и отглаженной форме, чистые и прилизанные, высокообразованные и культурные, оставались норманнами до мозга костей. Их культура была и осталась культурой странников и убийц…

К слову сказать, в эти необычные, полные ежедневных открытий дни, жизнь Игара озаряли не только знакомства, но и омрачали расставания. Однажды утром конунг Харгаф получил и немедленно распечатал приказ о скором начале военных действий. Всех девушек, обитавших при лагере, увезли. Игар не успел даже увидеться с Теей, которая в эти месяцы стала, пожалуй, одним из самых близких его друзей. Статус Теи открылся Игару достаточно скоро и просто. Вопреки его представлениям, Тея не оказывала влияния на местных мужчин и, тем более, не могла за него вступиться.

В Нео-Мидгарде оказалось распространено бытовое рабство, и Тея была рабыней. На пороховых фабриках и военных заводах у станков стояли ферьярцы – ибо только свободный воин, по мнению местной идеологии, мог создавать оружие и сражаться оружием. Однако улицы подметали рабы. Они же трудились на сельских полях, в рудниках и прислуживали в виллах ферьярской знати. Относительно свободных рабов было достаточно мало – они почти не рождались в Нео-Мидгарде, и единственным источником их поступления были бесконечные войны, которые Империя вела все сто лет своего существования в Мировом Квадрате. Последняя война отгремела на островах Вутанмапу, и Тея была индианкой, правда с какой-то странной примесью, возможно с корнями маори, а возможно, самих ферьярцев.

Тея входила в небольшой штат красоток, набранных Харгафом для собственных нужд. Девушек он держал приблизительно три десятка, однако, насколько мог судить сам Игар, почти ими не занимался, наведываясь в «женский» вагончик крайне редко. Безусловно, конунг являлся здоровым и крепким мужчиной, однако управление кавалерийским корпусом представляло для него, как и для всякого другого викинга, гораздо большую забаву и важность, нежели постельные упражнения с собственными наложницами. Более того, Тею на некоторое время приставили к Игару, и первые две недели она заботилась о нем как могла – готовила, делала перевязку, накладывала примочки и мази.

С приказом о предстоящей военной кампании, всё изменилось. Харгаф велел выслать из лагеря всех лишних слуг и девиц. Вагоны с девушками поставили на колеса, и длинный караван с рабами пополз из лагеря на закат. Горизонт отсутствовал на плоской поверхности Мирового Квадрата, и очень долго, Игар провожал взглядом ту, что стала первым существом, встреченным им после пробуждения. Перед отъездом, Игар даже не успел взглянуть на её лицо, искупаться в удивительных глазах, так долго пленявших его своей бездонной голубизной, – попросту не успел.

Все это, впрочем, являлось лишь прелюдией к большим переменам, о которых новоиспеченный ферьярец ещё не подозревал.

Вечером того же дня полный генерал армии Империи Нео-Мидгард, командующий Третьим кавалерийским корпусом конунг Харгаф Харальдсон созвал экстренное совещание. Как поручик Штаба был приглашен и Игар. Вслед за Краке он и ещё два десятка юных флаг-офицеров вошли в вагончик комкорпуса.

На стульях сидели Герсен, конунг Харгаф и множество прочих офицеров, возглавляющих подразделения Третьего кавалерийского. На большом столе, за которым обычно устраивались еженедельные попойки и застолья, покоилась огромная карта Рэдланда, с четко прочерченной линией фронта, рассекающей континент.

– Думаю, все видели гонца из Сольвара, так что играть в секретность не стану, – сходу радостно заявил генерал конунг.

Все рассмеялись, а Игар при этом поморщился. «Да уж, – подумал он, – с соблюдением военной тайны у викингов дела обстоят ещё хуже, чем с общевойсковой подготовкой, если командующий соединением так начинает сообщение о секретном пакете. Впрочем, как и отсутствие подготовки, плохая «секретность» наверняка компенсируется норманнской психологией. Очень тяжело вообразить верующего в Валгаллу берсерка, предающего свою скандинавскую Родину за деньги или политическое убежище».

– Пакет поступил такой, – продолжал тем временем генерал-конунг. – Третьего дня на юге генштабом разворачивается наступление. Основной удар нацелен на пункты севернее Ошерского озера. Пехотные дивизии будут форсировать Ошеру вместе с корпусами бронекавалерии и выдвигаться по направлению к Воросве и Вороспаулю. Нам, на севере, а также несчастному генералу Габроку на юге Ошерской лужи (при этих словах офицеры захихикали – Игар не понял, смеялись ли они над шуткой командира по поводу «лужи» или же над «несчастным Габроком») приказано поддержать центральную линию одновременным ударом через южные поморские леса. Корпус будет переброшен по Фирретракту южнее Троеугорска (Харгаф провел по карте рукой). У поморов отличная асфальтированная дорога, охранения никакого, одни летающие винтолеты, но нашим силам они не страшны – кишкой не вышли с одним пулеметиком кидаться на имперские корпуса!

Офицеры снова заржали, а воодушевленный поддержкой конунг с энергией продолжал.

– На бросок через чащу по землям южного Серафимья отводится восемь дней. Пройдем насквозь, и выйдем на территорию Саранпала за линией мансийского фронта. Далее рванем по тылам восточнее Ошеры, обрежем коммуникации, в капусту порубим обозы, сожжем станции и склады. Возврат обратно не предусмотрен. В точке чуть севернее Вороспауля, – тут Харгаф стукнул кулаком по месту карте, – предполагается соединение с основными силами. Вопросы есть?

Один из ферьярцев поднялся.

– Что скажут поморы, когда увидят многочисленный конный корпус на своей земле? – обратился к Харгафу Герсен. – Не станет ли это началом войны с Серафимьем?

– Посмотрим, – при вопросе Герсена, Харгаф помрачнел, – сам думаю об этом постоянно, однако генштаб решил, и значит, мы идем через поморян. Их нейтралитет будет нарушен только формально, мы просто пройдем по тракту, без крови и быстро. Никого из местных трогать не будем, – он хищно оскалился, – по возможности, разумеется.

– Серафимье – очень развитая страна. Державой конечно не назовешь – маловата, однако укусить могут больно, – возразил Герсен.

– Да брось ты, – Харгаф отмахнулся, – их городки меньше моего поместья в Бьорне-на-Хаге. Если посмеют стрелять, мне предписано занять Троеугорск, а войскам северного Рэдланда – форсировать Тамойский залив и оккупировать Пятилахтинск. Поморы умны и искусны, однако у них слишком мало людей и слишком много государств на небольшую территорию, чтобы сопротивляться Империи.

Герсен, принимая довод, кивнул.

На сим и закончили, офицеры радостно загалдели. Как видно, им надоело бессмысленное сидение в лесном лагере. Приближение бойни, пусть даже чреватой многочисленными смертями среди личного состава, всколыхнуло в бойцах нешуточный энтузиазм. Норманны, подумал Игар, они норманны и есть. «Каждый солдат на войне должен всеми силами желать приближения своей смерти», – так, кажется, писал Харальд Фундаментатор в своём бессмертном – хе-хе – ферьярском Уставе. «Гибель в бою – есть высшее достояние свободного человека».

Игар усмехнулся. Он вспомнил слова, которые произнес во время встречи с Семеном, там, далеко на Земле, на красочном конвенте реконов: «Пусть ждет нас Валгалла, где вечно живут храбрецы!» Там, это являлось всего лишь шуткой, но здесь ….

«Пусть вечно живут храбрецы!»

Фраза, пожалуй, могла бы служить девизом Нео-Мидгарда. Вернее – «слоганом», если брать коммерциализированный «земной» вариант.

Тем временем, в общей суматохе, Герсен поманил его к себе пальцем. Игар послушно подошел. Конунг Харгаф что-то активно обсуждал с начальниками пулеметных команд, составлявших в корпусе отдельное элитное подразделение, и, пока командир был занят, прочие офицеры Штаба разбились на группы, обсуждая частности и детали.

Рядом с Герсеном стоял Краке.

– Вероятно, перед началом наступления, мы отправимся в Пятилахтинск для закупа военного оборудования, – сообщил Герсен задумчиво. – Смешно, но часть предметов снабжения мы покупаем у поморов, в частности, прицелы для артиллерийских орудий, ремкомплекты для бронеавтомобилей, моторные масла и прочие необходимые мелочи. Свой вопрос Харгафу я, собственно, задал именно по этой причине. Если с Серафимьем в ближайшее время предстоит конфликт, то кое-что из их техники следует заранее закупить. Краке, вы отпустите Игара со мной?

Краке пожал плечами.

– Отчего нет? – рассмеялся он, – с занятиями молодых офицеров, как я понимаю, на время рейда покончено, так что забирайте молодца с потрохами. Только зачем он Вам нужен?

– А вот это, с вашего позволения, позвольте мне утаить, – сверкнул зубами Герсен и решительно развернулся к землянину. – В Пятилахтинск, я полагаю, мы отправимся рано утром. Так что готовьтесь. От бурного кровопускания в Саранпале нас отделяет всего несколько дней.

Игару оставалось только кивнуть.

Глава 9

В Пятилахтинск выступили рано поутру, как и обещал Герсен Грим. Светловолосый офицер имел должность палач-адъютанта, – о чем Игар знал, – однако он не имел понятия, что должность со столь забавным и наводящим на определенные размышления названием, является, по сути, должностью «идеологического работника», ответственного за дисциплину, боевой дух, а также, как это ни странно, за снабжение корпуса всем необходимым.

К «необходимому» в данном случае относились оптические прицелы, бинокли для офицерского состава, инженерный инструмент, в частности домкраты и лебедки для бронеавтомобилей, смазочные материалы (для них же), а также некоторые химические изделия, которые промышленностью ферьярцев не производились. Игар был удивлен, но, по словам Герсена, выходило, будто поморы являются наиболее прогрессивным с точки зрения техники народом Мирового Квадрата. На Земле традиционным считалось отставание русских от Запада в области промышленного производства. Изобретать мы могли, но первыми наладить промышленное производство – почти никогда. В местном мире, очевидно, колесо истории вертелось иначе, поморы, на земле которых отсутствовала монархия, единое и неделимое государство, а также имперский дух, питавший Россию на Земле-прародине, развернулись вовсю. Герсен перечислял достижения поморян, и Игар, переиначивая россказни старшего товарища на собственные знания о технике, с удивлением понимал, что поморам доступны радио, телефонная связь и даже вертолеты.

– Дома у меня была поморская электрическая шкатулка, через которую можно слушать «музыку викингов», – проговорил Герсен Грим, и Игар вспомнил земной «Терион». Похоже, среди поздних скандинавских переселенцев были приверженцы тяжёлой музыки.

– Да, в мирных делах они преуспели, – продолжил меж тем ферьярец, – однако для практических, то есть военных целей, техника поморян приспособлена слабо. И это мой друг, весьма важный момент, на который тебе следует обратить внимание во время нашего путешествия.

Игар кивнул. Герсен взирал на поморов свысока, и технические чудеса, сотворенные народом-соседом, ферьярца мало впечатляли, поскольку создавались в основном для бытового применения и развлечений, за редким исключением, вроде артиллерийской оптики или вертолетов.

Но главная слабость, заключалась даже не в этом. Как утверждал Герсен Грим, поморы жили слишком разобщено, и отсутствие единого государства, делало славян слабыми, вне зависимости от их гениальных открытий.

Поморская земля показалась на третий день пути, когда воз миновал холмы и выехал к побережью Тамойского залива. С противоположной стороны виднелся небольшой уютный городок, состоящий в основном из двух и одноэтажных домов. В этом месте в узкий залив выдавался полуостров, и по дуге широкого водного поворота тянулись, прилипая к пирсам и берегу, картиночные строения. Центральную часть серафимской столицы закрывал большой комплекс зданий, называемый ферьярцами Cremlin, то есть самая старая, обнесенная забором часть города. Все здания, как домики частных жителей, так и общественные строения, например, склады и торговые цеха порта, пестрели всеми цветами радуги и прочими, разнообразнейшими колерами.

Три обоза, включая тот, где находился новоиспеченный дворянин, отправили на пароме на противоположную сторону залива. Издалека Игар видел дома фиолетовые, оранжевые, ультрамариновые и прочие – в немыслимой яркости и сочетаний, многие – с двускатными крышами. Воздействие старорусского стиля, тем не менее, чувствовалось вполне отчетливо. Кроме того, тут и там пестрели странные деревянные церквушки, пронзающие небеса узкими пирамидальными шпилями и крестами.

Избами и храмами, конечно, дело не ограничивалось. Герсен вещал, что поморы являются лучшими архитекторами Мирового Квадрата. Они не возводили помпезных дворцов и гигантских зданий, как ферьярцы и Мансипал, однако в частном домостроении им не было равных. Между привычных «избовых» форм Игар с огромным удивлением заметил дома в форме гигантских кубов и цилиндров, взгромоздившихся один на другой. Иногда казалось, что строение сейчас рухнет, однако, по словам Герсена, многие вычурные здания стояли более полувека.

Большая башня в центре, возможно, ратуша или муниципалитет (Игар не знал, как подобное называется у поморов) напоминало советский ампир со строгими формами, увековеченными в мраморе и граните. Было здесь и что-то подобное готическим замкам и мрачному романскому стилю с тяжелыми сводами, арками и цилиндрическим башнями-столбами «угнетающими пространство», однако в основном преобладало нечто, относящееся скорее к модернизму и даже постмодернизму. Правда, с весьма специфическими чертами, рожденными влиянием средневековой русской архитектуры.

Как бы там ни было, по мере приближения к Пятилахтинску, город пленял Игара и покорял. За названием, под которым можно было вообразить себе провинциальный город далекой современной России с вечно недоложенным на дорогах асфальтом и уродливыми хрущевками, скрывалось подлинное чудо – такое, которое невозможно было себе вообразить, не увидев Пятилахтинск вживую.

– Нравится? – спросил Герсен.

Игар немного замялся.

– Да, – наконец ответил он.

– То-то и оно, – Герсен многозначительно поднял палец, – каждая нация делает выбор, тратить ли усилия народа на красоты мирного времени или готовиться к истребительной борьбе. Когда мы начнем воевать с поморами, ты взглянешь на их города по-другому.

– Мы ведь не воюем, – насторожился Игар.

– Конечно, – кивнул в ответ Герсен. – Дай бог, и не будем воевать на нашем веку.

Закончив разговор, они, наконец, доехали до пристани в одной из «лахт», небольших бухточек, и, съехав с деревянного настила, вкатились в ворота города. Улицы Пятилахтинска были аккуратно закатаны тем самым красным асфальтом, который так поразил Игоря и Семена после «провала». Насколько Игар понимал, асфальт представлял собой смесь битумов, песка и щебня, с добавками минерального материала. Минеральные порошки, применяемые поморами, вероятно, имели красный оттенок, что, в конечном итоге и обуславливало цвет их дорог.

Качество покрытия, вернее, любовь и тщательность, с которыми оно было сделано, поражали. Вдоль дорог шло два тротуара, – очевидно, для пешеходов и самокатных тачек, с которыми деловито сновали занятые на работе поморцы. По самой дороге неспешно катились примитивные поморские автомобили (очень редкие и преимущественно грузовые), запряженные лошадями кибитки, гужевые повозки и отдельные конные счастливчики. Последних, впрочем, тоже было немного. Верхом в поморских городах катались только местные конные полицейские, именуемые, как и в старой России «городовыми», все прочие, должны были вести коней под уздцы. Герсена и Игара это правило не касалось, поскольку уже много часов они болтались в длинной шестиколесной телеге, что использовались в Третьем кавалерийском для фуражных и снабженческих нужд.

Ферьярцы прибыли в Серафимье с огромным обозом, включающем почти четыре десятка подобных большегрузных возов. По старинному обычаю большая часть вооруженной охраны осталась в вагонетках на противоположной стороне Тамойского залива, а часть безоружных солдат (с одними только клинками), включая самого Герсена и Игара, верхом на пустых возах попали в бухту на пароме и потянулись долгою чередой в портовый Гостиный двор.

Вошли и разместились лишь к вечеру. Небо темнело, привычно уже гасло неподвижное Солнце. Лавки закрылись, и на большой торг Герсен решил отправляться утром. Страдающее презрением к миролюбивым поморянам большинство офицеров завалилось спать. Дело тут, конечно, заключалось не столько в презрении, сколько в том, что большинство офицеров бывало уже в Пятилахтинске и красоты поморского порта их не особенно привлекали. Молодежь из знатных семей, потрясая кошельками, ближе к ночи собралась прокатиться по вечерним заведениям, однако Игар подобных увлечений не разделял. И пока небо не погасло окончательно, в полном одиночестве пошел прогуляться по удивительному и прекрасному городку.

Людской поток, несмотря на вечернее время, по-прежнему разливался по улицам Пятилахтинска, и Игар, отвыкший за два месяца пребывания в лагере от городского столпотворения, мучимый удивлением и интересом, мотал головой, рассматривая дома. Он напряженно вслушивался в поморскую речь, которая была очень похожа на русский язык и потому казалась почти родной.

Внезапно, и совершенно неожиданно, как это всегда и бывает с подобными Игару увлеченными наблюдателями, кто-то сильно схватил его за плечо.