Из Чикаго

Наутро, собираясь ехать в центр, я просмотрел почту и обнаружил письмо от Кутика с инструкциями от Нади. Как ехать. Инструкции надо привести, потому что они демонстрируют положение, когда одна сторона все знает о ситуации, в которую попадет вторая, считает все проблемы, которые могут возникнуть, и делает все, чтобы их не было. Да, ниже упомянут отель Дрейка — накануне шла речь о том, что я мог бы туда заехать посмотреть: он старый, художественный и исторический. Стоит практически на границе даунтауна с северной стороны. Итак.

From Evanston to Drake Hotename = "note"

1. Take the hotel to your left and walk towards Davis street.

2. When you see Davis Street, turn right.

3. Walk until Benson Street. When you see Benson, turn right.

4. Take the train towards Howard (not Linden) — Purple Line.

5. Get off at Howard and take the train towards 95th — Red Line.

6. Get off at Chicago and State Station.

7. When on Chicago Avenue, take McDonalds on your left and walk towards the lake until North Michigan Avenue.

8. When you arrive North Michigan Avenue, turn left and walk until you reach East Walton Avenue.

9. Turn right on East Walton Avenue: Drake Hotel will be on your left in 70 meters.

From Drake Hotel to Art Institute of Chicago:

1. Take the hotel to your right and walk back to North Michigan Avenue.

2. Cross the street and take the road (traffic) to your left.

3. Walk until you reach Delaware Avenue.

4. From the bus stop at the Michigan-Delaware intersection, take the bus 151 towards Union Station.

5. Get off at Michigan and Washington (it will take around 10 minutes or 9 stops).

6. Continue walking on South Michigan Avenue. The address is 111 South Michigan Avenue. (It should take you around 6 minutes to walk from the bus station to the Art Institute.)

From the Art Institute to Evanston, to your hotename = "note"

1. Get out of Art Institute. When you are standing on South Michigan Avenue, take Art Institute on your right side.

2. Walk towards East Monroe Street. (This will be the next big street you will see after the Art Institute.)

3. Turn left on Monroe Street.

4. Walk until you reach State Street. The train station is Monroe and it will be right before the State Street.

5. Take the Red Line train towards «Howard».

6. When you reach Howard, get off the train and transfer to a Purple Line train towards «Linden».

7. Get of at Davis Station.

8. Get out of the station from the doors on the left. When you are out of the train station, you should see a bus stop. If you are not seeing the bus stop, get back in the station and get out of the doors across from you.

9. Once you are at the bus station, take the station on your left and walk until you reach «Davis Street».

10. Turn left on Davis street and walk until you reach «Hinman Avenue».

11. On Hinman Avenue turn left.

12. You’ll see your hotel on your right in 3 minutes.

После такого можно обойтись без карты, но интересна и разница подходов: чтó считается неизвестным, на чтó надо указать. Например, если поезд едет по прямой, то он не обязан ехать по всей этой прямой. Чикаго — длинный, линии насквозь не ходят. Линия заканчивается, и надо пересаживаться на следующий поезд, уже другой линии, хотя он пойдет по той же прямой. Мне сначала по фиолетовой, а потом пересесть на красную (та самая, которая пахнет почти как Чикаго) — и дальше. А вот то, чтó объясняющая сторона не может и предположить в качестве неизвестного. Билет-то где купить? Вопрос возник на станции: ни окошка, ни автомата. Местный работник отнесся внимательно, жестикулируя, стал показывать куда-то по диагонали и несколько раз — для внятности — повторил последовательность turn left — turn right — one block, и слева будет что-то, прозвучавшее как сивиэс-store. Итак, эту вывеску можно увидеть сразу после налево — направо — до конца квартала.

Я примерно воспроизвел указания, но ее не было. То есть такой, какую я себе представил: что ли типа пражской «Трафики». Но, указывая направления путем жестикуляции, человек может потерять точную ориентацию относительно сторон света. Или, конечно, я напутал в последовательности лефт-райт, поскольку она была повторена несколько раз. Я вернулся к станции и пошел в симметричную сторону.

Там и в самом деле оказалось транспортное агентство, но — по перевозкам серьезнее, чем на электричке. Зато они меня снабдили указанием пройти еще вперед и налево. Это уже по другую сторону ж/д линии, надо было пройти под ней, а там начинался несколько иной Эванстон, не совсем уж райский, а лаконичный малобюджетный. Причем был и второй нюанс: мне нужна линия СТА, а я уже вышел за вторую насыпь, метрах в двадцати от первой. Это тоже надземка, но не СТА, а METRA, там поезда быстрее, у них меньше остановок, но ходят они реже и чуть дороже. Раз в полчаса примерно, а не раз в десять минут, как у СТА.

Точка, где продавали билеты на CTA, была, одновременно являясь букмекерской конторой. Небольшое помещение, зарешеченное окно, сбоку два крупных черных человека заполняют свои карточки. Билеты на CTA продавались, но почему-то именно тот, который был нужен мне — на один день, — из списка оказался вычеркнут. В окошке меня опять направили к неведомому сивиэсу, обратно.

Теперь дело было не мимолетным, пришлось стать внимательнее, и все получилось. Да, именно в полутора кварталах от исходной точки. Просто меня неверно сориентировали визуальные ожидания. Я-то думал, да и по названию звучало как-то так, что сивиэс — это специализированная лавочка. Вот думал, выйду на Чёрч-стрит, а там и вывеска. Нет, имелся в виду магазин CVS Pharmacy, в котором продают и билеты на СТА. В общем, как Narvesen какой-нибудь. Билет мне потом довольно долго откуда-то несли. Похоже, они там все по проездным ездят. Вот так не самое сложное может оказаться тайной для того, кто не в теме, и даже не придет в голову тому, кто знает. Видимо, потому, что эта реальность уже так зашита в мозг, что о ней думать не надо вовсе.

Езда

В остальном там все как обычно. Возможно, чуть короче перроны, а так — надземка и надземка. Что-то среднее между электричкой, трамваем и метро в подземном варианте. Лавочки в вагонах не вдоль, как в Москве или Нью-Йорке, и не поперек, как в Вене: так и сяк — у дверей вдоль, в середине — поперек. Видимо, удобно в час пик, но теперь вагон был полупустым.

Сначала обычные пригороды. Поля, лужайки, частные дома, промзоны, парковки, вагонное депо, заправки. Доехал до Howard, все пересаживаются на Red Line, ни на что другое там не пересесть вроде. Пересадка просто на другом краю перрона, он неширокий. Вскоре подошел поезд красной линии.

Город постепенно приближался, появились уже распространенные там четырехэтажные дома из темно-коричневого кирпича, магазины, улицы с двухэтажными лавками и магазинами, поперечные улицы были в свежей листве. Loyola — да, у Университета Лойолы была и своя станция: вокруг — те же промзоны, складские территории, рекламные плакаты, прицепленные куда угодно. Вот: «Свежеперестроенная студия, доступно, отопление включено», то есть heat included, — и телефон, по которому звонить, чтобы арендовать. Крупные складские помещения, причем не так, что это отдельные глухие промзоны, нет: в окно тут же тычутся очередные плакаты жилья for rent — в основном предлагают студии с одной спальней. Все они, разумеется, newly renovated, как же еще.

Еще — глухие брандмауэры, причем с двух сторон здания сразу, вывеска сверху — «The Apostolic church». Постоянно предостерегающие таблички: «Danger — Keep Off Track — High Voltage». Таблички с названием станций выглядят нетипично, например: «Loyola 6550N 1200W» — что это означает? Под ней, разумеется, снова «Danger — Keep Off Track — High Voltage». Реклама «BED QUEEN SET SALE» за $349, китайский квартал внизу, всё на китайском, среди которого одинокая латиница «CHIU QUON BAKERY», автостоянки, почти первый высокий дом, белый с наружной черной пожарной лестницей этажей на десять, как у них обычно. Еще предложение: «DEBT?BANKRUPTCY / CHARTER» — и телефон.

Недостроенная, оборванная на половине эстакада, как если бы там планировалось ответвление железной дороги. Кладбище, обширное: зеленые лужайки с редкими почти бетонными с виду, но, видимо, все же каменными памятниками. Опять дома с квартирами внаем, с окнами конкретно в сторону линии, причем метрах в десяти от поезда.

У них тут сложная архитектура этих четырехэтажных домов, никак не получается описать. Все просто, но запутанно. Лестницы там снаружи, деревянные. Они идут с двух сторон на очередной этаж, точнее — на балкон-площадку, те — на каждом этаже. На следующий балкон-этаж идет одна лестница, по центру площадки, на следующем уровне опять расходится на две и так далее. Бывает и проще: просто сбоку, с площадки на площадку. При этом и вдоль этажей идут деревянные балконы-галереи, будто иногда это все-таки южный город, раз уж они так строят. Хотя вот уже конец апреля, и никакого желания пить кофе на улице не возникает. Но, говорят, летом у них и до ста доходит, по Фаренгейту.

Затем уже почти выехали из этой застройки, стадион Chicago Cubs, называется Wrigley Fields, это уже фактически центр. Стадион бейсбольный и странный даже как бейсбольный: его на две части перерезает улица. То есть за улицей торчит еще одна трибуна, они оттуда на поле смотрят.

Потом так: пару раз поезд оказывался на перроне синхронно с поездом, идущим по соседней колее (в том же направлении). Это был поезд коричневой линии, и они явно поджидали друг друга для синхронизации пассажиров. Понятно, что параллельно они едут не вечно и вот-вот разойдутся. На следующей остановке я воспользовался этой, еще действовавшей, опцией и пересел. Потому что за остановку уже посмотрел по схеме и решил, что раз уж я пока не поеду к «Дрейк-отелю», а сразу — в самый центр, то логичнее ехать по коричневой. Она как-то сразу выходила на Петлю, Loop, это меня и интересовало, я хотел попасть к небоскребу Sears Tower, теперь — Willice Tower.

Это оказался медленный поезд, очень медленный. В некоторых местах он шел со скоростью пешехода, но никто в вагоне не выражал даже минимального удивления, куда уж там неудовольствия. В окне виднелись все те же, не самые очаровательные окрестности любой железнодорожной линии. Поезд ехал примерно на уровне третьих этажей зданий.

Дома с теми же внешними лестницами и балконами на каждом уровне. Станция Fuellerton разрешила загадку цифр типа «2400N 1000W» на табличках с названием станции — цифры уменьшались, и это явно было удаление от какой-то нулевой отметки в центре. Вероятно, в футах — на запад и на север. Там еще был флажок коричневого, лилового и красного цветов: получалось, что эти линии еще совпадали. Начинался уже самый центр, и дома становились все громаднее.

Да, на станции Chicago было уже 800N 3000W, а красной полоски на табличке с названием не стало. Дальше поезд ехал фактически внутри зданий. Наконец поезд переехал мост через Чикаго-ривер и окончательно внедрился в небоскребы. Я вышел на «Вашингтон», и это была уже Loop.

Если представить ее в Москве, то это как если бы от «Библиотеки Ленина» над Новым Арбатом, прямо над улицей, была железная эстакада, по которой ездят поезда. От «Библиотеки» эстакада доходила бы до Садового кольца, сворачивала на него, шла над ним, поворачивала на Арбат и замыкала петлю у «Библиотеки». Разве что тут овал несколько шире и немного короче. Как это представить? А тут наоборот: петля есть, а представить, что ее бы не было, — невозможно. Так что и описывать вроде незачем. Вообще, Лупом называют и часть города, которая окружает петлю, но тут имеется в виду только она сама. Механическая, что ли, часть.

В общем, петля, эстакада в форме овала на уровне третьих этажей, ровно над улицами. Почти даже не овал: вытянутый по оси север — юг прямоугольник с немного закругленными для поворотов углами. По две станции на узких сторонах, две и три вдоль длинных. Они не слишком далеко друг от друга, метрах в трехстах одна от другой — как выяснится позже. Конструкция стальная, с заклепками, как и положено конструкциям позапрошлого века. Ровно над улицами, поэтому высота такая, чтобы под эстакадой могли проезжать и грузовики. (Но если кто-нибудь не соотнесется — зацепится за что-нибудь, бывает.) Даунтаун, а еще и эта штука сверху, и получается, что сама улица (проезжая часть, не тротуары) упакована в коробку. Или скрыта под крышей. С боков — небоскребы, по центру улицы — коробка, а ездят и сверху. В сумме все производит сложный звук.

По петле поезда ездят в обоих направлениях, с полдюжины разноцветных линий: они крутятся по лупу и уходят по своим, не так чтобы радиальным, но расходящимся маршрутам. Там нет одной центральной коммуникационно-пересадочной точки, пересадки рассредоточены по периметру.

Я вышел на «Вашингтон», спустился по лестнице вниз, взглянул вверх на эстакаду и все понял: да, у этого города есть точный центр, и это Loop. Где эта штука — там и центр, даже если бы эта штука была и не в центре даунтауна. Конечно, это не типичное городское устройство, но вот так тут устроено, а по-другому и быть не могло. Можно, конечно, допустить, что эта шутка и транслирует — почему бы и нет, с такой суммарной механикой — ощущение Чикаго. Великая штука.

И она вполне могла производить то самое шшщикаго, наличие которого я ощутил в первый день, когда Лупа еще не видел и даже не вполне догадывался о его существовании. Но какая разница: когда какой-то код или звук откуда-то приходит, то совершенно не обязательно видеть точку, откуда он идет. Собственно, в самой петле нет ничего этакого, в Майами такая же надземка над центром, да еще и автоматическая, без водителя. Впрочем, там всего-то один небольшой вагон, и построено не так давно, не в девятнадцатом, да и вообще, какой у Майами уж такой свой смысл.

Итак, теперь гипотеза состояла в том, что именно эстакада продуцирует городской сигнал, излучая его во все стороны, добивая даже до Эванстона. Почти из Жюль Верна: громадный металлический инструмент, который при следовании по нему поезда (а то и сам собой) создает Чикаго as is.

Чикаго же не тысячелетие существует, возраст эстакады соотносим с возрастом города, так что эта штука полтора века вполне могла производить город в нематериальной сфере. Тем более, кроме нее, ничто Чикаго так внятно не задает: какие-нибудь особенные улицы, отдельные здания-символы. Как Эмпайр-стейт или, например, статуя Свободы.

Небоскребы здесь хороши, но не являются знаковыми. Знаковой может быть разве что панорама города, skyline в целом, но откуда ее увидеть? Только с озера или если отойти в него по суше как можно дальше — скажем, к планетарию Адлера. Не является skyline обиходным объектом. Но Чикаго вроде и не метафизический: нет специальной метафизики Чикаго, даже в бытовом или туристическом варианте («Париж, бульвары» и т. п.). Возможно, она и была, внутренняя американская, но мне неизвестна. Зато я ощутил Чикаго как таковой (ну, шшщикаго). Какой-то тут был средний между конкретикой и метафизикой вариант, который добавлял смысл местности способом, неизвестным в Европе. Конечно, это романтическое предположение, но ведь оно возникло после отсечения прочих вариантов объяснения наличного факта: Чикаго точно существует, но нет видимых штук, которые бы производили именно его. Кроме Лупа, только он.

Это определенно был новый икспириенс. Что в такие моменты делает интеллектуал? Он идет пить кофе, чтобы перевести возникший умственный сдвиг в рассуждения по его поводу. В Чикаго — в отличие от Нью-Йорка — это можно делать в «Старбаксе», у них там действительно кофе, а не нью-йоркское нечто. Есть и интернет, так что я выяснил, что нахожусь тут: 200 West Madison Chicago, IL 60606, United States, (312) 7266620. Потому что это и есть адрес данного Starbucks.

Собственно, только там я и произвел вышеприведенное умозаключение относительно промежуточного — между материей и метафизикой — продуцирования Чикаго и, по непрерывности, перешел к литературе, поскольку workshop был уже завтра. Пора было входить в контекст, чтобы добавить в него свой. На это оставалось только сегодня.

The loop и литература

На workshop я собирался говорить о том, что в русской литературе чрезвычайно распространен условный реализм — имея в виду наррации, в которых выдуманные герои отражают действительность, а также замыслы и идеологию автора. Да, story-telling, рассказывание сочиненных историй. Конечно, такое положение дел сохраняется и сейчас, не только в рыночной литературе, но и в некотором эстетическом мейнстриме. Да, в начале ХХ века были попытки вести себя иначе. Скажем, абсурдисты-обэриуты. Но в принципе и это было сдвигом реальности в рамках story-telling.

При этом существует другой тип письма, основанный не на narratives, а на descriptions, описаниях. Да, я все это придумывал на английском и, признаться, не вполне понимаю теперь, как это точнее по-русски. Не «описательная» же литература, а именно что некая дескриптивная. Примерами были Шкловский — когда писал не критику и не о Льве Толстом, а «ZOO», и Лидия Гинзбург, которая в определенных случаях писала именно такую прозу, а не критику, эссе и исследования. Ее тексты лишь выглядели похоже. Например, «Записки блокадного человека». До определенной степени и, пожалуй, в единственной книге такую прозу сделал Леон Богданов. При том что это письмо, в общем, известно, очень давно известно: хоть Стерн, хоть Дефо — в «Дневнике чумного города», конечно, не в «Робинзоне». Причем Стерна-то Шкловский вспоминал ровно в этой связи. Хотя вроде бы как рядом могут быть Стерн и XX век? А это просто другая, дескриптивная проза, время тут не главное.

Захотелось курить. Я допил кофе, вышел из «Старбакса». Закурил и стоял, глядя, как по лупу движется поезд. Проехал; я стал смотреть просто на улицу: ездили машины, и ходили люди. Потом докурил и пошел направо, предполагая его, луп, обойти — по крайней мере с одной стороны, — и думал дальше. Да, если литература в целом воспринимается как story-telling, то тексты descriptive prose будут восприниматься как эссе, nonfiction и т. п. Но это — проза с ее отдельными законами. Другими, чем у story-telling. Конечно, это не мейнстрим, постоянный читательский запрос на такую прозу не сформировался — то ли привычки нет, то ли там требуется немного другое сознание. Находясь там, внутри, не очень-то понятно, как она представляется со стороны — да никак, наверное. Как что-то недоделанное, возможно. Тем не менее такая проза возникает, пропадает, снова появляется — даже вне строгой исторической преемственности. Некоторые литераторы как-то сами попадают в такое письмо, а потом уже узнают тех, кто работал так же. А если человек со стороны, без личного опыта, то он и не поймет, о чем все это.

Поэтому следовало развести descriptions и story-telling как принципиально разные варианты письма. Собственно, это разные литературы, только слово одно и то же. Разные дисциплины. При этом всем понятно, где находятся сочиненные истории: и автору, и читателям. Правила в этом пространстве тоже известны, они фактически нормативны. Всем ясно, чтó именно в таких текстах может происходить и как на это реагировать. Можно сообщить, что там и с кем как происходит — все ощутят детали уже по упоминанию факта («стукнули по башке» — как же не понять?) Descriptions пишутся не о том, чтó случилось, но: где мы находимся и что это за место? Вот как тут: Чикаго — это Чикаго и есть? А что такое это Чикаго и откуда взялась уверенность, что это и есть оно?

Понятно, что descriptions, дескриптивное письмо — метод, а не результат. Само по себе производство дескрипции результатом не является — в силу тривиальности такого действия. Но оно является средством уловить, что ли, to trap the sense of the unknown, un-spelled entity, which author wants to make public. Автор хочет предъявить некую часть реальности, точнее — ее неизвестную, не названную ранее часть или же сущность. Да, это не самый рациональный вариант письма. Тут полагается работать интуитивно и чувственно: коль скоро тут все unspelled & unknown.

Сам Луп в этой части был бежевым, да еще и пятнами — это о цвете эстакады, на него я раньше внимания не обратил. Впрочем, окраска участков менялась. Вероятно, время от времени его красили, но не вполне системно. Ну и да, ориентироваться в городе при наличии этой шутки — тем более учитывая ее вытянутость вдоль озера и небольшую ширину — не представляло никакого труда. А на тротуарах клумбы с цветами, незабудки и левкои, что ли, сиреневые. Да, я вспомнил: целью моего приезда на станцию «Вашингтон» был не сам луп — что я о нем знал еще недавно? Чуть ли даже не думал, что тут обычное подземное метро: в самом центре, как еще-то? Целью был Willis Tower, бывший Сирс — самый высокий небоскреб города и вроде всей Америки. Не в том дело, что он самый высокий, — он красивый. В итоге он оказался ровно в створе той улицы, которая отходит от станции «Куинси».

Willis Tower, да, красив и странен. Монолит уступами из черного стекла — практически кусок упорядоченного антрацита. По очертаниям, этими уступами и гранями отчасти похож на бомбардировщик «Стеллс», еще и того же цвета. Да, я же и по коричневой линии поехал, чтобы выйти к нему поближе, и вышел на «Вашингтон» потому, что она вроде рядом. Но не рассчитал, преувеличив размеры петли: то, что там может быть еще одна станция метро, в голову не пришло. Итак, станция «Куинси». Понятно, рассмотреть небоскреб нельзя, размеры превосходят возможность увидеть его весь сразу. Но он вообще не такой и важный в городе. Не Центр Рокфеллера в НЙ и не Эмпайр-стейт. Скорее, вариант «Крайслера»: все очень хорошо, но — в стороне и совсем не культовый, если не учитывать «Кремастер-3» Мэтью Барни. Willis был непроницаем, и представлялось, что внутри этого «Стеллса» может быть что угодно. Вот громадный черный монолит, а войдешь внутрь — там католический собор, бассейн или зверинец с жирафами. Вблизи, конечно, он не был черным, блестел, отражая все, что происходило на небе. А погода была все такой же размытой, в легкой дымке.

Еще там неизвестные флаги. В паре — американский и рядом еще такой: белое полотнище, две горизонтальные (чуть отступив от верхнего и нижнего краев) полосы голубого, этакого аргентинского цвета, а в середине — четыре алых, но не пятиконечных, как на американском флаге, а почти Вифлеемских звезды. Что это — не понял, потом-то выяснил, что это флаг Чикаголенда — Чикаго с окрестностями как административной единицы.

Вернулся на луп и вскоре обнаружил, что он совсем небольшой. По дороге попался некий Poetry Garage — парковка точно была, ну и поэзия тоже, видимо, иногда. Вскоре эстакада начала заворачивать — налево, повернул и я. Значит, это был уже край самого центра центра города. После поворота ничего не изменилось, метров триста-четыреста, и еще один поворот налево — это луп вернулся на прямую юг — север. Здесь центр делался все более историческим — имея в виду не такие уж высокие дома, сооруженные по вкусу примерно послепожарного времени (о Великом пожаре еще непременно будет). Только здесь опоры и прочие конструкции эстакады были аккуратными, темно-бордовыми. Поскольку краска здесь была свежей, то следовало предположить, что это и есть правильный цвет, который постепенно покроет всю петлю. На одной из опор имелась стандартная табличка «DO NOT FEED PIGEONS».

Было холодно, а ветер очень сильный. В створах улиц там сильно дует. Но горожане ходили легкомысленно: дамы с голыми плечами, только в майках, даже еще и в босоножках. Впрочем, с утра было солнце, и можно было подумать, что день окажется теплым. От станции «Адамс» створ улицы глядел на вход в старое здание Арт-института. Далее попался плакат, сообщающий, что впереди какие-то Utility Work, то есть ремонтные работы, да и идеи обойти весь луп у меня не было, так что я свернул направо, в сторону Миллениум-парка и Мичиган-авеню. Даунтаун был не более чем даунтуном, что тут еще может быть — подумал я несколько преждевременно: в последний день по дороге в «О’Хару» это заблуждение мне эффективно развеют.

Я шел по Мичиган-авеню и умилялся тому, как тут хорошо со стилем. И дома вокруг лупа покрашены в нетривиальные цвета, и небоскребы аккуратные и чрезвычайно изысканные. И, скажем, если черный Willis, то перед ним будет клумба с цветами и цветными шарами, а если почти такой же черный на Мичиган, то козырек над входом в его блестящую чистоту будет алого цвета. То есть он там такой и есть, большой и выпирающий из здания чуть ли не до проезжей части. А так чтó, Мичиган и Мичиган. Шел и продолжал думать о литературе.

Но на ходу лучше думается о субъективном и даже личном, хотя и это может иметь свой смысл. Что касается особенностей дескрипции. Она в общем может и не быть продуктом интеллектуального отношения к природе. Я, например, русский, но — не российский русский, из Латвии. А это разные истории, поскольку мы там не такие социальные/общинные, как российские русские. У тех-то да, общие мысли, социальная точка зрения, они неизбежно share some map of how-it-is-in-reality. Mind map, mindset у российских русских совпадают, им хорошо, им всегда есть о чем поговорить друг с другом. Они могут обсуждать свои схемы и биться за «true opinion» по поводу каждого элемента. Разумеется, поэтому они должны любить нарративы и story-telling — это, среди прочего, есть их способ улучшить свое представление о мире, уточняя (story-telling) свои карты. Конечно, это потому, что пространство, в котором они действуют и думают, общее и их в нем много. Каждая тамошняя история им сразу понятна. У них нет необходимости описывать все подряд, они все время share their lives.

А мы у себя, в Латвии, не такие социальные. Потому что нас немного. И у нас мало общих историй: сколько мы их можем произвести? Кроме того, если бы мы все же стали рассказывать какие-то свои истории, то зачем и кому? Нам это не надо, эти истории и так известны, а если для России (раз уж мы русские), то кто в России понял бы, о чем это? И наоборот: по правде, их нарративы нам вполне чужие. Понять-то можем: их представления о жизни более распространены, растиражированы; но чтобы сопереживать — вряд ли.

Да, как латвийские русские мы делим с российскими язык, крупную часть культуры, в каком-то смысле даже историю — не всю, конечно, и, разумеется, в том, что касается событий, а не их интерпретации. Но мы не используем эту их умственную карту реальности. Ни mind map, ни mindset. К тому же у нас foggy, fuzzy, unstable identification. Мы, даже при желании, не можем сразу рассказать историю, нам сначала придется описать свои обстоятельства. Разумеется, это склоняет работать именно с descriptions. Мы в быту к этому приучаемся — а иначе никто не поймет.

Это и есть самое простое пояснение разницы между прозой в варианте descriptions и нарративной. Хотя все на свете в каком-то смысле нарратив; ладно, пусть будет между descriptions и story-telling. Но русские латвийцы физиологически не одиноки, есть и другое место, где сейчас ведут себя так же, — в arts. Разумеется, этот вариант интереснее.

Светский центр

Но — ups — я оказался в точке, где мысли о литературе следовало приостановить. Впереди были мост, река, башня «Чикаго трибьюн» и небоскребы со всех сторон. В том числе и Трамп-тауэр, почти что реплика Уиллиса: с похожими уступами, но сглаженная по ребрам и не из черного, а светлого стекла. Тут река, мост, улицы — пустой пятачок, так что небоскребы обступали его со всех сторон, были все сразу и очень хороши. А перед «Чикаго трибьюн» стояла громадная Мэрилин Монро, которую уже видел накануне. Метров в десять — из того фильма, где она на решетке метро в Нью-Йорке. Тот самый светский центр города. Небольшой, да. Вообще, Монро тут не выбивалась из стиля: на мосту стояли небольшие башенки, украшенные барельефами. Один из них выпукло представлял даму, ничем не хуже Мэрилин, но в отличие от прихлопывающей юбку Монро эта гордо расправила верхнюю часть тела, а правую ногу эффектно выдвинула от бедра вперед. Судя по тому что за ее спиной группа рабочих (на барельефе) что-то долбила, дама олицетворяла собой освобожденный труд. Поверх этой группы в небе возлежала вторая дама, в раскидистой позе — в XIX веке в такой позе изображали дам на диване. Но эта возлежала в воздухе, поскольку у нее были крылья. Она трубила в длинную трубу, подтверждая и олицетворяя непременную победу свободного труда на общее благо.

Река Чикаго с моста выглядит лучше, чем в той щели, которая видна со стороны озера, с LSD (где две стены небоскребов лицом к лицу, а между ними чуть-чуть воды). Здесь у нее была и набережная, на которой имелись скверики и ларьки. Прогуливались люди с собаками. Речка не широкая, даже ýже Москвы-реки.

То место, где стоит Мэрилин, — уже по ту сторону, где Мичиган-авеню неформально называется Волшебной милей. Стоит недалеко от входа в здание «Чикаго трибьюн». Под ее платьем и от дождя укрываются (как раз начался). Ступни длиной в метр, красный лак на ногтях уже немного облупился. Она тут не навечно; это у них такое место, где время от времени ставят что-то знаковое. Года два, что ли, назад была громадная объемная репродукция картины «Американская готика» (мужчина с женщиной, лица вытянутые, у него в руках вилы, все знают). Они тут выглядели даже внушительнее, чем на оригинале, а оригинал я видел накануне, в Арт-институте. Монро вскоре тоже собирались демонтировать, повезут в Калифорнию. Чтó поставят на этом месте — еще не решили.

А небоскребы отсюда выглядят просто замечательной группой. Там же, на краю улицы возле здания газеты, памятник некому журналисту и спортивному комментатору, бронзовому за микрофоном: Jack Brickhouse, «Зал славы. Радиовещатель», годы жизни и смерти, а также — судя по всему — личный радийный слоган: HEY-HEY. Сбоку на постаменте изложены его заслуги перед городом (в особенности многолетнее комментирование игр Chicago Cubs). Сама Magnificent Mile уже была описана: улица, дорогие и всякие магазины, что тут еще добавить. Сбоку в здание «Чикаго трибьюн» вмурованы разные достопримечательные камни с подписями: «Белый дом, взято из внутренней стены во время реконструкции в 1950 году», «Из собора Святого Петра в Риме», камешки из двух камбоджийских храмов, одна небольшая маска-лицо из британского парламента, камень из Миссури — «из пещеры индейца Джо» (марктвеновского), из Пещеры мамонтов в Кентукки и даже камень из какого-то стокгольмского строения, а также — из пещеры Сивиллы.

Тюльпаны тут были алые и лиловые, ветер их мучил, но ничего — они плотные и не ломались, хотя уже наклонились параллельно грунту. Еще вывеска на стройплощадке: «Warning! Hard Hat Area! All visitors must report to construction office». Пора было пить очередной кофе, но впереди, помнится, водонапорная башня, где — если перед ней свернуть налево — начнутся полуфранцузские кварталы, а там и «Старбакс». По дороге попался «Apple-стор», небоскребы не прекращались. Наконец возникла Water Tower и еще один выдающийся небоскреб чуть левее — тоже черный, с двумя высокими антеннами.

В «Старбаксе» была очередь, да, собственно, уже и еды хотелось. Неподалеку должен быть и какой-нибудь фастфуд. Все же у них хорошо строят — не только по отдельности, но и кварталами: небоскребы, здания какой-то промежуточной высоты, немного пустоты, двухэтажные, еще промежуточные, этажей в десять. Аккуратные, друг друга не загораживают, все как-то в комплекте и по-человечески. Вот дом, новый, два корпуса, этажей в двадцать, светло-кирпичного цвета, но не розовый, по торцам стен, будто муравьи, цепляясь друг за друга, ползли наверх черные пожарные лестницы, в сумме выглядящие вертикальной грудой сухих насекомых. Ну, это лирика, но красиво строят, хорошо вписывают, ничего лишнего, цвета правильные. Фастфуд нашелся рядом. Был полупустым, ел я там что-то, не помню что, и прислушивался, как за столиком поодаль разговаривают две дамы-тетушки. Не специально подслушивал, а как-то зацепился. У них было так: «Моя главная проблема, — говорила нараспев, уже немного со старческими интонациями дама, — в том, что я всегда слушала его советы…» Вот и пойми, в чем тут дело: то ли советы были никудышными, то ли он умер, а теперь кто посоветует?

Потом стал додумывать свое: как-никак, уже немного устал, а тезисы не готовы. Было уже около двух, в четыре в гостиницу подъедет Кутик, чтобы обсудить детали воркшопа. Додумывать пошел в «Старбакс».

Словом, art как дескрипция и наоборот: в этом все дело, в моем случае. Я же не story-teller, для меня проза — это просто часть contemporary art, но не в визуальной форме, а сделанная словами (разумеется, когда я пишу другие тексты, а не этот, этот — строго в рамке: Чикаго как Чикаго, plain text, ничего больше). Но если проза трактуется как арт, то в этом случае нельзя plain изложить свои идеи — их следует представить. Это второй, более серьезный аргумент против нарративов.

А что касается Meta-school, от лица которой и как часть которой меня пригласил сюда Илья, — да, я работал с ними лет двадцать, только я не поэт. Разница есть, но мы в общем поле. Им-то лучше, конечно: поэт может сделать целый текст за счет единственной штуки, а прозаик не может. Но этот факт не затруднял взаимопонимание. Просто в такой литературе поэты производят текстами перформанс, а прозаик сначала должен сделать, что ли, инсталляцию. Вот тут возможны и нарративы, которые включаются внутрь как часть инсталляции — чтобы ее обслуживать.

Вы должны предоставить аудитории некие сущности, которые есть только в вашей голове. Следовательно, вы должны переместить читателя в пространство, где эти сущности можно предъявить — сначала, разумеется, это пространство построив. Такая инсталляция может включать в себя (должна, собственно) множество стилистических уровней, использовать разные типы языка, сводить вместе разные смыслы — всё, что вам потребуется. Читатель должен получить шанс прожить этот эпизод, его небольшую жизнь — внутри инсталляции.

Следует сделать такой инструмент для читателя, чтобы тот смог использовать описание в своем опыте. В естественной для него форме, никакой декларируемой идеологии и навязываемой наррации, вбивающей в читателя определенное отношение к предмету текста. В этом случае прозаики тоже работают с foggy, fuzzy, unknown entities. Это приключение, реальное, online experience — не topic частных чувств автора по такому-то поводу. Конечно, тогда неизбежен апофатический тип письма — так что, конечно, меташкола.

Обратно

Я допил кофе, обеспокоился тем, что батарейка в айфоне упала до 20 % — на нем я набивал свои тезисы, а их надо было еще закончить. Кутик тоже приближался во времени, следовало возвращаться. Метро тут где-то рядом, и даже, кажется, красная линия: что ли возле «Макдональдса» на углу от того фастфуда, где я ел. По красной до «Ховарда», пересесть на фиолетовую и до «Дэвиса». Но я еще погулял в окрестностях, разглядывая небоскребы, в основном — черную плоскую башню с двумя антеннами. У него поверхность интересная: перекрыта темно-серыми полосами, ну как дранка, которую делают под штукатурку. Снова вышел к водонапорной башне, обнаружил рядом с ней древний (относительно пожара) краснокирпичный дом с вывеской «Музей Университета Лойолы», прошел мимо какого-то bill payment center, подумал над тем, что такое checks cashed — обналичка чеков, что еще. Изучил нюансы действий арендоплательщика, имея в виду предложение bill payment center перекидывать через них квартплату прямо лендлорду. Сделал круг и полез в метро.

Красная линия была теперь совсем светлой и веселой — потому что солнце. Возвращаясь к радиоразговору в начале — о том, чем пахнет Чикаго, — то (если он и в самом деле пахнет как красная линия) ничем таким особенным: солнцем, свежим воздухом, вагоном — легкий запах даже не пластика, какой-то другой. Понятно, народу немного. Кто знает, как оно пахнет в час пик. Может, совокупность всех запахов вообще. Хотя вряд ли.

Сидел, ехал, поглядывал в окно, пытался понять, как все же в этих четырехэтажных домах устроены деревянные лестницы, — а дома мелькают, не рассмотришь. Вообще в основном они идут как обычные лестницы в домах: вверх, плотный поворот на следующий марш, вверх на следующую площадку. Обычно — с краю площадки. Но некоторые все же, да, идут по центру, а вот чтобы то расходились на две, то сходились вместе — это, пожалуй, могло и показаться. Но площадки-балконы есть всюду, на каждом этаже, большие, а от них еще и балконы-галереи вдоль дома по каждому этажу. Означает ли это, что в квартиры можно зайти только по галерее или внутри дома тоже есть коридор? Да, а мне еще надо понять, как на воркшопе предъявить «Счастьеловку» — эту книгу они частично перевели для своего ридера, в связи с чем меня, собственно, в Чикаго и выписали.

Примерно так: раз уж я не мейнстримовский писатель, то должен зарабатывать иными способами. Что поделать, я журналист, отчасти политический аналитик и т. п. Но однажды мне предложили колонку в интернет-проекте; шефом раздела там филолог, который предложил мне писать все, что захочу. Да, чтобы о политике — но как захочу. То есть зазвал именно как писателя, а не как политического журналиста и т. п. Но, разумеется, о политике и прочей жизни общества.

Два года я писал колонку в неделю. Разумеется, всякий раз это были нарративы на политическую тему. Потом проект закончился — этот редактор ушел, какое-то время работал с другим, но уже по инерции. И им уже хотелось чего-то другого, и мне перестало быть интересным. Все заканчивается потому что. В итоге у меня остались все эти тексты с правами на них, а некоторые были неплохи — то есть как-то существовали и после исчерпания контекста времени их написания. Вполне куски прозы, но что с ними делать? Сложить их вместе — бессмысленно, такие штуки никогда не работают. Да вместе они и прозой не будут.

Я их и засунул — не все, конечно — внутрь большого нового описания. Они там стали быть как эти вышеупомянутые рабочие, обслуживающие инсталляцию. Конечно, требовалось добавить еще какие-то нарративы, уже приватные и неполитические. Требовалась и рамка, чтобы обеспечить всему этому новый смысл. Потому что description должно быть умнее, чем случаи у него внутри, и он добавит всем им смысла — практически mind map, внедренная в отдельный артефакт.

Неизвестная, не названная Creature (так Кутик перевел Тварь из «Счастьеловки») здесь — именно description, которое хочет охватить и переустроить все эти элементы. В таком варианте текст строит себя, меняя природу локальных нарративов, — ставит над ними еще какой-то смысл, а они на него отзываются, вынуждены это делать. В каком-то смысле эта Креатура, сущность работает вариантом маковского Setup Assistant, загружая — когда надо — приложения.

Здесь же и бытовой эффект. Descriptive-вариант письма — не машинка для ложного воображения: записываемые им сущности существуют реально, просто ранее существовали в non-spelling shape. Это прагматическая машинка, она не будет формировать фантазии, этот инструмент не работает с ними. И не только в случаях, когда возле текста маячит метафизика. Например, никто же не знает, чтó именно происходит в той же политике — там явно нечеткое пространство. При этом наррации не помогут: они же умеют рассказать только о том, что уже произошло, но не о вещах, у которых еще нет карты. Здесь могут работать только дескрипции. И еще один побочный эффект: новые descriptions способны impose, навязать смысл рутинным, ежедневным нарративам. Навыки такого письма очень полезны и в нелитературной работе. Прагматически полезны, и это не только шутка.

Эти мысли закончились примерно к «Лойоле», затем поезд добрался и до «Дэвис-стрит». Потом в гостиницу приехал Илья, мы обсудили с ним воркшоп, апофатическое письмо, дескрипции, он поехал по своим делам, а я пошел покупать еду. Разумеется, участие Чикаго в этой небольшой литературной теории неоспоримо. Иначе я бы думать об этом не стал, и наоборот: теперь не могу описывать Чикаго без этой истории.

Урбана

Во вторник было по-рабочему. С утра встретились в кафе с Реджинальдом, который ведет этот семинар, что-то уточнили. Доехали до университета, он близко. Потом надо было повозиться с заполнением разных отчетных бумаг, потом семинар. Там славные люди, да. Потом Кутик показал мне кэмпус — здания в парке, вокруг искусство — средней величины скульптуры: Кальдер, Мур, Миро. Джакометти только не отыскался — ну, может, убрали на всякий случай, раз уж он сейчас подорожал. Хотя Миро стоит, а уж такой великолепный. Небольшой: золотой шар практически висит внутри дыры в черной металлической плите — неровной и нестерильной.

Жизнь как жизнь. Солнце светит, озеро блестит, апрельская листва мягко зеленеет, тюльпаны вокруг, Миро и т. п. Разошлись по своим делам — до гостиницы от университета квартала три, что ли. Вечером поужинали, выпили пиво в каком-то баре — Чикаго не Чикаго, никакой разницы. Профессия свое берет, то есть наоборот: если она участвует в ситуации, то нет разницы, где находишься.

На следующее утро начиналось следующее приключение. Надо было ехать в Урбану, тоже в университет. Тоже выступать, но там иначе: одна лекция — просто как человека из Москвы про всякую политику и т. п., а вторая — чуть позже — про онлайн-СМИ в России. По стечению обстоятельств во второй истории я оказался давно, в середине 90-х, так что получался как бы экспертом. К этим лекциям особо готовиться не надо было. Выписался с утра из гостиницы, и поехали.