Помоги проекту - поделись книгой:
Андрей Левкин
Из Чикаго
© Левкин А., 2014
© ООО «Новое литературное обозрение», 2014
Из Чикаго, Is Chicago
Название книги позаимствовано у группы «Soul Coughing». На альбоме Ruby Vroom (1994) есть трек «Is Chiсago». Мало того что удачно звучит по-русски, еще и переводится разнообразно, там в припеве: «Is Chicago / Is not Chicago». Чикаго — не Чикаго? Или: «Что, Чикаго?» Или так: «Что ли Чикаго». Или даже «Чё, Чикаго?». Это и есть верный подход к этому городу — такие вопросы. Чикаго? Это Чикаго? А что это, Чикаго? Что именно является этим Чикаго? Чем именно является это Чикаго? Что, вот именно это и есть Чикаго, а что тогда не оно?
Soul Coughing здесь взялись потому, что я решил писать о Чикаго и понадобилась зафиксированная стилистика города. Что ли тон, в котором о нем писать. Нельзя же писать о месте, его не ощущая. Ну да, там-то, в Чикаго, я его ощущал, ощущал и по возвращении, но ведь такое быстро стушуется. Поэтому логично сразу же совместить свои чувства с чем-то существующим надежно — чтобы иметь возможность восстановить все, если вдруг с чувствами произойдет сбой. Ну и вот, проглядывая все, что связано с Chicago, я услышал эту песенку, а потом стал слушать группу. Стилистка устраивала.
Они хорошая группа. Неизвестная, ну так и что. Когда я смотрел их клипы (существует немного), то читал и комментарии к ним. Был такой: «Most underrated band in history!» Конечно, групп с такой оценкой по их поводу Гугл отыщет много, но в отношении этой — все так и есть, честное слово. В комментариях был даже изумленный вопль: «NO-ONE I KNOW KNOW’S SOUL COUGHING!!!» Ну понятно: как так, что таких хороших, да никто не знает?!
А не знают, например, потому, что это уже давнее дело. Когда я прослушал оба альбома, которые обнаружились у меня в ноутбуке (в нем гигабайты недослушанного), я стал искать другие: вдруг уже что-то новое. И только тогда обнаружил, что нового быть не может. Они, оказывается, работали двадцать лет назад. Чрезвычайно неожиданно — звук на это не намекал. Стилистика была нынешней и уместной для моих целей. Да и вообще, они мне просто понравились. Хорошая группа, сухая и резкая. Наиболее популярны были в середине 90-х, имели какое-то количество фанов и в целом хорошую критику. Но так и не раскрутились. Жанр потому что плавает. Их определяли то альтернативой, то специальным джазом, то еще как-то. Видимо, неформат и оставил их в относительной неизвестности. Но речь не о том, просто Soul Coughing соответствовали моим ощущениям города — не только по названию одной песни. Их звук для Чикаго годится.
Вообще, если писать о городах, то кроме их звука есть вопросы и проще. Например, можно описывать какой-либо город через личные чувства — ну да, через них можно описать все что угодно. Потому что автор как физическое и эмоциональное лицо всегда, даже при самом запутанном сочетании этих качеств, есть нечто определенное и не слишком разнообразное. Вот он придумал, о чем будет писать, ну а раз для него главное — его чувства, то у него все получится, никуда от него город не уйдет. Если поступить так, то сложится все, что угодно: описывай собой, своими чувствами все подряд — и все сойдется, как иначе. Но смысл?
Есть другой вариант. Не придумывать героев, а поместить то, о чем хочешь написать, в какой-нибудь город. Для любой структуры, чью недопроявленную сущность хотелось бы сделать явной, всегда отыщется город, который почти как она. Конечно, это естественней, чем придумывать фиктивных идиотов-героев, которые примутся разъяснять эту недореализованную entity. Да, города — удобная штука, их можно употреблять для чего угодно. Причем их же много, каждого из них много, а в них много людей со своими мнениями, так что еще одно мнение баланса не нарушит.
Так я поступал много раз, но ведь можно хотя бы раз в жизни заняться конкретным городом, не используя его как ресурс? Что такое этот город сам по себе, без моих расчетов: как бы с ним поступить и что из него извлечь? В этой книжке все будет документально. Автор — это автор, он не будет художественно трансформироваться, он — регистратор, а не фантазер. Прямое изложение, без проецирования сторонних идей в местные реалии. Да, собственно, что еще можно сделать за десять дней? Вопрос один: писать или нет? Ну вот: писать. В Чикаго я не реализую свои представления за его счет, пишу о городе.
Чикаго для этого уместен. Во-первых, он далеко от России. Во-вторых, о нем (я выяснял, спрашивая знакомых) мало кто знает — ну, в среднем. Не Нью-Йорк или Майами. Хотя второй-третий город США по величине, и объектов с эпитетом «чикагский/ая/ое» в самых разных отраслях много. Чтó оно такое, зачем, почему? Вот именно: что is Chicago?
Вышеупомянутая песня прямо соотносится с этой темой. У них там все время «Is Chicago… Is not Chicago»… Постоянное недоумение относительно своего местонахождения — не только географического, но и вообще. Непонятно ребятам: они точно в Чикаго? Причины могут быть разными. То ли едут по хайвею и не сориентируются: уже пригороды или просто дома по дороге? То ли они в отчасти измененном состоянии сознании. Неважно; главное — сомнения относительно физической точки, где некто ты сейчас. По правде, у них-то в песне как раз сознание покосилось:
Впрочем, даже эта двусмысленная тематика вполне корреспондирует с Чикаго как таковым. Там много что будет неформатным. В Chicago Tribune можно найти множество заголовков: LSD reportedly flooding, LSD crash или даже просто собрание ссылок на сайте Featured Articles about Lsd — Page 5 — Chicago Tribune. Но LSD — лишь аббревиатура для Lake Shore Drive, магистрали, которая идет через весь город вдоль озера, Прибережное шоссе примерно. На LSD, например, Art Institute of Chicago. Музей Филда и Миллениум-парк — об этом будет дальше.
Последнее по поводу Soul Coughing. Конечно же, у меня возникло предположение, что это чикагская группа. Не только по схожему звуку, не потому, что поют про Чикаго. Хитрее — слово «Чикаго» они произносят как местные: не «чикаго», а «шшщикаго». То есть они знают город даже в фонетических нюансах. Нет, они из Нью-Йорка. Да, если бы я слушал их до того, как попал в Чикаго, то окончательно бы решил, что они в сильно измененном сознании или выёживаются, но я-то слушал их после, когда уже знал, что город так и называется: Шшщикаго.
И не то чтобы «Ч(ч!)икаго» произносят только вне США, а уж внутри-то все об этом знают. Нет, как-то по чикагскому WGN (это одна из двух чикагских станций, которые я слушаю, чтобы поддерживать язык; название второй — WBEZ, кажется, основной у них — его произносят «дабльвибиииизи», чтобы в конце вышло be easy) прошло интервью с некой дамой, которая не так давно перебралась в город откуда-то из других мест и в Чикаго прижилась. Что ли истории успешной вписки newcomers. Так вот, она рассказала, что не понимала поначалу, где оказалась: она говорит «Чикаго», но чувствует, что тут что-то не то, как-то к ней странно относятся. «Ой, а потом я сообразила, что тут же все говорят Шшщикаго, а я-то…» То есть они этот звук еще и постоянно культивируют — в данном случае имеется в виду радио.
Тогда легко понять, кто тут местный житель. Вот поет Том Уэйтс песню «Чикаго» с Bad As Me — прекрасная песня («Maybe things will be better in Chicago…»), но не местный он. Чикает. Хотя по фактуре этот клип ровно здешний (архивные съемки города, красивые — клип легко найти на YouTube), тем более имея в виду все эти блюзы, которые отсюда и пошли (маддиуотерс-хаулинвулф, хорошему человеку плохо, как обычно). Нет, один небольшой звук все уточняет: не местный. Ничего такого, просто уточнение. И даже президент Обама, спевший на какой-то чикагской вечеринке в феврале 2012-го «Свит хоум Чикаго» из культового здесь The Blues Brothers, тоже слегка чикает — что ли оторвавшись в Вашингтоне от roots. При том что время от времени (раза три в год) спит в своей кровати у себя дома по адресу S. Greenwood Ave, Chicago, IL 60615.
Ну вот, получается, что эта история все равно задаст вопросы о том, что, кто я, где я, что вокруг, что со мной, кто я вообще и проч. онтологию, неминуемую в такой умственно-чувственной цепочке. Но здесь не будет никаких трюков, которые бы извлекали из города то, что не находится в нем самом. Только прямое (plain) письмо, никаких внедрений онтологии личной. Автор — это автор, Чикаго — ровно Чикаго. Допускаются лишь обобщения на тему, что такое города вообще и чем именно является Chicago. Конечно, в таком случае я уже и не совсем я, но один раз в жизни можно поступить и так. Надо, собственно, себя иногда расшатывать туда-сюда. Да, побочный эффект появления личной онтологии может возникнуть, но здесь ничего не будет делаться для этого намеренно. А если оно само собой к концу появится — ну и ладно. Прожил же я там какое-то время.
Чикаго с воздуха
Безусловно, я-то точно знал, что попаду именно в Чикаго, поскольку летел туда на самолете. Летел в Northwestern University, куда меня вытащил великий поэт Илья Кутик (см., например: Эпос. М., 2011). Читать лекции, три. Расходы с университетом мы делили пополам: их гостинца, мои билеты. Часть моих трат компенсировалась гонорарами. Но раз уж билеты мои, то я выбирал дешевле, а самый дешевый вариант из Москвы выпал через Стокгольм, на SAS.
Собственно, это даже и неважно, что именно на SAS. В толстых самолетах, которые летают через океан, всегда есть экран, встроенный в спинку переднего кресла. Радио, кино и т. п. Маршрутная карта. Но тут были еще две опции: «камера вниз» и «камера вперед». Конечно, может, они есть на всех трансатлантических, но раньше не замечал, а не заметить за девять часов было сложно — там же все потыкаешь. Словом, реальная трансляция того, что внизу, и того, что впереди самолета.
Конечно, смотреть на это имеет смысл два раза: при взлете и при посадке. На взлете было не так интересно: дальние окрестности Стокгольма, быстро закрывшиеся облаками. Перед Чикаго тоже решил взглянуть. Опять ничего интересного, что-то зеленое со светлыми пятнами — видимо, дома. Зелень, субурбы. Возник вывод, что самолет летел не со стороны города; потом-то я понял, что он просто его уже перелетел, шел со стороны озера, неважно. Переключил камеру на вид вперед.
И там ничего особенного. Видимо, еще высоко, но в иллюминатор не посмотришь: я сидел в среднем ряду. Затем на экране среди капустных, что ли, полей стали появляться те же белые пятна в зелени — все те же пригородные дома. Затем примерно прямо по курсу возникло некое более-менее высокое здание. Прямоугольное, по мере приближения оно начинает напоминать небоскреб. Не совсем понятно, зачем ставить небоскребы в субурбах, но всякое ж на свете бывает. Там их действительно иногда втыкают на окраинах.
Летим, небоскреб увеличивается. Приближаемся, самолет как-то отчетливо и настойчиво летит прямо в него. Ну, мыслей о 9/11 тут не возникло. Все-таки: а) как-то было бы смешно и б) это SAS, в конце концов, а там глупостей не допустят. Там все чинно, стюардессами работают тетушки лет шестидесяти. Тем не менее летим ровно в небоскреб, на котором уже можно разглядеть какие-то черные вертикальные полосы — окна, наверное, сливаются в линии. Продолжаем лететь прямо в него. И вот в какой-то момент небоскреб вдруг фактически валится плашмя на спину — это оказалась взлетно-посадочная полоса, а черные линии — следы от пригоревших на ней колес многочисленных приземлившихся самолетов. Чикаго, да. Аэропорт «О’Хара», чуть ли не вообще самый большой на свете хаб, с четырнадцатью полосами, с которых и на которые каждые, что ли, четырнадцать секунд что-то взлетает или садится.
Прискорбная подготовка
Вышеприведенная история определяет и отношение автора к поездке. Я совершено к ней не готовился — имея в виду предварительное выяснение того, что такое Чикаго: как он устроен, что в нем важного и прочий туризм. Билетов и способов добраться туда, куда следует добраться, это, конечно, не касалось, но специального изучения предмета не было. Мало того, там надо будет (было, было будет) читать лекции, так что надо думать и об этом, все серьезно. Ну а поскольку лекции касались литературы, то Чикаго угодил именно в такой — профессиональный и даже теоретический — контекст. Собственно, тут уже не понять: где Чикаго, а где литература. Личные дела в варианте предварительного изучения местности были уже несущественными.
Выступать надо было на английском, так что следовало еще и привести в порядок язык — в Москве он быстро перестает быть активным. Мало того, когда улетаешь на десять дней, то на работе надо хотя бы закрыть долги, а лучше сделать что-нибудь впрок. Если меня перед отлетом и интересовало что-либо топографическое, так это устройство аэропорта «Арланда» в Стокгольме, где была пересадка. Разрыв между рейсами составлял пятнадцать часов (я же нашел дешевые билеты), а это предполагало выезд в город. То есть прежде чем заниматься Чикаго, следовало выяснить, как устроен Стокгольм и как до него добраться из «Арланды». Раньше я там почему-то не бывал. В Швеции был, а в Стокгольме — нет.
Прилетал я ближе к вечеру, что требовало сообразить и где ночевать — в городе (на железнодорожном вокзале пару часов поспать, например) или в аэропорту. Не до Чикаго. Что ж, выбрался я в Стокгольм, прошел от автобусных терминалов пешком до Слюссена через два протока и Старый город. Я рижанин, так что все в общем привычно. А Слюссен — как район — неплохой, да и вообще: чистый вечер, много воды, мост, по которому все время туда-сюда электрички — светят в сумерках огнями, отражаются в протоках; в Слюссене людей на улицах полно, веселятся — пятница. Поехал обратно в аэропорт. Там с автобусами не вполне удачно — последний уходил в 10.30, а первый в полшестого. Я и на первом бы успевал, но ни вокзал, ни автотерминалы уютно не выглядели. В аэропорту как-то всегда ночевки гуманнее. Собственно, и там мест для мягкого лежания не было, но я-то как раз и рассчитывал сидеть, изучать Чикаго, а спать уже в самолете. Увы, интернет в «Арланде» покупной, за несуразные деньги, да уже и лень стало что-либо изучать. Тем более что обнаружился угол, в котором стоял мягкий и большой, хотя и круглый диван — два человека на нем поместиться могли без вмешательства в чужую приватность. Одно место там и было свободным. Ну а утром что — выпить кофе, покурить и в самолет.
Незнание Чикаго меня волновало мало. В Америке я бывал, нравы более-менее понимаю, деньги есть, а как работает метро — то есть что-то под названием СТА, — выяснил. Что еще надо? Так что знания ограничивались тем, что на свете существовали Чикагская экономическая школа, Чикагская социологическая школа, Арт-институт, ну и все примерно. The Art Ensemble of Chicago, конечно. House music, изобретена тут в 1984-м. Еще есть озеро, размер которого оставался неизвестен, самые красивые в США небоскребы (по отзывам оказавшимся справедливыми), много ветра в любое время года, лето короткое, и в целом город не южный. Не Нью-Йорк, вот и хорошо. Сейчас — конец апреля 2012-го.
Ну, еще косвенно известные названия: «Чикаго блэк хоукс», «Чикаго булс», а также блюз в лице, например, Мадди Уотерса (что характеризовало город положительно). Собственно, весь багаж знаний. Да, еще эта песенка из заголовка и — очень смутно — что-то на тему Вивекананды, который, помнится, принес индуизм и веданту, то есть индуизм через веданту на Запад, посетив некий Конгресс мировых религий, проходивший в Чикаго. Да, чикагские гангстеры в лице Аль Капоне. Тут детали тоже неизвестны, но понятно, что если дело возле озера и все время ветер, то явно все это было связано с сухим законом в варианте борьбы с ним. Как там без виски, в самом-то деле?
Аль Капоне навязывает и визуальный стереотип: мафия, дела столетней давности. Всё, надо полагать, невысокое и тайное, городские виды в духе Виктора Гюго и Фр. Вийона. И вот это уже — культурная инерция, которая осложняет вход в контекст. Во время Аль Капоне город уже был таким, какой сейчас, практически в тех же небоскребах. Что в принципе странно: стеной стоят громадные здания, а между ними маленькие мафиози делают свои дела, в том числе перемещая запретный виски.
Вообще же Чикаго длинный и узкий. На карте он примерно как Чили. Сбоку — вода (ну тут озеро, но большое — для города это ничем не отличается от моря и даже океана), вот берег и Чили вдоль берега. Только там океан слева, а у Чикаго озеро справа (то есть с запада и востока соответственно). Причем Чикаго такой узкий, что он себя уменьшает. Смотришь карту и вычисляешь: сколько же примерно ехать на CTA от «О’Хары» до Эванстона (где находится университет, это самый север Чикаго)? Ну, наверное, час… Нет, там около двух, а если ехать от крайней южной точки до крайней северной, так и около трех. Не преувеличение.
Уже внутри
Но меня встретил Илья, и мы ехали на машине, так что деталей поездки от аэропорта на метро-электричке я в этот раз не выясню. По шоссе-то что: сначала пустоты, одноэтажные окрестности, какие-то промзоны, развязки, а потом и небоскребы. Дорога из аэропорта втыкается в город сбоку, он узкий, даунтаун не шире двадцати кварталов. У небоскребов сворачиваем налево, на север. Небоскребы длятся недолго, начинаются четырех-пятиэтажные дома, парки, развязки, затем — двух-трехэтажные районы с домами плотно друг к другу. Снова одноэтажные — это уже начинался Эванстон, северный пригород, который по своим соображениям предпочитал считаться отдельной муниципальной единицей. Райское место — как вскоре выяснится.
Я весьма городозависим, мне нравятся города. Больше, чем кино (которое почти не смотрю), чем театр, разумеется, и, несомненно, чем бóльшая часть литературы. Города лучше, плотнее, в них больше смысла, ну и просто я на них резонирую чувственно. Музыка, визуалка — это другое дело: это арт, другая субстанция. Ну и правильная литература, конечно, — правильность которой еще будет чуть-чуть определена, раз уж она стала причиной приезда, то есть — частью Чикаго.
Так вот, в других городах я бы расстроился, что вот же, новый город, а мы его проехали. В таких случаях непременно нужна какая-то его главная, основная точка, исходя из которой затем выстроится ощущение от места. Не формально главная точка, но какой-то сегмент, зона города, где надо оказаться, чтобы что-то там относительно него ощутить. Даже не «что-то», а именно этот город, и немедленно. А тут проезжаем через центр — дома всё выше, потом очень высокие, потом совсем высокие, после даунтана — в обратном порядке, но — никакого ощущения, что город остался позади. Нет, не остался, продолжается, он тут всюду, хотя и в разном виде. Мы в машине разговаривали, конечно. Но такое чувство возникло бы в любом случае и, скорее всего, — если бы возникло — даже и беседу бы изменило. Я бы расстроился, что город остается позади, сказал бы, возможно, что давай назад и немного там покрутимся. Но тогда мне это и в голову не пришло. Потому что город же всюду. Даже в той его части, которая и называет себя по-другому.
Словом, это уже Эванстон. Там все преимущественно одноэтажное с садами (центр тоже есть, в основном двух-трехэтажный, небольшой), апрель — цветы всех романтических расцветок: и снизу, и сверху, и деревья, и газоны. Озеро рядом, горизонта не видно, то есть — на горизонте ничего не видно, ровно море или океан. Гостиница — шестиэтажный краснокирпичный дом, но вход в него совершенно усадебный. Белый, с деревянными колоннами и верандой на входе, отчего этажи складывались и он будто двухэтажный. Холл тоже был историческим. Видимо, потому, что они называли себя чем-то венским, гарантируя постояльцам типичный старый европейский отель. Уровень подражания был неплох, даже картинки в холле выглядели ровно как картинки, какие бывают в венских пансионах. Графика с птичками: утки всякие, вот они уж точно аутентичны и в аутентичных рамках. Мебель тоже. Гнутые ножки с позолотой, овальные столики. То же и в номере: латунные ручки, деревянные рамы — зачем им это и как они этому научились? Впрочем, этого я так и не узнаю, да и какая разница.
Тут же и возвращение к главному вопросу этой книги, уже в конкретном, а не теоретическом отношении к его предмету: Is Chicago? Это Чикаго? Вроде бы какое же Чикаго, но — конечно, Чикаго. Любопытно: если бы дорога сюда была в обход даунтауна, то возникло бы это ощущение в данной одноэтажной — с вкраплением громадных домов пенсионных фондов для пожилых (потому что райское место) — местности? Ну что тут строить версии, как уж вышло. По факту — Чикаго. Или же я все-таки видел по дороге даунтаун, или как-то иначе, но нечто под названием Чикаго уже вошло в мой ум. Да, еще один плюс местности: тут нет пальм. Почему-то я их не люблю. В Майами однажды был небольшой ураган, сначала его все страшились, но он по дороге ослаб и в итоге всего-то повалил пару пальм. А они оказались неплотными, сырыми на изломе (я ощупал стволы). Неприятные, в общем.
Засыпая (лег рано, чтобы минимизировать джетлэг; все равно не поможет, но будет чуть легче), я думал те же мысли чуть с другого ракурса. Вот, собственно, почему такой точки нет? Если бы она была, то попадание сюда в обход нее не дало бы ощутить местность как Чикаго. Значит, ее, скорее всего, нет — по дороге не было ничего такого. Разве что какая-то реклама над развязкой со словами «Easy come. Easy go». И не Европа это по возрасту, там такие точки сами сложились за тысячу лет. Причем среда тут равномерно заполнена небольшими отдельными пригородами и частями города — общее ощущение города должно быть довольно слабым, не резким, но это не так. Значит, эта неизвестная точка весьма мощно транслирует Chicago во все его углы.
В Европе полно накопившихся за века идентификаций и значимостей, это делает города внятными. Но тут нет даже мифа, как, скажем, в Нью-Йорке или в Калифорнии в лице того и сего. Скажем, Sunny Miamy. Тут-то что на уровне устойчивых клише? Аль Капоне и чикагские банды? Капоне еще, наверное, знают за пределами США, но не банды, причем Капоне — он для всей Америки сразу. Чикагская школа экономики — who cares? Еще тут «Боинги» делают — тоже кому до этого какое дело, тем более что давно уже, наверное, перевели производство в Китай. Впрочем, вот я уже и про «боинги» вспомнил — видимо, местное знание начало проникать в меня. Конечно, оно имелось в латентной форме ранее, но тут активизировалось.
Это, значит, включается роуминг. Так бывает с языком, который по приезде в местность его бытования как-то сам включается в голове, и начинаешь говорить аутентично. С английским, да, это уже тут происходило — для этого и говорить на нем не обязательно, для включения роуминга хватит и вида вывесок. Да, здесь же еще и атомную бомбу делали — Манхэттенский проект, это было тут, в виде первого атомного реактора, в институте… ну, в каком-то институте. Еще мюзикл «Чикаго» — не видел, и вряд ли он как-то соотносится с городом. Но чем может быть та точка, которая задает город и включает этот роуминг? Не в «О’Харе» же она установлена, хотя понимание того, что ты в Чикаго, возникает даже раньше даунтауна и совершенно не слабеет в Эванстоне. В общем, городопроизводящая и идентифицирующая штука здесь есть, но она работает по неизвестным правилам. Разумеется, особняк староевропейского формата был абсолютно чикагским, не имеющим к Европе никакого отношения. Может быть, кроме столиков и уточек в рамках. Что не отменяло его уюта, комфорта, уместности и т. п.
Динозавр
Когда в Чикаго есть друзья, а еще и уикенд, то жизнь становится не вполне управляемой лично тобой. Да, в этот день я добрался до центра Чикаго, но — по их маршруту. Что, конечно, хорошо. Что бы я делал один? Доехал бы до центра, ходил бы туда-сюда. При таком устройстве города (узкий и длинный) даже карта не нужна, достаточно примерно понимать, где у него центр тяжести. Такой вариант правилен, но трудоемок и чересчур эмпиричен: пришлось бы догадываться о том, чтó это такое, на что набрел, бессмысленно пытаясь оценить важность данного объекта для местного социума. Сочинял бы на ходу доклад, записывая тезисы в телефон, впрок опасаясь последствий джетлэга. У меня он почему-то попадает на третий день. День прилета, следующий — все прекрасно. Ложишься вовремя, просыпаешься тоже не среди ночи. А на третий — упс — с утра странное состояние и психики, и всего. Я, собственно, и прилетел раньше, чтобы успеть прийти в себя, а уже потом разговаривать о сложной литературе. Не то что в Нью-Йорке, когда пришлось выступать на конференция именно на третий день и это было плохо. Ладно там хоть надо было не о литературе, а об онлайн-СМИ в России. Но если повторится, да еще со сдвигом в день? Надо бы составить тезисы заранее.
Поехал бы я в даунтаун, выяснил бы, что на метро в центр ехать час, а оно, конечно, тут не как в Европе и даже не в Нью-Йорке, в основном оно не внизу, а над землей. При этом в некоторых местах электричка будет ползти со скоростью пешехода, а в вагоне никто на это не обращает внимания, значит, почему-то так надо — да, это у них официальные медленные участки: путь изношен, а как поменять, когда надо ездить? Ну, меняют; как раз начиналась эпопея с почти полным закрытием южной ветки на полгода, чтобы привести ее в порядок, — ясно, народ волнуется. Они тут свои проблемы исследуют тщательно, все время про них говорят и пишут, так что эта история в книжке еще появится. Раз уж о городе, то и о проблемах, потому что их формат — тоже часть города.
Но когда друзья и уикенд, то индивидуальная туристическая деятельность невозможна. Подъезжают к отелю, сажают в машину, везут в центр — новой дорогой, вдоль озера. Озеро, лужайки, парки, островки небоскребов, но это еще не даунтаун, до него еще далеко. Это и есть та самая LSD, Lake Shore Drive. Затем справа вообще тайна: то ли канал, то ли какой-то водоем — очень ровный, в плотном окружении небоскребов, стена к стене, ящик. Потом вскоре налево, потому что мы едем смотреть настоящего динозавра. То есть он в музее. Скелет, конечно, но — настоящий, так мне его анонсировали.
Музей оказался возле озера, естественнонаучный. Изрядной величины вполне классицистическое строение, примерно как ГМИИ им. Пушкина, только не такое белое и колонны плоские. Широкая лестница ко входу, Музей Филда. Рядом громадный стадион непривычных очертаний: это (мне пояснили, пока курили до того, как войти к динозавру) — Soldier Fields, резиденция Chicago Bears, Национальная футбольная лига, — оттого и очертания стадиона непривычные. То есть не сегмент, как у бейсбольных, он прямоугольный в плане, но пропорции какие-то не европейские, конечно — там внутри американский футбол. Разумеется, это серьезный объект общественно-городской жизни.
Динозавр был типа T-Rex, звать — Sue. Стоит на задних ногах, метров десять, не ниже. Видно, что настоящий. Что-то есть в нем (ней) такое, что это понятно. Музей тоже приятный, и он, что ли, образовательный. Всякая история местности, в том числе доколумбовой. Среди прочего экспозиция Underground Adventure, «Мир подземелья». Там на входе нарисована линейка с предложением представить себе, что ты уменьшился в сто раз. И после этого идти между витринами, в которых — соответствуя твоему новому росту — предъявлено то, что находится в почве. Черви всякие, корни, личинки, клещи какие-то и т. п. Никаких ухищрений и новых технологий музейного дела, в эти залы уже лет сорок школьников водят, и все, наверное, жители Чикаго были тут в детстве — ну, которые в городе так и живут, а не переехали.
Вообще, предложенный сдвиг масштабов был любопытен и с точки зрения перенесения методики на время. Примерно такой же ход был бы интересен в отношениях человеческого и исторического времени. Если человеческое увеличить, то можно было бы разглядывать исторические события как всякую живность, громадные личинки и т. п., живущие в общей временнóй почве. Конечно, по такому принципу устроен любой исторический музей, но я о чем-то другом. Что ли вот именно представлять себе исторические события и периоды некими существами. Идея осталась недодуманной, все же я не вполне еще пришел в себя после перемещений, да и мой локальный чикагский ум еще не сформировался. Мне еще не хватало каких-то общих — интуитивных — представлений о местности. Пока так, воспринимающая физиология, не более того.
Поехали дальше, а для этого сначала надо направиться в сторону озера: там углубляющийся в него язык с дорогой, в торце разворот — перед чем-то с куполом, какие бывают на обсерваториях. Наверное, планетарий. Оттуда уже и открыточный вид на чикагский скайлайн. Развернулись, едем обратно, чтобы свернуть на требуемую дорогу. Там небольшая пробка, притормаживаем возле памятника кому-то на коне и с саблей в вытянутой руке. Оказывается, Костюшко. Он, хм, воевал тут в их местную гражданскую. Удивило это не только меня: некий проезжавший мимо велосипедист был явно ошарашен памятником, поскольку остановился, сел на тротуар и стал перемещаться, подпрыгивая на заднице, выискивая самый выигрышный ракурс. По другую сторону транспортного языка — водоем, куча мостков для плавредств, но там нет ни одного. Что ли не сезон, но куда они девают свои лодки на это время? Или это причалы для каяков индейцев, которые в какие-то дни приплывают с другого берега озера?
Повернули на дорогу вдоль Soldier Fields. За оградой стадиона активность, люди ездят на двухколесных — с подставкой для ног и палкой c рулем — штуках, бегают и т. п. по случаю уикенда. Стадион уже почти нависает. Разумеется, скоро такого разболтанного описания не будет, это лишь чтобы еще раз подчеркнуть общую растерянность после перелета — при виде жизни, отличающейся от привычной. То, что это Чикаго, — было ощущено уже накануне, но чтó именно это значит и что есть его главная точка, то есть главный пойнт, — все еще не совсем. Этак вот когда помрешь, то на том свете тоже какое-то время будешь вот так же озираться, еще не понимая, что и по каким правилам там происходит, вокруг чего строится. Тоже ведь сначала будет кусками, без генеральной идеи, как здесь: вода в коробке небоскребов, динозавр на задних ногах, мир под землей с мышью размером с мотоцикл, Костюшко, стадион — не сложить вместе. А это просто тебя встретили и показывают достопримечательности — при том что динозавра и сами хотели посмотреть, а раньше как-то не получалось выбраться. Никакого постепенного входа в Чикаго в варианте от общего к частному.
Комиксы
Оказалось, что на динозавра мы выбрались так, по дороге. Главная тема была другой. Чуть поодаль (я уже совместил город и карту), вдоль озера к югу (судя по движению машины) происходили комиксы. То есть, «Экспо комиксов и развлечений», которое еще и маркировалось аббревиатурой C2E2. Потом-то (когда уже летел назад) я подумал, что там — если теоретизировать — было предъявлено сознательное, полусознательное, подсознательное, бессознательное, а также и сверхсознательное многообразного американского народа.
Собственно, сначала еще не экспо, а «Маккормик», McCormick Place, громадный. Он действительно на одной линии с музеем, стадион «Chicago Bears» как раз между ними, ближе к музею, чуть сбоку, а почти все прямое пространство от музея до «Маккормика» занимает пустота, открытая парковка — для посетителей того и другого, видимо. Скайлайн города Чикаго над ней возвышается убедительно. «Маккормик» — громадный выставочный зал с несколькими уровнями. До выставки надо идти чуть ли не полкилометра по длинным и пустым коридорам, пересекая безлюдные залы. Причем они просторные, но низкие — не вполне привычная ситуация с пространством, отчего и в самом деле чувствуешь себя уменьшившимся, как в филдовском «Мире подземелья». Все это какое-то примерно из 70-х, а то и 60-х. Полы в ковролине, цвета густые, темно-синий, скажем, и, допустим, бежевый чуть в сторону оранжевого, и все — отчетливо прямоугольное. Окон нет, пятна освещения, более-менее складывающиеся в освещение общее. Идешь, идешь — ну просто Америка as is с ее бескрайними полями и пустошами.
Но это был еще не тот корпус, C2E2 — в другом, новом, в который надо перейти по переходу. Сквозь стекло маячат уже почти канонические виды чикагского даунтауна. А потом как-то — упс — и сразу очень много людей. Нет, в самом деле (учитывая доминирование пустых пространств): что могло бы объединять нацию единым ментальным образом? Да, школьная программа, Американская мечта и идея свободы. Но можно и будничнее: вот эти комиксы и их производные в многолетнем развитии героев и историй. Причем их герои в основном добрые, даже если и выглядят брутально.
Там все серьезно: помещение как ангар, стенды, авторы, герои, художники, семинары. Руководство для посетителя: «Могу ли я пронести на выставку меч?» — с развернутым ответом о том, чтó проносить можно, а чтó нельзя. Например, нельзя файеры и прочую пиротехнику или, допустим, реалистичные копии стрелкового оружия.
В буклете имелось письмо-обращение к мероприятию от губернатора штата. Губернатор тоже серьезен: про роль массовой культуры, то есть — конкретно названной поп-культуры «в самой сердцевине Америки». Без малейшей снисходительности к предмету выставки. Собственно, у меня тоже не возникло никакого высокомерия, поскольку такие вещи равны себе и даже больше — учитывая энтузиазм публики. Энтузиазм был присущ не только самим участникам за стендами или нанятым развлекаторам, но и всем вокруг. Собственно, именно посетители и задавали вопросы «можно ли пронести меч?» и т. п. И они да, принесли что можно, а также по своей инициативе переоделись в героев. Не все, но многие. При этом все они как-то ощущали, что их хотят сфотографировать, — и тут же вставали в бодрую позу и улыбались в камеру. Искренне. В общем, все при драйве. И вот же это не только тинейджеры или фрики, а вполне респектабельные и взрослые граждане. Мало того, их не смущали особенности собственных, вовсе не модельных тел — если они изображали каких-нибудь полуголых персонажей.
Губернатор между тем говорил по-государственному. В обращении он отметил и системный аспект мероприятия, имея в виду, что тут собраны и соединены комиксы, аниме, фильмы, куклы-игрушки, игры, collectibles (это всякие наборы предметов по истории — комиксу). Словом, материальная связь всего придуманного в рамках жанра или жанров, зацепляющихся друг за друга. Причем ясно, как строится линейка — в том порядке, который губернатор и привел: комикс — история, которую можно превратить в аниме или фильм; далее к фильму логично сделать кукол; можно сделать игру по мотивам, а за ней и collectible по теме.
Но, похоже, последовательность может меняться, меняя при этом и, что ли, семантическое наполнение артефакта. Скажем, хороши птицы из Angry birds — удачного размера, их можно тискать в ладонях. На них и стикер «Squeeze me!» — хотя тут уже противоречие с их игровой ролью. В этом варианте они не хотят никуда летать и целиться собой в кого-то. В этом варианте они остаются птичками из игры, но уже приятны в общении — то есть спектр производимых ими чувств расширился.
Можно было предположить, что на выставке есть и нераскрученные проекты, а продюсеры ходят и примеряются к ним. Вряд ли, проще послать заявку в рабочем режиме, но в таком общем хаосе может быть что угодно. Отношение к делу вполне серьезное — собственно, это же индустрия. В павильоне ходят герои, в рядах торгуют всем, что особо не движется, впрочем — и фильмами-сериалами на дисках. Художники сидят и рисуют (они хорошо рисуют), рядом торгуют сувенирами, примеряют одежду, еще и татуироваться можно — делают и это. Да, я же не специалист по комиксам и многие маски опознать не смог. Впрочем, часть героев могла относиться к совсем уж локальным американским историям, и их бы мало кто опознал из неместных. А для них да, общие ценности, их все знают. Бескрайнее американское пространство получило свою разметку, в том числе и лично-идентификационную. И, наверное, даже метафизическую.
Но почему эта штука так и не привилась в России, где героев комиксов должны замещать системные и несистемные политики? Были же или даже опять есть попытки делать комиксы, но безуспешные. Чапаев со Штирлицем не в счет — это было давно, а сейчас комиксы если и рисуют, то они оказываются в разделе «Изысканного креатива», и, разумеется, ни у кого не возникает желания сделать всю линейку продукта. Опять же, даже кукол Штирлица и Мюллера не делали, хотя казалось бы… Красивые collectibles бы получились: телефонный аппарат Мюллера, радиостанция радистки Кэт, макет кабинета Шелленберга. По мультфильмам да, немного было, Чебурашки всякие, но и это не сложилось в систему… Странно, при такой-то пространственной схожести государств. Приятно было бы скакать по бескрайней российской равнине с каким-нибудь милым национальным аналогом энгри бёрда за пазухой. С голубеньким, например, который вопреки своей игровой суровости уже не ледяной, а мягкий и теплый.
С «Маккормиком» была связана и мировая политика. То есть в тот момент они будут связаны через месяц. В нем должен был пройти саммит НАТО: «Встречи руководителей, министров и высокопоставленных должностных лиц пройдут в чикагском конференц-центре McCormick Place. Там же на протяжении всего саммита, 19–21 мая, будет работать международный пресс-центр» — официальная бумага. Вот такой он, Chicago, что в этом же «Маккормике» после людей-пауков, суперменов, Белоснежки с гномами, дракул и Конгресса диабетиков (это по дороге, в старом корпусе) разместят и НАТО со всеми главными президентами мира плюс пресс-центр. Значит, так тут все и устроено. Полное — как бы сказал Джон Сибрук — ноубрау (nobrow), отмена разделения всего на высокое и низкое, глобальное и локальное. Откуда вывод: это оно, ноубрау, и есть, оно тут вот такое, да и существует потому, что тут все устроено так. Разумеется, данный вывод сделан непросветленным, то есть еще не устоявшимся в Чикаго сознанием.
С НАТО у них будут еще истории: протесты антиглобалистов, жалобы горожан на то, что перекроют движение, а поезда под «Маккормиком» запретят, всякое такое. В «Чикаго трибьюн» кто-то из комментаторов даже разозлится и задаст риторический вопрос: так мы считаем себя глобальным городом или нет? Мы хотели им стать, еще когда проводили у себя Всемирную выставку, в XIX веке. Но тогда надо бы уже соответствовать и принимать как должное побочные глобальные тяготы.
Перуанцы
После «Маккормика» было какое-то количество поворотов и отрезков по зеленой местности вокруг «Маккормика», и мы оказались на Мичиган — главной улице этого города: тут не о топографии, а о том, какими участками мне предъявляли Чикаго. Погоды, к слову, не было никакой — ни жарко, ни холодно, солнца нет, но и не пасмурно. Ветра тоже особенного не было, абстрактная погода. Конечно, не южный город. Сначала справа продолжалась приозерная местность с разнообразными зелеными площадками, между которыми выскакивали такие или сякие классические здания вроде Арт-института и уже посещенного Музея Филда, а слева был даунтаун — высокие дома, за которыми еще более высокие. Туда не заезжали, разве что на перекрестках можно было посмотреть туда внутрь — да, он там, ровные улицы, блестят стеклом небоскребов.
Затем зелень закончилась, справа тоже начались небоскребы. По ходу езды Илья сообщал, что типа во-о-он в том доме слева, нет, не в этом, а в том, что чуть дальше — за тем, что с золотой нахлобучкой, когда-то арестовали Аль Капоне. Да, значит, он в самом деле орудовал во вполне цивилизованных окрестностях, а не среди всяких промзон и т. п. Далее появился небоскреб в варианте башни, уже древний, с надписью «Чикаго трибьюн», перед ним была река, неширокая. Далее начиналась часть Мичиган под кличкой Magnificent mile, Волшебно-великолепная миля, с магазинами, а справа, напротив «Чикаго трибьюн» стояла громадная Мэрилин Монро в развевающейся юбке. Ну, которую она как бы прихлопывает. Сюда я, конечно, еще доберусь позже, не из-за Монро, а потому что тут несомненная main point города — если не официальный, то социальный и, возможно, светский. Эта точка определенно была в центре, если и не центром сама по себе. «Чикаго трибьюн», как же не центр.
То есть всего-то второй, даже первый день в городе, и уже понятна его главная точка. Magnificent mile была предсказуемой, на ней торговля, отели, всякое такое. Улицы тут (и тротуары тоже) шире, чем в Нью-Йорке, то есть на Манхэттене. Повсюду цветы, особенно много тюльпанов, они желтые, белые и лиловые. Крепкие, стебли просто как шланги какие-то — судя по их виду. Magnificent mile заканчивалась Water Tower, Водонапорной башней, — это мне пояснили. По виду нечто мавританское, чуть ли не минарет. И это было все, что сохранилось в городе (тоже пояснение) после Великого пожара (о пожаре тоже еще будет). Свернули налево, там обнаружились вполне европейские кварталы. То есть имелось некоторое количество домов, которые почти образовали как бы европейский квартал. Потом началось постепенное уменьшение многоэтажного центра, двух-трех-(пока) — этажные районы, дорога на север.
Это мы возвращались в Эванстон и по дороге обедать в какой-то перуанский ресторанчик. По пути были разные места, трех-четырехэтажные дома, составлявшие «золотой квартал», потом двух-трехэтажные — местное Сохо, кварталы гейско-лесбийские, стадион Wrigley Fields (это уже бейсбол, «Чикаго кабс»). Разумеется, внутри кварталов и между магистралями было еще полно всего, так что комплекс ощущений от города вполне формировался и без даунтуна. Он, конечно, все время маячил сбоку, но прямого контакта с ним не было, и неважно. Да, еще где-то по дороге был Университет Лойолы, иезуитский — почему бы в Чикаго не быть Лойоле? Начинались уже одноэтажные разноцветные дома, а все вывески на них — разношрифтные, всё вместе — нормально. Да, еще заяц. Не здесь, в Эванстоне накануне был заяц — вероятно, они тут на правах кошек. Перебегал улицу возле отеля.
Перуанцы не были экзотикой, какие они экзотика в Чикаго. Там ее вообще нет, что угодно — это просто составная часть, по факту. С едой тоже не особо-то заморачиваются — разве что ищут, где она вкуснее и дешевле. По радио выясняют, где предпочитают есть копы или где лучшая в городе чикагская пицца (о чикагской пицце будет отдельно, она в самом деле другая). Не соотносят еду со своим статусом, словом. Могут и вообще взять картонную коробку с чем-то и поедать на улице, сидя на чем-нибудь, — вполне офисные люди. Наконец, перуанцы — ресторанчик в ряду одноэтажных домов.
Выпивку у них не подают, но ее можно приносить с собой. В некоторых плохих пафосных местах факт приноса требуют оплатить, аж $10 за бутылку (было потом и такое), а перуанцы — нет. Только в витрине плакат с перечеркнутой бутылкой, но ниже — уточнение: Chilean Pisco. Это они боролись с чилийским специалитетом, имея на уме патриотизм в целом. Региональные чувства и понты.
Ресторанчик как ресторанчик, все стены в фотографиях родины, телевизор транслирует перуанскую программу, в меню — среди прочего — история экономической эмиграции хозяина и его успеха в Чикаго с декларируемой ностальгией. («In 1974, Cesar Izquierdo left Peru to come to the United States to make a better life for his family and himself. While Cesar may have left Peru, Peru never left him, to everyone he would meet he would describe the beauty, sites, smells and foods of Peru…» — это я потом взял на его сайте.) Кувшин воды со льдом, как повсюду. Но вот маис, да — у них он, кукуруза, другой: отдельные зерна вовсе не зубчики, а как толстые листья клевера — топорщатся в стороны. Морские гады, впрочем, как морские гады, тут новостей нет. Зато произошла моя первая встреча с араком — raki. Никогда его не пил. Турецкая анисовая водка, если в нее кинуть лед — мутнеет в белое, можно составить себе нужные градусы. Для этого надо было попасть в Чикаго, разумеется.
Поскольку наутро был третий день джетлэга и, согласно прежнему опыту, ум у меня будет совсем не хорош, то в отеле я попытался привести в последовательность мысли, с которыми я сюда — то есть на workshop — ехал. В этом была объективная необходимость, и раз уж она сейчас возникла, то снова оказывается частью содержания. Не упомянуть об этом нельзя, иначе начнет провисать все остальное — логические, эстетические и даже фактические основания излагаемого.
Не так что тут будут вставляться отвлеченные рассуждения о литературе. В данном случае она являлась элементом моей действительности и, следовательно, составляющей моего личного Чикаго. Города всегда складываются в рамках личных обстоятельств, этакая навязываемая кастомизация реальности, вынужденно зауженное присвоение мира. Вот пусть оно и будет осознанным и отчетливым. С кастомом всегда приходится быть начеку: вот неизвестное место предъявляет свои признаки, и по этим признакам надо его понять в целом, а ты ему навязываешь какую-то свою рамку. Просто в привычных местах это не так заметно. Поэтому лучше объявить эту рамку.
Любая болтовня понятнее, когда ясны обстоятельства говорящего. Но любопытно, что эти, уже в какой-то степени рациональные, пояснения можно было сделать только в несколько фейковом, но все же почти европейском интерьере отеля с деревянными рамами окон и латунными шпингалетами. Примерно венский столик в номере тоже был, его пришлось сдвинуть в сторону: невзирая на то что номер для некурящих, я курил, высунувшись в окно, из которого видна типичная, под готику, бежево-серая церковь.
Вот что сегодня было главным — не «Маккормик», не комиксы, не Мэрилин Монро. Узкая щель в домах по дороге в центр, справа. В щели вода, а по ее краям двумя стенами друг напротив друга небоскребы. Чикаго-ривер, что ли? Это не эстетическое и даже не визуальное впечатление, а чистая физиология. Едешь: домики, дома, парки, кладбища, лужайки, деревья, дома и — быстрая, мгновенно промелькнувшая щель, едва внутрь не всосало. Нет, пожалуй, рамку я сегодня не нарисую.
Millennium Park
Третий день совпал с предчувствиями на его счет: джетлэг, все во мне опухло, произведя вялость и нежелание даже спать дальше. Установка на то, что он будет именно на третий день, сработать не могла: эта физиология слишком конкретна, чтобы ее помнить, она всякий раз неожиданная. И вообще, по утрам в отелях в Европе лучше, чем в Америке. Потому что бейглы против круассанов — тяжелая история, которой не помогает даже сыр «Филадельфия». Я был мрачен так, что владение собой покосилось, и на ритуальный вопрос «как дела» со стороны человека, подсевшего завтракать за мой столик, я искренне ответил, что джетлэг, прошу прощения. Впрочем, я знал, что такой ответ в данном случае допустим: они и сами в Европе на это жалуются, так что этикет соблюден. Да и надо же было объяснить мой депрессивный вид.
То ли Кутик тоже имел в виду данную физиологию (вообще-то, мог), то ли просто сложилось, но они с Надей сочинили психотерапевтическое мероприятие — повезли меня в Миллениум-парк. Сознание мое, однако, принялось восстанавливать себя уже по дороге. Все эти подробности необходимы: так все время что-то скачет в авторе описания. Это долгие, планируемые книги надо писать только на максимуме своего сознания, а иначе — следует указывать, в каком оно сейчас состоянии. Заодно оно сделается частью изложения. Потому-то я такую литературу и не люблю: она выходит длиннее, болтливее, но один-то раз в жизни можно модифицировать себя во что-нибудь задушевное, ненадолго. Нет, все же не в том дело, максимум или нет. Когда надо добраться до чего-то, что должно получиться, — как решая задачу или строя что-то, интуитивно ощутимое, — тогда да, надо быть в максимуме ума. А когда все уже само существует, как есть на свете Чикаго, — то задача другая, сознание может и так, и этак.
Так вот, Millennium Park. К моменту моего появления там я уже был почти в нормальном уме, и уточнения моего состояния прекращаются. Далее — строгая фактография. Millennium находится в той же парковой зоне между Мичиган-авеню и озером, где и «Маккормик», и Музей Филда, и Арт-институт. Но он ближе к Чикаго-ривер, и, собственно, именно от него — при движении на юг — эта парковая часть начинается. Из названия парка прямо следует, что его сделали к смене века и тысячелетия. Раньше там была практически промзона, точнее — железнодорожные дела.
На московские деньги это было бы примерно так, как если бы справа от Тверской (в данном случае Мичиган-авеню) в промежутке между Триумфальной и Белорусской располагался Казанский вокзал и заодно товарная «Москва-Рязанская». А сразу за ними начиналось бы большое озеро. Раньше там и в самом деле был вокзал Illinois Central, со всем подъездным околожелезнодорожным хозяйством.
В конце 90-х жизнь там была угрюмо-транспортной и все время ходили поезда, как и следовало из назначения местности. Угрюмая потому, что транспорт там вообще не для красоты, а чтобы ездить, совершенно не предмет роскоши. Я сделал вывод по цене: проездной на сутки (на что угодно и на сколько угодно поездок с пересадками) стоит $5 с копейками, смотрел на сайте.
Все эти бывшие рельсы и т. п. были на территории Millennium. Собственно, теперь они там же, включая Illinois Central, только под землей. Большое зеленое пространство, еще и расположенное на разных уровнях. Дорожки, ступеньки, закутки для частной жизни, пригорки, лощины и даже темные аллеи, где группы людей что-то цивилизованно пьют, скорее всего — кока-колу. Нет ощущения вымученного оазиса в центре города — как, скажем, в случае Центрального парка в NY (я не то что не люблю Нью-Йорк, но уже предпочитаю ему Чикаго; трех дней хватило, с чего бы?). Словом, в Millennium все как-то в симбиозе. И культура, и культурное пространство, и городское публичное пространство, и места для тусовок.
Чуть поодаль, на краю зелени, возле небоскребов по Мичиган была слегка блестящая и перекрученная штука — этакий уменьшенный ремейк Гуггенхайма в Бильбао. Да, в понятие парка здесь входило и то, что его окружает: небоскребы с этого края были построены системно, для производства хорошей общей конфигурации в рамках того же миллениумного проекта.
Штука типа Бильбао оказалась сценой концертной площадки. В том числе ночных концертов, там так: крупная лужайка, ее накрывает художественная металлическая сетка, крупная, что ли, даже арматура, которая содержит в себе и освещение. Место несколько в стороне от домов, причем в самом центре — не спальные кварталы. А в остальном да: трава, темные аллеи, над которыми стоят небоскребы Мичиган-авеню, цветы — опять полно тюльпанов. Белых, желтых, лиловых, фиолетовых. Особенно мощно выглядели белые, и да, в самом деле — нигде ни одной пальмы.
Еще чуть сбоку то, что официально называется Cloud Gate, а неофициально — The Bean, фасолина, потому что на нее и похожа, автор — Anish Kapoor. Фасоль метров десять в высоту, прочее — пропорционально. Сделана из чрезвычайно отполированной нержавейки, стыков не увидеть, одна-единственная непрерывная гладкая поверхность. Соответственно, отражает все, что вокруг, а поскольку она выгнутая, как и положено фасоли, то собирает на себе все окрестности. Кроме того, под нее можно зайти, там поверхности изогнуты сильнее, и визуально творится уже вообще невесть что.
The Art Institute of Chicago
Если пойти вдоль Мичиган в другой конец парка, то все оборвется трассой, через которую перекинут мост, он приведет к дверям Арт-института, к новому корпусу. Там, понятно, современное искусство. Это уже другая история, но пусть будет и она. Экспозиция там такая и сякая, частично — не постоянная, а, что ли, пакетами работ от коллекционеров, меняющимися. В основном все немного вразброд, есть Рихтер (его несколько), Уорхол и чрезвычайно приятный Ротко. Помещение само по себе удачное, и все в нем как-то складно в сравнении со старым зданием — оно там по переходу. Там примерно как в Третьяковке, разве что потолки намного ниже. Не то чтобы тяжело, хотя и тяжело, но чересчур музейно и даже тягостно, невзирая на кучу висящих там шедевров. Много чрезвычайно хороших импрессионистов и постимпрессионистов, Ван Гога больше дюжины, несколько неожиданных работ. Но почему-то давит. Это ж суметь надо: в залах импрессионисты, а в сумме — музейное такое все, музеефицированное, почти даже мумифицированное.
Или это потому, что рядом с новым корпусом. Там вечные ценности не сложены, они мелькают как-то сами по себе: easy come, easy go, но производя легкие мурашки, какие всегда бывают, когда видишь что-нибудь правильное. Да, там возникает такое романтическое ощущение. Причем даже если в старом здании прорубить окна, выкрасить стены в белый цвет и заменить рамы, то ничего не изменится. Хотя можно было бы и попробовать. Но это не так, что я классическое искусство не люблю, отчего обращаю больше внимание на помещение.
Но Cy Twombly я люблю больше. Он был в новом корпусе с несколькими удачными холстами, главное — там была небольшая (работ шесть) выставка его скульптур. Собственно, это более объекты, нежели скульптуры. Небольшие. Каждый из них — ну, если убрать отдельные торчащие штыри с какими-то еще штуками на них, — можно было бы уместить в коробку из-под ноутбука. Сделаны из кусков дерева, покрашены белой краской. Не стерильно и не ровно, с наплывами. Такую фактуру можно найти, скажем, на старых дачах в Латвии, приморских. Оконные рамы или какой-нибудь шкаф, полка. Впрочем, у него примерно то же по исходным материалам — явно брал куски дерева и железяки, которые нашлись неподалеку. Работы делались с 1948-го по 1995-й, так что потрескались уже и естественным образом.
Описать их, понятно, никак. Ну вот как? На плоском куске деревянной доски, поставленной боком на длинную сторону, поставлен другой плоский кусок, чуть короче, но сильно меньший по высоте. К этому второму прибита торчащая палка, от которой — от верха которой — ко второму куску (отрезку доски) сходит, достигая его, некая гибкая полоса. Все это белого цвета с несколькими размытыми каракулями на верхней доске.
Или так: труба, в которую вставлена труба меньшего диаметра, все покрашено белой — но неровными слоями и разной плотности — краской.
Еще: на плоском куске дерева, поставленном на бок длинной стороны, поставлен — тоже боком — другой плоский кусок ровно той же длины, но — настолько меньший по высоте, что его поперечное сечение является почти правильным квадратом. На верхнем куске еще один кусок, еще меньше по длине, ширине и толщине. На нем — еще один — уже только чуть меньший, чем предыдущий. Из него торчит не слишком толстая деревянная палка, от верхнего конца которой идут частично перепутанные веревки примерно к такой же палке, лежащей на верхнем плоском куске, вдоль него. Все покрашено белыми, разной насыщенности красками.
Или: достаточно толстый параллелепипед, на котором лежит кусок дерева, скорее эллиптический в плане; на нем стоит связка палок, сверху и снизу закрепленных между собой в пучок обмотками из ткани. Стоят примерно как пучок спаржи. Разумеется, все это покрашено белой краской, ставшей отчасти разноцветной с ходом времени, которое тут действовало по-разному в отношении разных поверхностей объекта.
Там не все обязательно прямоугольно, но как описать объекты, в которых присутствуют колеса, объемы не кодифицированной в словах формы, тем более формы случайной, а также плоские раковины, круглые бляшки и т. п.? Не все там и белое, бывают вкрапления других цветов, но тоже неярких: бордовый — тусклый, почти обесцвеченный, да еще и полустершийся, например. Бывает и что-то желтоватое, часто — в силу тех же временных причин: пожелтело или когда-то промокло, а потом высохло, слегка заржавев пятном. Словом, очень хорошо.
Джордано-пицца
Затем поехали обедать в сторону дома. Вот тут меня уже конкретно знакомили с местным специалитетом под названием «чикагская пицца», она же «Deep Dish Pizza» или «Giordano’s pizza» («Chicago Tribune writes „Giordano’s pizza is a must when in Chicago“» и т. п.) — по названию сети, которая ее делает. Не только они стряпают, но в Эванстоне была именно она. Собственно, почти за углом гостинцы, а Илья и Надя там тоже неподалеку.
Идея простая: стандартная по диаметру пицца, но — с загнутыми краями. В эту лоханку укладывается все подряд, в разных вариантах. Съедобно и питательно, края высотой сантиметров три-пять, туда много чего войдет. Готовят каждую отдельно, созревают они минут за двадцать.
Она там культовая и градообразующая. Вот же, ровно в тот момент, когда я стал расписывать этот эпизод (уже не в Чикаго, а в Москве, 19 октября 2012-го в 17.32 мск), на WGN у Brandmeier проводили опрос: о чем именно можно сказать, что это smells like Chicago, пахнет как Чикаго? Или хотя бы just like. В прямом эфире, по телефонным звонкам. Ответы были: «Skunk» (скунс, откуда в городе?), «Красная линия», «Sweet wind of Chicago» («Сладкий ветер Чикаго») — не понять, что имел в виду звонивший. Брэндмайер попросил его стать конкретнее, тот пробормотал, что sweet, да, неконкретно, но не может подобрать слово. То ли это была чувственная метафора, то ли он возле конфетной фабрики живет. Должна же там быть конфетная фабрика?
Еще были названы «river’s water» — запах воды Чикаго-ривер, понятно. «Beef and сorruption» («Just open the window!») — сложнее по привлекаемым чувствам, зато рельефно, а также запах Deep Dish Pizza, так что она в самом деле важный элемент города. В итоге студия тогда решила, что лучше всего «красная линия». Это одна из линий чикагской надземки, CTA. Про нее-то как раз сейчас и будет.
CTA
Поделиться книгой: