Помоги проекту - поделись книгой:
Парадокс истории: сторонники федерального устройства в Украине рассматривают именно раздел как путь к стабилизации. Сохранение вотчин, укладов, сложившихся правил и увеличение местечковой самостоятельности им представляется единственным выходом из внутреннего кризиса.
Нет смысла сейчас погружаться в аргументы, кому и сколько полномочий нужно, кто кого не услышал в Украине за годы независимости. Вопрос совсем другого порядка — ПОЧЕМУ, имея сбалансированное унитарное республиканское устройство, вместо общего диалога предлагается «размежевание»? Через федеральный забор легче говорить о том, о чем не говорили унитарно? Или может измениться социальный климат и взлетит уровень образованности и состоятельности людей, оказавшихся в «федеральном образовании»?
Далек от мысли, что сторонники нового статуса русского языка действительно запоем читают Пушкина и Достоевского. Хотя «Бесы» Федора Михайловича того стоят… Но вот пустота и простота рецепта, легкость, с которой сложное многонациональное население отдельного региона именуют «новым народом», наводит совсем на другую мысль.
Так ведут себя феодалы, которые в борьбе за вотчины почувствовали слабость центра и решили немного укрепить феод. Ни одна федеральная заявка в Украине (будь то донецкая, харьковская или луганская) не сопровождается взлетом политической и философской мысли, гражданским подъемом, новым социальным проектированием. Мятые листочки, попсовые аргументы, угрозы силы.
Почему же оказалось так, что еще год назад разговоры о федерализации выглядели как политическая технология и рецепт извне (российский интерес), а сегодня этот вопрос стал одним из центральных? Особенно — в восточных областях.
И снова приходится напомнить о причинах и мотивах кризиса в Украине, о трех этапах (антирежимном, пост-режимном и кризисе государственности в развернутом виде). И что самое важное, о составляющих протестных процессов — национальный вопрос (режим-общество, новая ре-консолидация), демократический (свобода, контроль, антикоррупционный протест) и социальный (справедливость, преодоление глубочайшего раскола). И если первые две составляющие очень быстро были залиты «в бронзу» теми, кто благодаря майданному движению пришел к власти, то социальный вопрос — отброшен, забыт, и снова представляется как «социальная помощь».
Восточные и южные регионы — огромный сгусток нерешенных социальных проблем. Но эгоизм победителей и отложенная повестка социальных перемен создала уникальную почву для «перевода стрелок» — от революции к реставрации, под видом разъединительного федерального процесса. «Мы у себя сами». Сами — ЧТО?
Решится вопрос взаимоотношений труда и капитала? Будут наказаны бандиты и коррупционеры? Произойдет радикальная смена региональных элит, и к власти придут лучшие?
Представляется, все наоборот. Законсервировать, зашить в местечковый лубок, договориться с местными олигархами, избрать «своих» и все это охранять теми калашами, которые уже были украдены у милиции, добровольно переданы или пришли как «гуманитарная помощь» из России. Федеральная идея — контр-революция по-украински. И у этой контр-революции есть свои лица, «народно-самоизбранные». Это их бизнес. На консервации для местных феодалов и внешних заказчиков.
Будь Англия порасторопнее, она бы в XVIII веке не проиграла Штатам…
Есть два опасных пути: продолжить утюжить танками Восток, и тем самым собрать вокруг новоявленных «федералистов» влиятельную часть населения. Тупик.
И второй — поддаться на простоту федерального предложения, признать, закрыть глаза. Тогда впереди неизбежен социальный бунт как реакция на великий обман.
Есть и третий путь, самый тяжелый. Но важный и нужный всем. В Украине, пускай даже такой растрепанной и растерянной как сейчас, унитарность — справедливее, демократичнее и позволяет быть вместе ради будущего. Новая республика новой Украины.
3. Капли росы (сосуд третий)
Откровенно говоря, не думал, что и «третий сосуд» буду наполнять грустными мыслями о войне, жизни и смерти, потерях… Заканчивая каждый набросок, думаешь: «ну вот, все, хватит об этом». Но сама жизнь, повседневность мая 2014 года, сжимает мозг и заставляет его искать новые и новые ответы.
Вообще, личный опыт постоянного диалога с собой и попытка понять, почему же при всем желании «перенастроиться», ты вновь и вновь возвращаешься к, казалось бы, уже понятому и отвеченному, подтолкнули к другому, неожиданному выводу.
Актуальность — слово вроде нечасто упротребимое, но очень точное в данном случае. Актуальный опыт, актуальное время, актуальное знание. Это когда тебе не просто «нужно», а необходимо с какой-то неимоверной жизненной силой сделать, решить, понять именно ЭТО и именно СЕЙЧАС. Я не о повседневности, конечно, а о жизненном этапе, который невозможно пройти без этого усилия ума и чувств.
Иногда человек, столкнувшись с таким состоянием и пытаясь с ним стихийно бороться, стремится объяснить это «зацикливанием». Да и его окружающие тоже так думают.
Острая актуальность необходимого — и необходимость понимания и решения (ну пусть «зацикливание») — «живет» в словах и понятиях, которые вертятся в голове назойливее мух. И это состояние может быть и лично-сокровенным, и деловым, и мировоззренческим. В повседневности, когда такая вот актуализация находит быстрое и неконфликтное решение, мы и не замечаем, как часто «циклимся». Но в моменты рубежные, изломные невольно замечаешь, как «крутишься» мыслью и чувством вокруг одной проблемы и пере-живания, в одних словах и смыслах. А от обратного, сами словесно-смысловые узоры отвечают — что же важно решить сейчас, от чего не убежать, и что на самом деле в твоей жизни АКТУАЛЬНО. Ну и уж совсем несложно «прочесть» другого, если читаешь его жизненный текст по ключевым словам-смыслам. Тут вовсе не нужны «детекторы…», это же не тайны.
В словах-смыслах — актуальность самой твоей жизни. Пере-терпеть, пере-ждать не получится. А о последствиях нерешенного или загнанного в подсознание — тут психоаналитики знают ответы получше меня.
Вот так и родился «герменевтический экзистенциализм». Важно вовремя осознать, ЧТО же отражается в тех, как кажется, зацикленных словах-смыслах, которые не покидают тебя до тех пор, пока не найдено духовное и практическое решение. И не отмахнешься, пока не поймешь и не решишь.
Мне очень не хватало этой простой и прозрачной мысли, чтобы развернуть свои собственные наблюдения и выводы. Пишу и замечаю — не о теории, и не о истории, а о происходящем, потому что война стала новой повседневностью моего непосредственного мира, в котором живу я, близкие мне люди, моя страна.
Пишу «морзянкой», понимая при этом, что посягаю таким образом на целое святилище новых символов и ликов.
У каждой войны есть предтеча, причина. На мой взгляд, причиной войны в Украине стало блокирование, купирование незавершенной демократической революции.
Гражданское революционное «майданное» движение (2013–2014) как уникальное вне-государственное и самоорганизующееся пространство действительно могло стать основой глубоких социальных преобразований.
Во-первых, потому что оно разворачивалось в условиях кризиса украинской государственности, разлагавшейся несколько лет от корпоративизма и тотальной коррупции. И именно поэтому повестка протеста — социальная, национальная и демократическая — вынуждала революционные силы не только «сменить власть» (что оставляло бы движение в пределах «переворота»), но и в будущем выстраивать новые государственные институты, возможно — конституционный строй и новое устройство страны.
Во-вторых, это движение сопровождалось активным формированием новой гражданской «элиты», которая при наличии ресурса времени могла бы стать новым субъектом(-ами) формирования и участия в государственной власти. Возможно, впервые за годы независимости гражданские активы появились и в граждански-депрессивных юго-восточных регионах, что давало шанс на общенациональный формат и масштаб перемен.
Если в 2004 году протестное движение Майдана было удовлетворено сменой власти («переворотом» в пределах существовавшего тогда режима и всего госаппарата), то в 2014 году майданное движение имело перспективу выдвижения новых лидеров и новых идеологий, отражавших бы весь спектр повестки обновления («новые левые», новые национально демократические и либеральные силы).
Но. Майданное революционное движение было остановлено и разрушено контр-революционными силами. Не стоит бояться этих сильных слов, они к месту.
Вся загадка политического договора 21 февраля 2014 года (Янукович + Яценюк, Тягнибок, Кличко и посредники из европейских стран) в том-то и состоит, что «по умолчанию» разваливающийся Старый режим и его политические враги-конкуренты пошли на соглашение с одной целью — вывести вопрос власти за пределы революционного движения, решить его в рамках «сговора элит». Феноменальный взлет Турчинова многое объясняет. Можно долго морализировать о трагедии 19–20 февраля, но сталкивание лбами, цинизм и готовность жертвовать людьми ради власти — были с обеих сторон.
По сути, против революционного движения выступили две конкурирующие силы-участницы государственного переворота: прежде всего, политические команды «Батькивщины» и «Свободы», и потерявшие власть реваншисты (корпоративная группа Януковича и часть его команды из «Партии регионов», коррумпированная бюрократия силовых структур из юго-восточных регионов).
Именно обоюдный срыв договора и последующая циничная узурпация власти перевела весь майданный процесс в русло очередного «государственного переворота» (или простой «смены правящих элит», если угодно). Советую еще раз перелистать Люттвака, стоит того.
Иначе — не было бы такого форсажа с бегством одних и такого же эгоизма и «дележа власти», цинизма и новой коррупции — со стороны Нового режима. Узурпация на крови Майдана — другого слова не подберешь. Пару смешных назначений в Кабмин — вместо гражданской палаты представителей. Партийные квоты даже в Минобороны — вместо профессионального подбора кадров. Крым в обмен на соглашение с ЕС — так выглядит преступная бездеятельность Нового Режима в отношении событий в Крыму. Более 2 миллионов сограждан просто молча «передали» в крепостное гражданство другой стране. Пугая войной с Россией. И практически НИЧЕГО не делая.
И если в 2004 году подобный «переворотный» выход из кризиса был не только приемлем для всех участников протестных событий, но даже в какой-то степени ожидаем, то в 2014-м — он стал толчком, катализатором углубления кризиса.
«Смена правящих элит» через государственный переворот возможна и минимально конфликтна при условии относительно стабильной государственности и дееспособного государственного аппарата (силовая и управленческая бюрократия, административная система). Другое дело — блокирование революционного движения и переворот в условиях кризиса самой государственности и распада (организационного, кадрового) системы государственного управления.
В итоге, возникла ситуация цугцванга:
— Старый режим, заручившись гарантиями и поддержкой российской власти (несомненно, заинтересованной в углублении кризиса государственности Украины), и будучи в эмиграции, выступил главным организатором и спонсором контрреволюционных действий в подконтрольных регионах (Крым, Харьков, Донецк, Луганск, Николаев, Одесса и др.).
— Новый режим, с целью сохранения обретенной власти, дальнейшего купирования майданного движения и защиты от сбежавшего конкурента, перевел конфликт в плоскость геополитического противостояния (поддержка западных стран, фокусировка на антиукраинских действиях российской власти, мобилизационные призывы и решения внутри страны).
— Российская власть, умело играя на противоборстве контр-революционных групп и их конфликте, наращивала пропагандистское и военно-политическое присутствие благодаря действиям Старого режима в эмиграции. Киселевская «антифашистская» пропаганда — прямая дискредитация не Турчинова и Яценюка, а самого майданного движения. Крымская аннексия — просто блестящая военно-психологическая операция с опорой на внутриукраинские силы, коррумпированную региональную власть и имитацию легитимных действий в регионе (типа — работа ВС и правительства Крыма, референдум и т. д.).
— ЕС и другие западные партнеры Украины, максимально использовав возникшее украино-российское противостояние, блокировали Россию на международной арене (санкции, политические и информационные акции и решения), тем самым стимулировав бегство капитала из РФ, выдавив РФ из глобальных клубов и коммуникаций (G8-G7), подтолкнув к форсированному сближению с Китаем. С началом открытой, почти фронтальной внутренней «молекулярной войны» в Украине (это когда внешние силы организовывают и управляют внутренним конфликтом за счет внутренних же участников и их обостренных антагонизмов) действия западных партнеров стали осторожней, а помощь была ограничена кредитной и дипломатической поддержкой, санкциями (выгода которых очевидна и для Запада), подписанием политической части соглашения с ЕС.
— Потерявший ориентиры гражданский актив майданного движения, постоянно оправдывающийся, что они «не фашисты», но одновременно — вынужденно милитаризирующийся (самооборона всех уровней), был втянут в разрастающиеся внутренние конфликты на региональном уровне, а новые лидеры — либо привлечены в госструктуры, либо — вынуждены участвовать в милитарных событиях (медийно, интеллектуально и физически — воевать).
Понимаю, что изложенное крайне схематично. И даже сухо, без эмоций и патетики. Все сказанное не исключает и нового духовного феномена — рождения «новой Украины без границ» и широкого подъема гражданской активности и самосознания. Но все это подчиняется логике развернувшегося открытого милитарного конфликта, по сути — внутренней войны.
«Все последующее проливает свет на предшествующее». Революционное Майданное движение, вернее, его энергия — начала сгорать во внутреннем конфликте. А физические территории майданов в городах превратились в скопище растерянных ветеранов баррикад и полумаргинальных приживальцев. Горожане-участники устали и растеряны. Интеллигенция, молодой медиа-класс — вновь в позиции наблюдателя. Власть — в руках политической группировки, узурпировавшей ее в феврале. Финансирование начавшихся конфликтов — из капиталов, украденных Старым режимом, и госбюджета. Ожидания действий от новоизбранного президента — насторожены, внутренне ревнивы и конкурентны, а участники Нового режима, не скрывая, продолжают милитарную логику (инициативы военного положения, призывы воевать до последнего террориста…).
Политические эксперты, а за ними и историки, еще долго будут анализировать первые загадочные два месяца — март и апрель, когда страна перевернулась. Романтика успеха обернулась трагедией братоубийственных столкновений на собственной территории. И еще раз повторюсь — все это в условиях кризиса государственности, который ведет к окончательному распаду базовых институтов (армия, безопасность, суды, административный аппарат) и замене их суррогатами в виде территориальных самооборон, народных рад и пр.
И если еще в марте многие, на время успокоившись после смены режимов, с ноткой возмущения спрашивали: «Что делать с Майданом? Зачем он?», имея в виду захламленную территорию на площади в Киеве, то в последнее время все чаще звучит угрожающее — будет следующий Майдан. И речь уже не о площади, а о новом протесте. Чувствуют ведь еще… Вот только есть риск того, что после контр-революции и неудачного разрешения восточного конфликта следующий Майдан будет не революционным, а грубо-охлократическим — социальный бунт разъяренных, обманутых и окончательно дезориентированных людей.
В этом контексте можно ли сегодня считать аннексию Крыма, кровавые события в Одессе и военные действия в Донецке и Луганске «московским сценарием»? Лишь при одном существенном уточнении — он стал возможен и реализуется благодаря и за счет борьбы Старого и Нового режимов, и фактического развала майданного движения.
Война — это прежде всего отношения в состоянии конфликта, насилия и неприятия. И в этом смысле — тоже диалог культур.
Думаете, война как диалог — крамольная мысль?
Так уж сложилось, что диалог мы воспринимаем как категорию социологическую и моральную одновременно. Это взаимообратная связь, общение с целью нового общего, или некий общий «конструктив» (говоря обыденным языком). Но ведь и война — общение. Особое. Общение, в основе которого — насилие, навязывание своей правды ценой подавления и уничтожения. Общение на поражение «иного». Оружие как демонстрация силы своей «правды», а физическое уничтожение «иного», разрушение его жилища, инфраструктуры жизни, уничтожение его близких и самой среды обитания — как ни цинично звучит — способ доказательства.
Война всегда двоична. И если в ее материальной основе — грубое стремление реализовать свою «инаковость» за счет другого (поэтому — непризнание права на иное, идиосинкразия, а в итоге — ненависть как наделение себя правом на отрицание бытия иного, эдакое безбожное «человекобожество»), то в плане духовном (простите за это слово) — стремление самоутвердиться силой с ощущением бес-силия собственной идеи. И последнее — самая большая тайна, слабость и «ахиллесова пята» агрессора, развязавшего войну. Убить физически, подчинить, захватить, потому что иной способ утверждения своей «правды» и своего бытия не убеждает.
У войны разные завершения. И далеко не всегда — полное уничтожение «иного» (замысел может быть изменен, если «иной», враг сам стал угрозой гибели агрессора). Войны ХХ века — тому свидетельство. Поэтому война может быть и жестоким путем к новому равновесию, со-жительству «иных», который достижим при условии баланса сил либо найденной альтернативы этому уничтожению. То есть, в общем — тоже специфический, жестокий путь к общему.
В самой войне как особенном состоянии отношений «вражества» много особенностей. Демонстрация технологий, форм организации, использование знаний и обмен опытом (к сожалению, уничтожение — это тоже опыт конкуренции, конкуренции за жизнь). В истории войн множество примеров, как оружие одних толкало технический прогресс других семимильными шагами (английский лук и кризис европейского рыцарства, толчок развития огнестрельного оружия или, например, высокоточное ПВО и роботизированные беспилотники).
Я не претендую на вселенские обобщения всех войн во все времена. Но вот у войн Новейшего (и нашего в том числе) времени есть одна важная особенность — они, независимо от локализации (то есть, кто с кем и где), с неизбежностью приобретают международное и даже глобальное значение.
Каждый раз, столкнувшись с очередным военным конфликтом, объединенный торговлей, дипломатией и большой политикой, мир Новейшего времени стремится «переварить» конфликт с позиций общих угроз, общей безопасности и общего будущего.
Мы сейчас так устроены, что без-умие и эгоизм любого враждующего может нести не только локальную, но и глобальную опасность. У самого захудалого милитарного образования может возникнуть возможность уничтожить объект (например, атомную станцию), и это принесет разрушения и смерть в масштабе, несопоставимом с конфликтом. Не говорю уже о других подобных примерах.
Но не только вооруженный конфликт и война находятся сейчас в фокусе и под пристальным вниманием всего мира Новейшего времени. И сам его результат важен, поскольку от того, кто окажется сильнее, зависит — будут ли появляться новые, такие же или еще более серьезные угрозы глобальному миру, или нет. В этом — и ответ на вопрос, почему «всем миром» боролись с иракским тираном или исламскими террористами. Цена жизни глобального мира слишком высока, чтобы рисковать равнодушием.
Вооруженный конфликт в Украине — это больше чем борьба за власть или контроль над территориями. И если причина конфликта — контр-революция, «воплощаемая» через вооруженное противостояние, то характер и последствия украинской трагедии приобретают новые черты и характеристики.
Во-первых, геополитический и геоэкономический контекст начавшегося вооруженного конфликта. Конфликт между Украиной и Россией на территории и с участием украинских политэкономических игроков по факту оказался игрой даже не с «нулевой суммой», а с огромным «минусом» для обеих сторон. Бегство капиталов, сокращение внешней торговли, потеря доверия внешних партнеров — лишь поверхностные последствия. Кто там теперь вспоминает расчеты о выгодах Таможенного союза или ЕС…
Но есть и другие, куда более фундаментальные сдвиги. Рост евро-пессимизма в ЕС и выборы в европарламент, в ходе которых резко укрепились позиции евроскептиков. Рост популярности идеи Евроа-тлантического сообщества и нового укрепления НАТО. «Выдавливание» России из глобальных клубов, сворачивание высокотехнологического сотрудничества и ее вынужденный форсаж сближения с Китаем. Который, кстати, не прочь мирным путем получить новое жизненное пространство в виде Востока и Севера РФ. А что будет через 10 лет… так никто ведь не отрицает стратегического партнерства США и Китая.
Украина сохраняет особые отношения с ЕС (ассоциированное членство, зона свободной торговли), но учитывая ее внутреннее положение, виток новой деиндустриализации и угроза «размягчения» государственности (или даже трансформации в «две Украины») превращает Украину в периферийную центрально-европейскую зону с маловлиятельной субъектностью. Серую зону между РФ и ЕС.
Черноморский регион теряет шанс на консолидацию как крупный субрегиональный партнер ЕС.
А Россия. Милитарист Путин оказался выгоден многим: вовне — новая страшилка для ре-консолидации Запада, ослабление совокупного модернизационного «фонда» из-за бегства капиталов и огромных затрат на ВПК и войну, внутри — Милитарный бюджет и заказы на ВПК, прикуп бюрократии, чтобы подчинялась, дорогой найм медиа-класса. Главное — вовремя остановить риски настоящей, нешуточной войны. В Кремле ведь тоже не фанатики.
Многое здесь уже достигнуто. И майские инициативы со стороны мировых лидеров (ООН, G7, США, ЕС) начать мириться — логичны, потому что мир сдвинулся. А Россия Путина, решая внутренние проблемы за счет украинской трагедии, «прощелкала» геополитическую ловушку новых трансформаций. Выдавливание Путиным «сквозь зубы» и нескрываемое раздражение после встреч в Нормандии — показательнее того, что он собственно говорил. Проиграл, казалось бы, выигрывая.
Во-вторых, цивилизационная составляющая. Я не о Европе и «цивилизационном выборе». О другом. Игра на внутренних противоречиях в украинской политике и в социуме имеет не только текущее, но и глубинное, цивилизационное измерение. Только не стоит тешить себя иллюзиями, что здесь столкнулись «русский» и «украинский» миры. Скорее, задержавшийся в трансформациях, даже замороженный советский цивилизационный уклад с его «свободой порядка», памятью ХХ века и поверхностным мультикультурализмом, столкнулся с романтико-утопическим, еще складывающимся, младоевропейским украинским укладом периода независимости.
И там, и там — сыро и догматично.
Но энергия дальнейших перемен столкнулась с инерцией консервативной стабильности, «свобода порядка» — со «свободой самоорганизации», а историческая память советской цивилизации — с такой же еще молодой памятью «украинской европейской державности». Слепой с глухим… Это стереотипы поведения, экономическая организация труда, ментальные установки, символы и герои. Поэтому Восток Украины не понял Майдан (во всяком случае, долго не понимал). А идеологи Майдана — менторски учили жизни Донбасс и Крым. Диалог без обратной связи превратился в диалог конфликтов, в итоге диалог с помощью оружия. Вооружали те, кто пытался сохранить свое, свой уклад и свою власть. Контр-революционеры, подменившие энергию перемен энергией реванша и передела.
В-третьих, интернационализация и профессионализация участников конфликта. История еще рассудит, сколько и кого было по разные стороны этой внутренней войны. Агентура Кремля, компрадорская купленная элита Киева, Крыма и Донбасса, «дикие гуси» всех мастей, с одной стороны. Агентура спецслужб США и ЕС, дипломатическая и финансовая поддержка Нового режима, консультационная и другая военная помощь, и пр. — с другой.
Возня и постоянная перегруппировка, заигрывание с бывшими врагами и прикуп олигархии, территориальный передел на вотчины и «княжества», милитаризация активистов за счет многочисленных «самооборон», «правого сектора», территориальных батальонов и пр. — это уже правящая элита внутри.
Украинская война по факту все больше напоминает героизированную испанскую гражданскую войну 1936-39 годов. Ну кому там было дело до испанских сел и крестьян. Сам Хемингуэй воевал… Только тогда мало кто замечал, что великие державы шаг за шагом «сталкивали лбами» бывший СССР и Германию — за счет маневров флотов в Средиземном море, срыва договоров и гарантий, визуализации поддержки — советской, с одной стороны, германской — с другой. В полшаге остановились. Что было дальше, напоминать не стоит — 1938, 1 сентября 1939 года… Аналогии хромают, и не в них дело. Но стоит помнить, что интернационализация — не столько в составе участников, сколько в значении. А профессионализация — это когда изначальный конфликт теряет смысл (в нашем случае — желание реванша и плата за поддержку сбежавшего Старого режима), и ход событий приобретает совсем другой смысл — каждый участник видит свой интерес и свою возможность, а потенциальные жертвы вынуждены хвататься за соломинку жизни, даже если приходится платить цену в виде новой государственности (Крым и крымчане уже, Донбасс — на распутье).
Важно не допустить превращения Донбасса в мутное озеро для «диких гусей». Потому что никакой логики в профессионализированной войне за деньги не будет. Бандитизм, террор и политический шантаж. Так уже было — в Африке, Латинской Америке. Переговоры, коридоры для выхода, давление на «скупщиков гусиных душ» — все средства хороши. А без «диких гусей» разбираться легче. И понятней.
И в-четвертых, стихийный и болезненный поиск выхода из разразившегося кризиса украинской государственности.
Последняя война за советское наследие принесла рождение «Украины без границ», новой Украины как социальной утопии будущего, и вместе с тем создала угрозу возникновения «иной Украины». «Мы украинцы, но не бандеровцы», — так иногда говорят на улице растерянные и дезориентированные жители Донецка и Луганска, пытаясь определить свое жизненное место между распоясавшимися сепаратистами в «балаклавах» и дезорганизованными, с элементами «квасного патриотизма» Вооруженными силами Украины.
Еще позавчера донетчане и луганчане настороженно и без особого энтузиазма смотрели на «народных самозванцев», «гришек отрепьевых» из ДНР и ЛНР, вчера — прятались по подвалам и со страхом ожидали вестей с очередных боев, где по обе стороны окопа — их знакомые и друзья (вперемешку с русскими и чеченцами), а сегодня — со страхом и отчаянием смотрят на горящие города, остановившиеся заводы, погибших соседей, уже невменяемых сепаратистов и нацгвардейцев.
Знаете, что может быть завтра, если не сможем обеспечить новый национальный и социальный мир? Без продуктов, лекарств, средств к существованию, потеряв родных и веру, они начнут выгонять и бородатых «балаклавщиков», и нацгвардейцев, поддержат настоящих своих и действительно почувствуют себя «другими украинцами».
Грубо, но — корейский вариант по-украински. Две Украины.
Со своей правдой и болью, потерями и надеждами. Это если у нас не хватит ума наш затянувшийся безответный диалог «разных», приведший к войне, перевести в диалог мира, отказавшись от культуры противопоставления и самоутверждения разностей в культуру мира. И уже сегодня прийти на помощь — словом и продуктами, временным жильем и отдыхом от войны для детей, матерей и стариков.
Важное замечание: Донбасс, в случае отрыва, как «другая Украина», с неизбежностью переживет и социальную революцию. Демократические, гражданские и символические компенсаторы большого «украинского проекта» перестанут работать, а вот оголенный нерв социальной несправедливости, помноженный на последствия вооруженной борьбы, разрухи, нищеты — катализируют протест.
Вот так купированная «социальная составляющая» украинского революционного протеста 2013–2014 годов может спружинить в случае раскола страны. Видимо, не зря донецкая олигархия бросила свою «степь донецкую» — кто в Москву, кто в Киев, кто в Днепропетровск… Политический реванш мутирует в месть, а ее жертвы — уже не враги, а свои же.
Об этом должны знать и помнить восточноукраинские гуманитарные и бизнес-элиты, об этом стоит задуматься и всем тем, кто верит в простые спасительные рецепты, начинающиеся с «выживем сами».
Вирус легких рецептов «федерализма», новых республик и даже государственных размежеваний — это как легкие наркотики, создающие иллюзию уверенности и самоконтроля лишь на первых порах. Как бытовой алкоголизм, успокаивающий своей кажущейся временностью и беспечностью. И только потери близких, деградация и новые, до этих пор неизвестные проблемы — рухнувшего привычного мира, работы, жизненной устойчивости — заставляют «трезво» — то есть без упрощений, «сложно» решать накопившееся. Шахтеры и металлурги, пережившие не одну аварию и потерю друзей в забое и в цеху, знают всю тяжесть возвращения, восстановления и новой уверенности.
Государственность — это прежде всего организованный мир страны, а уже потом — институты власти, бюджеты и армии. И на Донбассе большинство — это те, кому эти простые вещи не нужно объяснять. Как ни парадоксально, именно потому, что «свобода-порядок» сможет преодолеть произвол псевдо-свободы-волюнтаризма, который почему-то террористы именовали «свободой-волей народа».
Украинская война может стать одной из самых серьезных по значению социальных трагедий начавшегося ХХІ века.
А может — уникальным уроком нового объединения, через войну, ради будущего. Нужно только в качестве партнера и со-отечественника (слово-то какое!) по будущему прежде всего избрать друг друга.
И возвращаясь к цитате о войне образованных с необразованными. Гражданская война в глобальном мире — удел слабых и незнающих. Выход из войны, и тем более ее недопущение — удел сильных. Потому что любая война в этом мире стала по определению глобальной, независимо от локации. И воюющий становится частью чужой стратегии сильного, использующего слабость войны для реализации и укрепления своей версии «мира».
Странное слово. С началом вооруженных столкновений и бандитского разбоя под прикрытием сепаратистских идей на Донбассе это слово все чаще используется как фиксация факта новых смертей. Как правило, среди военных. И есть в этом что-то механическое, «деревянное». Словно арба движется по проселочной дороге, и с нее на выбоинах падают вещи… Нужные, но какие-то «невозвратные», — словно арба не может остановиться, или некому подобрать, или нет уже такой возможности найти.
Потери, утраты. А ведь в повседневной жизни мы, произнося эти слова, подразумеваем и чувствуем совсем другое. И когда навсегда уходит в мир иной близкий человек или друг, и когда в жизни происходят повороты.
Потеря — не механическое, а все же духовное понятие-ощущение. Это все одно-временно. Понял-ощутил. И сознание, и тактильность. «Нет больше рядом». Наверное, потому что прежде всего чувствуешь изменение своего мира, в котором вдруг возникла духовная «:дыра», пустота, незаполнимая брешь. И она ничем не «заливается» и не цементируется. Все, что можно сделать, — поджать душу на этот вдруг пропавший объем потери.
На треть, на половину, до точки. Которая вдруг возникает где-то в области сердца, как укол, который не проходит.
Чем заменить потерю? Функцией? Похожестью? Подобием? «Единицей»? Такое может быть. В тоталитарном обществе — если об обществе. Или если человек так и не научился никого видеть, кроме себя, и привык к «заменам».
… В ходе одного ТВ-эфира один из участников, сумбурно и эмоционально рассказывая о событиях на Донбассе, очень ярко и прочувствованно говорил о трагедии дончан и луганчан, которые живут под обстрелом, терпят унижение и тиранию пришлых террористов. А террористы — «чечены», «кубанцы», «беспредельщики». Забывая при этом, что рядом еще и соотечественники, может быть — знакомые, даже одноклассники, и даже — близкие люди. В общем, справедливо-анонимно. По-человечески он прав. Те, кто поднял оружие на невинного, беззащитного, — не имеет права на Человеческое имя. И вместе с тем. Эти «чечены» и «кубанцы», «террористы», наверное, в своих мирах — чьи-то друзья, родные. Возможно, кормильцы или опора. А возможно, даже герои в своих мирах. И тем более, когда речь идет о вчерашних «своих» — знакомых, одноклассниках, соседях. Которых в этом водовороте намного больше, чем пришлых. Но, переступив границу, все это исчезло. Вообще, переступить границу — далеко не всегда означает простую смену пространств, иногда — это начало разрушения мира, и безвозвратное.
Их втянули или они сами сделали выбор — трудно понять. Но они, даже не задумываясь, превратили свою жизнь и жизнь сотен людей рядом в «единицы потерь».
Каждый рожденный — это уникальный мир, по-своему неповторимый. И каждый рожденный получает возможность создавать целые миры-галактики — в близком кругу родных и друзей, в дальнем кругу страны и даже мира. Или может сжать себя до размера пули — и рушить галактики, уничтожать миры, создавая невосполнимые «дыры» в душах десятков и сотен людей. Вот этот выбор — создавать или уничтожать — есть у каждого. Выскажу крамольную мысль — и даже у разрушителя все еще остается шанс вернуться к созиданию. Альтернатива одна — разрушать до собственной гибели, так и оставшись размером с пулю.
Поджатые души, сжимающиеся пустоты потерь стали обыденностью, с которой не хочется и невозможно мириться. Потери как статистика разрушают страну и каждого. Сначала — незаметно. И лишь потом — разрушительно больно, и безвозвратно. Кроме физических потерь смертей, возникают все чаще и новые — близкие становятся далекими, друзья — недругами, соседи — случайными прохожими за забором.
Поделиться книгой: