— Почему? Разве в Англии нет вертолётов?

— Доктор считает, что у нас легче найти психопата, чем вертолёт, — с иронической улыбкой сообщил Грегори.

— Простите, но для разговоров подобного рода мне жалко времени.

Сисс вынул из портфеля толстую рукопись и начал просматривать её, время от времени делая пометки.

— Джентльмены! — произнёс Шеппард, и все замолчали. — Не исключена возможность, что преступник выскользнул из оцепления. Коллега Грегори, рекомендую учитывать это и на будущее. Что касается вертолёта… оставим его напоследок… как крайний выход.

— А также и всякую падаль, — добавил Соренсен. Сисс не отзывался, делая вид, что занят рукописью.

— Поиски тел надо продолжать. Акцию эту следует планировать с максимальным размахом, включив в неё и контроль портов. Деликатный досмотр судов, особенно малотоннажных, я думаю, не будет излишним. Может, кто-нибудь хочет что-то добавить? Высказать какую-нибудь гипотезу? Мысль? Можно смелую, даже очень смелую.

— Мне кажется, нельзя… — одновременно произнесли Грегори и Фаркар. Взглянули друг на друга и замолчали.

— Слушаю.

Но ни тот, ни другой не продолжили. Зазвонил телефон. Инспектор отключил его и обвёл присутствующих взглядом. Сизое облако табачного дыма плавало под лампой. Какое-то время все молчали.

— Ну, в таком случае позвольте мне, — сказал Сисс. Он аккуратно сложил рукопись и спрятал её в портфель. — Я использовал постоянную распространения явления, чтобы предсказать, как оно будет развиваться дальше.

С этими словами он встал и красным карандашом заштриховал на карте пояс, включающий часть графств Суссекс и Кент.

— Если следующий случай произойдёт до конца будущей недели, то местом действия будет сектор, ограниченный с севера предместьями Уэст-Уикома, Кройдона и Сербитона, с запада — Хоршемом, с юга — побережьем Канала, а с востока — Ашфордом.

— Слишком большая территория, — с сомнением пробормотал Фаркар.

— Да, но из неё надо исключить весь внутренний круг, в котором всё это уже происходило. Для явления характерно стремление к внешней экспансии, так что заняться придётся поясом шириной порядка двадцати миль. На этой территории находятся восемнадцать больниц и около ста шестидесяти маленьких кладбищ. Это всё.

— И вы… вы уверены, что это произойдёт? — выдохнул Соренсен.

— Нет, — после несколько затянувшейся паузы ответил Сисс. — Не уверен. Но если это не произойдёт, о, если это не произойдёт…

С учёным творилось что-то странное, все недоумённо уставились на него, потому что он весь трясся. И вдруг у него сорвался голос, совсем как у четырнадцатилетнего мальчишки. Сисс прыснул смехом. Да, да, он смеялся, он хохотал, не обращая внимания на ледяное молчание, с которым было принято его бурное веселье.

Потом подхватил портфель, склонил голову в небрежном поклоне и, всё ещё трясясь от смеха, стремительно, какими-то неестественно большими шагами вышел из кабинета.

2

Сильный ветер разорвал тучи, и над домами загорелся желтоватый закат. Электрический свет стал бледнее. Снег на тротуарах и мостовых почернел, расплывался лужами. Грегори шёл, спрятав руки в карманы пальто, не глядя на прохожих. У перекрёстка он несколько секунд стоял, неуверенно переступая с ноги на ногу; промозглая, зябкая сырость пробирала до костей. Мысленно выругав себя за нерешительность, повернул направо.

Совещание закончилось почти сразу же после ухода Сисса — так ничего и не дав. Шеппард даже не сказал, кто будет вести следствие дальше.

Грегори совсем не знал главного инспектора, да и видел его не то в пятый, не то в шестой раз. Конечно, ему известны были способы, как обратить на себя внимание начальства, но за свою недолгую карьеру детектива он ни разу ими не воспользовался. А сейчас жалел, что у него такой маленький чин: это существенно уменьшало шансы на получение дела.

Прощаясь, Шеппард спросил у Грегори, что он собирается делать дальше. Грегори ответил, что не знает. Это было честно, но подобная честность, как известно, начальством не ценится. А вдруг Шеппард воспримет его слова как проявление ограниченности или легкомысленного отношения к службе?

А чего небось не наговорил за его спиной главному инспектору Фаркар. Этот тип уж явно постарался представить его в самом чёрном свете. Грегори попробовал убедить себя, что такой отзыв только льстит ему, ибо мнение Фаркара — чего оно стоит?

Затем мысли Грегори перешли к Сиссу. Да, это человек явно незаурядный. Грегори кое-что о нём слышал.

Во время войны доктор работал в оперативном отделе генерального штаба, и вроде бы там на его счету были кое-какие достижения. Но через год после войны он с треском оттуда вылетел. Кажется, повздорил с кем-то из шишек, чуть ли не с маршалом Александером [1]. И вообще он был знаменит тем, что восстанавливал против себя всех, с кем сталкивался. Говорили, что это желчный, злобный человек, лишённый и тени такта, да к тому же ещё наделённый даром совершенно по-детски выкладывать людям всё, что он о них думает.

Грегори отлично понимал, почему Сисс возбуждает неприязнь. Он прекрасно помнил замешательство, какое охватило его во время доклада, когда он ничего не мог противопоставить железной логике учёного. Но в то же время он испытывал почтение к мощному интеллекту этого человека, похожего на птицу с крохотной головкой. «Надо будет им заняться», — завершил Грегори свои размышления, не уточняя, впрочем, в чём же будет выражаться это «заняться».

Загорались витрины, день быстро угасал. Улочка стала совсем узкой; это был сохранившийся в неприкосновенности, видимо, ещё со времён средневековья уголок старого города с потемневшими уродливыми домами, в которых сверкали неестественно огромные, насквозь просвечивающие стеклянные коробки новых магазинов.

Чтобы сократить путь, Грегори вошёл в пассаж. У входа намело небольшой сугроб, и ему показалось странным, что снег не затоптан. Женщина в красной шляпке рассматривала безжизненно улыбающиеся манекены, наряженные в бальные платья. Чуть дальше пассаж плавно заворачивал; сухой бетон был расчерчен фиолетовыми и белыми квадратами света, падающего из витрин.

Грегори шёл медленно, не глядя по сторонам. Он вспомнил смех Сисса и старался понять, чем же он был вызван. Хотелось восстановить в памяти его звучание, почему-то это казалось чрезвычайно важным. Сисс, вопреки создающемуся впечатлению, не любитель дешёвых эффектов, зато самомнения у него хоть отбавляй, и смеялся он, если можно так выразиться, только для себя, над чем-то, что известно ему одному.

Из глубины пустого пассажа навстречу Грегори шёл человек. Высокий, худой, он шёл и покачивал головой так, словно разговаривал сам с собою. Грегори был слишком занят своими мыслями, чтобы наблюдать за встречным, но тем не менее держал его в поле зрения. Они неуклонно сближались. В этой части пассажа было темно: в трёх магазинах окна погашены, стёкла четвёртого забелены извёсткой — ремонт, и только там, откуда шёл одинокий прохожий, светились несколько больших витрин.

Грегори поднял голову. Встречный сбавил темп; он шёл на сближение, но заметно медленней. Наконец оба они остановились на расстоянии нескольких шагов. Грегори всё ещё думал о своём и, хотя смотрел на встречного, лица его не видел. Он сделал шаг вперёд, тот тоже продвинулся на шаг.

«Что ему нужно?» — подумал Грегори. Они стояли и исподлобья рассматривали друг друга. У встречного были широкое лицо, черт в темноте не разобрать, шляпа как-то слишком надвинута на лоб, кургузое пальто небрежно стянуто кушаком, конец кушака обёрнут вокруг пряжки. С пряжкой явно было что-то не в порядке, но у Грегори своих дел было выше головы, чтобы ещё задумываться и над этим. Он двинулся вперёд, стараясь обойти встречного, но тот заступил ему дорогу.

— А ну давай… — гневно начал Грегори и умолк. Встречный — это был он сам. Он стоял перед огромным зеркалом, перегораживающим пассаж. По ошибке вошёл в тупик.

С минуту он рассматривал своё отражение с таким чувством, словно глядел на постороннего. Смуглое лицо, выражение не очень умное, волевая челюсть — как порой казалось ему. А возможно, это вовсе не признак воли, а упрямства, ослиного упрямства — и так он иногда думал.

— Ну, налюбовался? — пробормотал он, резко повернулся и направился к выходу. У него было такое чувство, словно его оставили в дураках.

Пройдя несколько шагов, он всё-таки не удержался и оглянулся. «Встречный» тоже остановился — где-то там, далеко, между двумя рядами пустых освещённых магазинов, — и почти сразу же двинулся дальше, в глубь пассажа, уходя по каким-то своим зеркальным делам. Поправив со злостью кушак и сдвинув шляпу со лба, Грегори вышел на улицу.

Следующий пассаж привёл его прямо к «Европе». Швейцар распахнул стеклянную дверь. Грегори прошёл мимо столиков к фиолетовым огням бара. Благодаря своему росту Грегори не пришлось вставать на цыпочки, чтобы взгромоздиться на трёхногий табурет.

— «Белая лошадь»? — спросил бармен. Грегори кивнул.

Бутылка зазвенела, словно в ней был скрыт маленький колокольчик. Грегори сделал глоток и снова убедился, что «Белая лошадь» чересчур крепка, отдаёт сивухой и дерёт в горле. Он терпеть не мог этот сорт виски. Но так получилось, что несколько раз он бывал здесь с молодым Кинзи и они пили именно «Белую лошадь». С тех пор бармен причислил его к завсегдатаям и помнил вкусы. А встречался он здесь с Кинзи, чтобы договориться об обмене квартиры. И вообще, он предпочёл бы выпить тёплого пива, но в столь фешенебельном заведении стеснялся его заказывать.

Сейчас же он забрёл сюда просто потому, что не хотелось идти домой. Он надеялся, что за рюмкой удастся связать воедино все известные факты «серии», но не смог вспомнить ни одной фамилии, ни одной даты.

Запрокинув голову, Грегори допил остатки виски.

И вдруг вздрогнул: бармен что-то говорил ему.

— Что, что?

— Поужинать не желаете? У нас сегодня подают дичь, и время для ужина в самый раз.

— Дичь?

Он не понимал ни слова.

— Ах, ужин? — дошло наконец до него. — Нет, спасибо. Налейте ещё одну.

Бармен кивнул. Он мыл под серебристыми кранами бокалы и так гремел ими, словно собирался превратить в кучу осколков. Потом поднял багровое мясистое лицо, заговорщицки прищурил глаза и прошептал:

— Ждёте, да?

За стойкой никого, кроме Грегори, не было.

— Нет! А в чём дело? — грубо бросил Грегори, во всяком случае, грубей, чем хотел.

— Да нет, ничего, просто я думал, что вы тут по службе, — пробормотал бармен и отошёл. Кто-то осторожно тронул Грегори за плечо, он резко обернулся и не смог скрыть разочарования: сзади стоял официант.

— Прошу прощения… Лейтенант Грегори? Вас к телефону.

Грегори пробирался сквозь толпу танцующих, его толкали, и он старался идти как можно быстрее. Лампочка в телефонной кабине перегорела. Было темно, только сквозь круглое оконце падало пятно света, ежеминутно меняющего цвет.

— Грегори у телефона.

— Говорит Шеппард.

У Грегори упало сердце.

— Лейтенант, я хотел бы вас видеть.

— Хорошо, сэр. Когда вам…

— Я предпочёл бы не откладывать. У вас есть время?

— Конечно. Я завтра…

— Нет. Если можно, сегодня. Вы свободны?

— Да, да.

— Отлично. Вы знаете мой адрес?

— Нет, но я могу…

— Уолэм, восемьдесят пять. Это в Паддингтоне. Можете приехать прямо сейчас?

— Да.

— Может, вам удобнее часика через два?

— Нет, я сейчас…

— Ну жду.

В трубке прогудел сигнал отбоя. Грегори остолбенело смотрел на телефон. Господи, откуда Шеппард узнал об этой несчастной «Европе», в которой он тешит свой грошовый снобизм? А может, он обзванивал все бары, разыскивая его? При одной мысли об этом Грегори стало жарко. Он выскочил из ресторана и помчался к автобусной остановке.

От автобуса пришлось пройти добрый кусок пешком, петляя по каким-то безлюдным улочкам. Наконец он оказался в переулке, где не было ни одного многоэтажного здания. В лужах дрожали отражения газовых фонарей. Странно, что почти в самом центре этого района сохранился такой запущенный уголок.

У восемьдесят пятого дома он удивился ещё больше. В саду за низкой оградой, вдали от соседних домов, стояло массивное здание, совершенно тёмное, точно вымершее. И только приглядевшись, Грегори заметил слабую полоску света, пробивавшегося из крайнего окна на втором этаже.

Тяжело, со скрипом открылась калитка. Грегори шёл почти на ощупь: ограда закрывала свет уличного фонаря. Дорожка из уложенных на расстоянии каменных плит вела к входной двери. Прежде чем ступить, Грегори нащупывал их ногой. Звонка не было, вместо него из чёрной плоскости двери торчала отполированная временем ручка. Он потянул за неё, но не сильно, словно боялся наделать шума.

Ждать пришлось довольно долго. Из невидимой водосточной трубы время от времени падали капли; от перекрёстка донёсся визг шин автомобиля, тормозящего на мокром асфальте. Бесшумно отворилась дверь. На пороге стоял Шеппард.

— А, это вы! Очень хорошо. Входите.

В холле было темно. В глубине виднелась лестница, на которую падала полоска света. На втором этаже все двери были распахнуты настежь, перед ними — что-то вроде небольшой прихожей. Сверху на Грегори кто-то смотрел пустыми чёрными глазами; это оказался череп какого-то зверя, почти сливающийся со стеной, только глазницы чуть выделялись на желтоватом фоне костей.

Грегори снял пальто и вошёл в комнату. После долгой дороги в темноте глаза стали чувствительными к свету, и он даже зажмурился.

— Усаживайтесь.

В комнате царил полумрак. Абажур яркой настольной лампы был направлен на раскрытую книжку. На стенах и на потолке дрожали пятна света, отражённого разбросанными по столу бумагами. Грегори продолжал стоять. В кабинете было всего одно кресло.

— Садитесь, садитесь, — повторил главный инспектор.

Это звучало почти как приказ. Грегори нерешительно уселся. Он оказался так близко к лампе, что почти ничего не видел. На стенах смутно маячили какие-то туманные пятна, очевидно картины, под ногами вроде бы лежал мягкий ковёр. Кресло было не очень удобное, но хорошо подходило для работы за этим огромным письменным столом. Напротив стоял длинный стеллаж с книгами. В центре его поблёскивало матовое бельмо телевизора.

Шеппард подошёл к столу, вытащил из-под книг чёрный металлический портсигар и предложил Грегори сигарету. Сам тоже закурил и принялся расхаживать между дверью и окном, закрытым тяжёлыми коричневыми шторами. Молчание затягивалось, и Грегори уже устал следить за тем, как инспектор меряет шагами комнату.

— Я решил поручить это дело вам, — вдруг бросил на ходу Шеппард.

Грегори не знал, как реагировать. Он ещё чувствовал хмель и глубоко затягивался, словно надеясь, что табачный дым отрезвит его.

— Будете вести его самостоятельно, — продолжал Шеппард тоном приговора. Он всё так же расхаживал по комнате и время от времени искоса поглядывал на Грегори. — Выбрал я вас вовсе не потому, что у вас имеются какие-то особенные следственные способности. Их у вас нет. Систематичности тоже. Но это не помеха. Я остановил свой выбор на вас оттого, что это дело вас захватило. Я не ошибаюсь?

— Да, — ответил Грегори и подумал, что такой сухой, лаконичный ответ как нельзя лучше подходит к ситуации.

— У вас есть какая-нибудь своя концепция этого дела? Настолько своя, что вы не стали высказывать её на сегодняшнем совещании?

— Нет. То есть… — Грегори колебался.

— Говорите, я слушаю.

— Мои впечатления ни на чём не основаны, — с трудом выдавил из себя Грегори. — Мне кажется, что в этой истории главное — не трупы. То есть они играют какую-то роль, но дело не в них.

— А в чём?

— Вот этого-то я и не знаю.

— Правда?

Голос инспектора звучал жёстко, но Грегори уловил в нём насмешливую интонацию. Жалко, что темнота скрывает его лицо, которое Грегори иногда видел в Ярде.

— Мне думается, это дрянное дело, — вдруг выпалил Грегори, как будто беседовал с приятелем. — В нём есть что-то… что-то противоестественное. И не оттого, что оно страшно сложное. Там есть детали, которые невозможно связать, и не потому, что это физически невозможно, а потому, что тогда получится психологический нонсенс, и притом такой основательный, что дальше просто некуда.

— Да, да, — продолжая ходить, пробормотал Шеппард.