Подвижники и мученики науки

Италия в эту пору была и экономически и политически слаба. На международной арене первые места занимали Франция и Испания с Германией. Итальянским властям, и светским и духовным, приходилось опираться на одну из этих враждующих между собой сторон: либо на Францию, либо на Испанию и Германию. В Италии боролись две партии: французская и испано-германская; и эта борьба выразилась в различной ориентировке двух монашеских орденов — доминиканцев и иезуитов: доминиканцы стояли за Испанию, где они господствовали, а иезуиты — за Францию, в которой пользовались большим влиянием. Само собой разумеется, что для обеих враждующих партий очень важно было, кто восседает на папском престоле — сторонники Франции или Испании. А папой в эту пору был Урбан VIII, сторонник Франции, человек большого, государственного ума, образованный, с большой симпатией относившийся к Галилею. Так обстояли дела в злополучный для Галилея 1632 год. Сторонники испано-германской партии с доминиканцами во главе страстно хотели опозорить нежеланного папу Урбана VIII. С этой целью они попытались расправиться с Галилеем и тем самым скомпрометировать покровительствовавшего ему Урбана VIII. Началась закулисная, провокационная игра.

Сторонникам испанской партии без ведома папы (но якобы с его согласия) удалось каким-то хитроумным путем получить разрешение на напечатание книги Галилея. Книга появилась в свет и, отчасти благодаря стараниям самого Галилея, проникла не только в города Италии, но и за пределы ее. Скандал получился огромный: на книге стояла надпись, гласящая, что «Диалог» напечатан с разрешения папской цензуры. Враги Урбана торжествовали: он на весь католический мир был объявлен защитником ереси и покровителем богохульника.

Надо было спасать положение. Надо было раскрыть интригу и доказать, что вся эта махинация — дело рук испано-германской партии. И вот Урбан VIII, председательствуя в чрезвычайном собрании инквизиции, настаивает, чтоб Галилей был вызван в Рим для немедленного допроса, а в случае, если будет обнаружена его вина, и для соответствующей кары.

Галилею уже под семьдесят лет. Одолевают старческие недуги. Да и путешествие в Рим по тем временам было довольно утомительно. И Галилей под разными предлогами оттягивает поездку, просит передать дело в местную инквизицию. Три месяца спустя приходит из Рима новое, более суровое предписание инквизиции, в котором сказано, что Галилей «немедленно по выздоровлении и прекращении опасности для его здоровья должен быть заключен и привезен в оковах».

13 февраля 1633 года Галилей был уже в Риме; два месяца он прожил во дворце посольства Флоренции и только 12 апреля явился на допрос инквизиции. Допрашивали его четыре раза, то увещевая, то грозя пытками, многократно ставя великого натуралиста в крайне унизительное положение и вынуждая его прибегать к уверткам, лжи и лицемерию. И в устном обращении к инквизиции и в письмах к ней Галилей не раз обращался с просьбой о снисхождении ввиду его религиозного правоверия, преклонного возраста и преждевременно надорванного здоровья, а в заключение последнего допроса, измученный, обезволенный, сказал:

— Я не придерживаюсь и не придерживался мнения Коперника с тех пор, как мне было предписано оставить его. Во всяком случае, я здесь в ваших руках — поступайте, как желаете.

Когда же от него вновь потребовали сказать истину, иначе он будет подвергнут пытке, он повторил:

— Я здесь нахожусь только, чтобы повиноваться; я не придерживался этого мнения после полученного предписания, как я сказал.

Но инквизиция не удовлетворилась этим. Она потребовала, чтоб Галилей в торжественной обстановке, публично, отрекся от ереси, гласящей о вращении Земли вокруг Солнца. И великий старец, склонившись перед судьями и положив руку на евангелие, произнес:

— Я, Галилео Галилей, семидесяти лет от роду, лично предстоя перед судом, преклонив колена перед Вашими высокопревосходительствами, достопочтенными господами инквизиторами, имея пред глазами святое евангелие, которого касаюсь собственными руками, клянусь, что всегда верил и ныне верю и впредь буду верить во все, что считает истинным, проповедует и чему учит святая католическая и апостольская римская церковь… Сим святым судилищем я признан сильно подозрительным в ереси, будто придерживаюсь и верю, что Солнце есть центр мира и неподвижно, Земля же не есть центр и движется. А посему… от чистого сердца и с непритворною верой отрекаюсь, проклинаю, объявляю ненавистными вышеназванные заблуждения… Клянусь впредь никогда не говорить и не утверждать ни устно, ни письменно о чем бы то ни было, что может создать против меня подобного рода подозрения. Когда же узнаю кого-либо, одержимого ересью или подозрительного в ереси, то обязуюсь донести об этом сему святому судилищу, или же инквизитору, или ординариусу того места, в котором нахожусь…

Нужно ли говорить о глубоких муках, испытанных Галилеем в связи с позором и унижением, которому подвергла его инквизиция? Римская церковь была удовлетворена, хотя интриги испано-германской партии и остались не вскрытыми. Французская партия с Урбаном VIII во главе получила возможность снять с себя подозрение в том, что она покровительствует еретику и богохульнику. Пострадал — и беспримерно пострадал— один лишь Галилей: вся процедура допросов, бесконечные придирки и запугивания, печальная необходимость изворачиваться и лицемерить и, наконец, возмутительнейшая сцена вынужденного отречения[15] — это ли не величайшая из мук, которая может выпасть на долю человека, сознающего свою безусловную правоту и чувствующего свое превосходство над всеми своими судьями, вместе взятыми? Галилей — не Джордано Бруно. Герой мысли, он не был героем воли, героем твердого, несокрушимого духа. Но страдания его все же остаются страданиями. И остальную жизнь свою — девять лет, прошедших после приговора, — он оставался пленником инквизиции.

Домашний арест, к которому он был присужден, сперва в городе Сиене, под надзором сиенского архиепископа, затем в местечке Арчетри, неподалеку от Флоренции, в собственной вилле, которую Галилей называл «тюрьмой в Арчетри», непрекращающиеся новые доносы в инквизицию, постоянная слежка за перепиской которую вел Галилей, шпионы, вертевшиеся неизменно возле дома, — все это мало красило жизнь престарелого ученого, который, однако, продолжал интенсивно работать и довел до конца свой новый замечательный труд, посвященный некоторым вопросам механики.

Работа, постоянная связь с учениками и посещения некоторых современников, например английского поэта Мильтона и не менее известного философа Гоббса, облегчали, конечно, существование невольного отшельника. Он пытался было хлопотать о разрешении переселиться во Флоренцию, но инквизиция пригрозила посадить его в настоящую тюрьму, если он станет беспокоить ее такого рода просьбами. И, глубоко огорченный отказом, Галилей писал одному из своих друзей: «Я думаю, что мое теперешнее заключение лишь тогда кончится, когда попаду во всеобщую узкую и вечную тюрьму…» Оно так, по существу, и вышло. Возможность перебраться во Флоренцию Галилей получил лишь после многократных хлопот его друзей, когда специальная комиссия установила, что Галилей измучен постигшим его семейным горем, доведен до крайности болезнями и совсем ослеп. Но, по-видимому, он остался в Арчетри, где и умер в 1642 году, 8 января…

Справедливость требует отметить, что льготы, которыми пользовался Галилей после приговора, давались ему благодаря вниманию и заботам Урбана VIII, который лично знал и ценил великого ученого. Суд над Галилеем — одно из позорнейших судилищ в истории человечества.

Двадцать четыре года спустя, уже не в Италии, а в «свободной» Голландии, имела место другая, не менее позорная сцена.

В еврейской общине Амстердама огромное волнение. Синагога наполнена толпой верующих. Посреди синагоги возвышается открытая скиния, в которой хранится Пятикнижие Моисея. Царит жуткая тишина. Все погружено в молчание. Собравшиеся с ужасом ждут какого-то чрезвычайного зрелища. Зажжены большие черные свечи. Копоть от пламени змеистыми струйками подымается к потолку. Свечи — в руках раввинов и наиболее почетных евреев города. Наконец молчание нарушается заунывным пением: то поднялся со своего места кантор и произносит слова проклятия. Им вторят резкие звуки рога, доносящиеся с другой стороны синагоги. Но вот слова и звуки обрываются. Свечи опрокидываются над сосудом, наполненным кровью. Воск каплями, шипя, падает в сосуд. Вдруг зловещим криком произносятся слова: «Анафема отступнику!». И свечи мгновенно погружаются в сосуд, гаснут, а среди наступившей темноты слышен гул толпы, благоговейно повторяющей: «Аминь. Аминь».

Церемония отлучения закончена.

Кто же отступник? Великий еврей и один из великих философов мира, Барух, он же Бенедикт Спиноза (1632–1677).

Он втройне виновен: виновен в отказе от веры иудейской, виновен перед христианской церковью, которую он бичевал так же, как и иудейскую, виновен, наконец, перед властями предержащими в распространении демократических идей.

…Он был молод, полон бодрости, веры в человеческий разум и в лучшее будущее; когда его прокляли и отлучили, ему было всего лишь двадцать четыре года — счастливый, богатый надеждами и энергией возраст. Будь Спиноза гражданином Испании, Италии или Франции, а не Голландии, ему бы не миновать участи Сервета или Бруно.

Но Голландия была в ту пору государством крепнущей буржуазии. Освободившись после долгой и упорной борьбы от гнета Испании, она стала едва ли не самой независимой страной среди других стран Европы. Этому в полной мере способствовало развитие ее промышленности и торговли, как внутренней, так и внешней. Ее буржуазия, стремясь к самоопределению, не прочь была отстаивать более или менее свободные политические порядки, и в том числе свободу совести и относительную свободу мысли.

Это, конечно, спасло Спинозу от суровых гонений со стороны светских властей. Но не спасло от суда синагоги. И не могло спасти. Ибо он был всецело заражен духом новых идей и стремлений, а большая часть еврейства оставалась верна обрядам, догме, духу праотцов. Поэтому и возник конфликт между Спинозой и правоверным еврейством. Но на сторону Спинозы встала передовая интеллигенция Голландии, разделявшая его философские и обшественно-политические взгляды. Все, лично знавшие Спинозу, высоко ценили его за скромную трудовую жизнь, за искренний, глубоко правдивый характер, за отзывчивое, полное благородства отношение к людям.

Нам достаточно будет привести кое-какие речи Спинозы, чтобы читателю стало ясно, почему его одинаково ненавидели сторонники и иудейской, и христианской церкви.

Прежде всего нужно сказать, что для Спинозы пророки — Моисей и Христос — не боги и даже не богочеловеки, а просто люди, к словам и поучениям которых каждый разумный человек может и должен относиться критически, сознательно, не принимая на веру всего того, что им приписывают.

Переходя к Библии, Спиноза без всяких обиняков заявлял, что она «содержит ошибки, пропуски, подделки и несогласна сама с собой». Он, однако, не голословно утверждал это, а очень подробно и строго доказывал на основании своих обширных и разносторонних знаний, которые он почерпнул из книг, написанных на древних и новых языках. При этом не мало доставалось от него попутно и христианским богословам, и талмудистам.

«Мы видим, — писал Спиноза, — что почти все выдают свои измышления за слово божие и стараются только о том, чтобы под предлогом религии принудить других думать заодно с ними. Мы видим, что богословы по большей части были озабочены тем, как бы им свои выдумки и мнения вымучить из священных письмен и подкрепить божественным авторитетом. Мы видим, что они ни в чем другом не поступают с большим легкомыслием, как в истолковании Писания…»

Вся задача таких истолкований Библии и других религиозных книг сводится, по мнению Спинозы, к тому, чтобы склонить людей, и в особенности толпу, к благоговению перед богом и религией не доводами разума, а возбуждением их фантазии. Отсюда и всевозможные чудеса, которыми полно «священное писание» и о которых так охотно распространяются и пророки, и апостолы, и «отцы церкви», и самые заурядные богословы. А между тем, что такое чудо? — спрашивает Спиноза. И отвечает: «Это событие, естественной причины которого мы не можем объяснить примером другой обыкновенной вещи». Но у каждой эпохи, продолжает он, свои познания, которые из столетия в столетие растут и ширятся. Пророки, продолжает он, не знали того, что знаем мы, и потому им должно было казаться чудом все, чего они не смогли объяснить естественными причинами. Еще менее сведуща была поклонявшаяся пророкам толпа; и потому так охотно верила она в чудеса.

Во всех этих рассуждениях Спиноза предстает перед нами как поборник естествознания, как убежденный защитник того взгляда, согласно которому все в природе протекает закономерно и что в ней поэтому нет и не может быть чудес. Правда, далеко не все совершающееся в природе уже обследовано и изучено, говорил Спиноза. Но, неизменно веря в силу познавательных способностей человека и в творческую мощь разума, он резко отвергал все разговоры о чудесах и всемогуществе бога.

Есть в рассуждениях Спинозы и другая подкупающая сторона: он смело, без всяких околичностей, с присущей ему прямотой говорит о том, как представители любой церкви использовали религию в целях эксплуатации широких масс. Это — огромная его заслуга перед угнетенными.

Такие речи могли срываться с уст только атеиста. Христианский мир называл Спинозу «князем атеистов». И это глубоко правильно, хотя считать Спинозу подлинным и последовательным атеистом нельзя: ведь он был человеком своей эпохи.

Спиноза

Верующие никак не могли простить Спинозе еще один большой «грех»: его общественно-политические взгляды, его демократизм. Государство, говорил он, должно быть совершенно независимо от церкви, а власть не должна считаться с мнениями богословов и притязаниями духовенства. Религия — неизбежное зло, пока люди не станут настолько культурными, что наука и философия заменят им религию.

Права граждан на свободу совести, мысли и слова неотъемлемы, лучший идеал людей — братство, равенство, веротерпимость и свобода личности. Таковы политические взгляды Спинозы. Так молодая голландская буржуазия словами великого философа и гражданина утверждала свои права на господство.

Спинозу прокляли. Спинозу клеймили позорными именами. Спинозу многократно травили методами низкой клеветы. Но, будучи гражданином Голландии, он не изведал ни прелестей тюрьмы, ни гнусностей инквизиции. И если бы не чахотка да более чем скромные условия жизни, он мог бы прожить дольше и шире развернуть свое огромное философское дарование.

Он — один из выдающихся подвижников науки, которому пришлось пережить на своем веку немало тяжелого и мучительного, и виной этому была фантастическая религиозная нетерпимость.

Закончим эту главу кратким описанием злоключений, выпавших на долю известного английского ученого Джозефа Пристли (1733–1802 или 1804).

Пристли родился и воспитывался в религиозной семье. Сам он был настроен религиозно, но это не помешало ему серьезно изучить математику, физику, химию и философию, а также несколько древних языков, в том числе арабский. Особенно увлекся Пристли наукой, когда судьба свела его с Вениамином Франклином — государственным деятелем новорожденной американской республики и ученым-физиком.

Под влиянием Франклина Пристли вплотную занялся вопросами физики и химии, в частности электричеством, написал сочинение «История электричества», получил степень доктора и стал сотрудником Лондонского королевского общества. Знаменитый английский физик Томсон так характеризовал Пристли: «Чуждый всяких корыстных целей, он неустанно стремился во всех своих работах к одной цели — к раскрытию истины».

В итоге научной деятельности Пристли получился пятитомный труд, создавший эпоху в истории физики и химии. Труд этот назывался «Исследования и наблюдения над различными видами воздуха» и заключал в себе целый ряд новых открытий. Автор знакомит читателя с составом воздуха, говорит о получении кислорода из окиси ртути, описывает углекислоту, окись азота и серию других открытых им газообразных веществ: аммиака, сернистого и хлористого водорода и т. д.

Эти строго научные занятия и блестящие открытия не оторвали, однако, Пристли от серьезного интереса к религиозным спорам (которыми тогда полна была Англия) и к политическим вопросам. Он критически разобрал основные религии, и за это на него посыпались со всех сторон обвинения в неверии.

Не понравился соотечественникам Пристли и тот энтузиазм, с которым он приветствовал Великую Французскую революцию. Особенно возмущало их, что революционная власть дала ему звание французского гражданина, а один из департаментов Франции избрал Пристли депутатом конвента. Все это не предвещало ему ничего хорошего. Чувствовалось, что над головой свободолюбивого ученого собираются грозные тучи.

Была годовщина взятия Бастилии. Друзья Пристли устроили банкет. Пристли, однако, на нем не присутствовал. Но враги его, подстрекаемые епископами и монархистами, направили толпу громил к помещению, в котором происходил банкет. Побушевав тут вволю и не найдя Пристли, погромщики направились к его дому. Дом подожгли. Квартиру разгромили, уничтожив все, что можно было быстро уничтожить: инструменты, книги, рукописи. Но самого хозяина не нашли: Пристли успел скрыться у соседей.

Некоторое время спустя он уехал в Америку. Но милые соотечественники и здесь не оставили его в покое: объявили тайным агентом, находящимся на службе французской республики. В Америке Пристли потерял жену, а вскоре и сам умер от отравления на одном обеде. Подозрительная смерть: все бывшие на обеде остались живы. Погиб только он…

Так многие столетия религиозное мракобесие душило науку, преследовало выдающихся мыслителей, тормозило развитие знаний и движение человечества к истине. Но дни религии были уже сочтены.

Глава девятая. XIX и XX века

В XIX и XX веках светские и духовные власти всех стран были вынуждены отказаться от пыток и костров для поборников научных истин. Но люди, отдававшиеся научным исканиям, не считаясь со стремлениями светских и духовных властей держать трудовые массы в невежестве и смирении, и в эту эпоху обрекались на издевательства, на непреодолимые подчас препятствия в их научной работе и на материальные невзгоды. И все же ученые всех отраслей знания не прекращали своих философских, обществоведческих, технических и естественно-исторических изысканий, шедших вразрез с библейскими баснями о сотворении мира, о возникновении жизни на Земле, о происхождении растений, животных, человека и т. д.

На историческую арену к концу эпохи феодализма выдвинулась буржуазия — в то время передовой, прогрессивный общественный класс. Во имя своего утверждения в жизни, своих интересов, своего могущества она в борьбе с феодалами и церковью требовала раскрепощения умов от пут и цепей, налагаемых ими на науку. В этих условиях наука воспрянула духом.

К счастью для человечества и науки, были, есть и будут ученые, которые, оставаясь глубокими знатоками какой-либо специальной отрасли знания и отдаваясь ей с увлечением, ни на мгновение не упускали из виду широких запросов человеческого ума и великих задач, стоящих перед человечеством. Это — учение огромного ума, огромного дарования, но также и огромного трудолюбия и огромной трудоспособности: гений и труд необходимо дополняют друг друга. Мы знаем хорошо примеры таких ученых. Ими гордится мир.

Начнем с Жана Ламарка (1744–1829).

Удивительна биография и научная карьера этого человека. Природа дала ему все, чтобы он мог жить в достатке, славе и счастье. Но жизнь щедро отпустила ему вместо достатка нужду, вместо счастья — тяжелые, порой горькие испытания, а вместо славы — непонимание, насмешки при жизни и забвение на долгие годы после смерти.

Родился он в небогатой семье. Шестнадцатилетним юношей, задумчивым и болезненным, он поступил в армию и принял участие в Семилетней войне.

Война окончилась. Ламарк вернулся к мирным занятиям. Зачитывался революционными произведениями знаменитого французского писателя XVIII века Жан Жака Руссо. Пристрастился к ботанике.

Однако средства, оставленные отцом, были более чем скромны. Надо было подрабатывать. Ламарк перебирается в Париж и поступает на скромную должность в банкирскую контору, продолжая заниматься наукой, и в частности медициной. Ему уже двадцать восемь лет. Пора, как требует того житейская мудрость, «стать на ноги, стать человеком»! Но какое дело страстному любителю природы, восторженному поклоннику Руссо до суетных требований житейской мудрости! Живет он, правда, бедно, очень бедно, но зато… высоко — в мансарде, откуда открывается прекрасный вид на весь город и где так удобно не только мечтать, но и следить за направлением ветров, рождением, движением и исчезновением облаков, за капризными переменами погоды.

В результате этих наблюдений, овеянных мечтой о научной карьере, Ламарк через четыре года представляет в академию работу по метеорологии. Его выслушивают. Дают лестный отзыв. А два года спустя он, увлекаясь по-прежнему ботаникой, выпускает в свет труд, посвященный растительному миру (флоре) Франции. Книга пришлась по вкусу широкой публике. Вслед за этим руководитель знаменитой «Большой энциклопедии» старик Дидро пригласил Ламарка быть редактором «Энциклопедии» по отделу ботаники. Начало научной деятельности было положено. И Ламарк с присущей ему энергией и любовью принялся за работу. Целых десять лет работал он в «Энциклопедии», написав для нее два больших тома.

Приходит Великая французская революция. Ламарк, как убежденный последователь Руссо, пишет новую работу, которую посвящает французскому народу, называя себя «решительным другом свободы, равенства и республики».

Старое отметается, новое врывается в жизнь, а вместе с ним и новое для Ламарка: до сих пор он был ботаником, теперь ему поручают читать университетский курс о «червях и насекомых». И вот почти пятидесятилетний ученый переключается на новую отрасль знания: ботаник становится зоологом. Большой природный ум и такое же дарование, разносторонняя образованность, врожденная бодрость духа, редкая трудоспособность и умение по-юношески отдаваться науке при всяких, даже самых тяжелых, условиях сделали свое дело, и Ламарк становится не только первоклассным знатоком «червей и насекомых», не только зоологом в широком смысле этого слова, но и философом зоологии.

Началом этого перелома стал 1802 год, когда Ламарк напечатал произведение, в котором разъяснялась роль вод — океанов, морей и рек — в истории Земли. Дело в том, что, по учению известного французского ученого Жоржа Кювье, современника Ламарка, планета наша будто бы время от времени внезапно испытывала колоссальные «потрясения», «катастрофы», благодаря которым радикально изменялась ее поверхность, рушились горы, исчезали обширные пространства воды, суша становилась дном моря, дно морское превращалось в сушу. Это учение считалось тогда непреложным. И вот против него категорически выступил Ламарк. Никаких великих потрясений, никаких «катастроф» не было, писал Ламарк. «Лицо Земли менялось постепенно, медленно, на протяжении тысячелетий, миллионов лет, под влиянием естественных сил природы, среди которых коронная роль принадлежит воде».

Кювье и другие ученые подняли на смех профессора, читавшего курс о «червях и насекомых». Но насмешки не смирили Ламарка. Мысль его, однажды укрепившись на ясных и бесспорных для нее позициях, продолжала бить ключом. Освободившись от устарелых, ошибочных взглядов на историю Земли, Ламарк пошел дальше. Он решил ударить по другой святыне тогдашних ученых, во главе которых стоял все тот же Кювье.

У Кювье, правда, были свои заслуги перед наукой: он обстоятельно познакомил людей со строением животных, установил ряд законов, согласно которым организованы эти животные, и, изучая ископаемые остатки различных животных, наглядно показал, какие существа населяли Землю тысячелетия тому назад. Но он неправильно истолковал как историю происхождения организмов, так и историю самой Земли: Кювье, как и его единомышленники, был уверен, что мир живых существ остается поныне таким, каким он был в первые дни творения, — то, что находим мы сейчас в виде ископаемых остатков в различных пластах земной коры, есть будто бы лишь часть тех живых существ, которые появились на Земле одновременно с ныне существующими организмами, но погибли во время многочисленных «катастроф», пережитых нашей планетой.

Так рассуждал Кювье. И против этих-то рассуждений ополчился Ламарк.

Был 1809 год — год, памятный в истории науки о жизни, год, когда появилось в свет одно из классических произведений о живой природе, «Философия зоологии». Автором его был шестидесятичетырехлетний старик, со светлой мыслью и бодрой, как сама юность, душой — Ламарк. Увы! Это был тот самый труд, который принес Ламарку так много горьких обид при жизни и запоздалую славу после смерти. Современники не поняли, отвергли, осмеяли «Философию зоологии», отвернулись от нее — кто равнодушно, кто со снисходительной улыбкой, а кто и с презрением. Кювье назвал ее «глупым измышлением» или, в лучшем случае, «прискорбным заблуждением». А между тем это была первая серьезная и систематически написанная книга, в которой доказывалось, что вместе с изменениями нашей планеты постепенно изменялся и совершенствовался населяющий Землю мир растений и животных.

Правда, мы сейчас многое в истории жизни на Земле понимаем и толкуем не совсем так, как Ламарк[16]. Но это нисколько не умаляет значения того поистине великого почина, который был сделан Ламарком. Он знал, что основная мысль его верна, и потому, невзирая на равнодушие и насмешки, держался твердо своего учения. В 1815 году во введении к своему новому семитомному труду о беспозвоночных животных он еще раз изложил свой взгляд на эволюцию в мире животных и растений.

Чтобы понять центральную идею трудов Ламарка, достаточно прочитать два небольших отрывка: один — из сочинения о беспозвоночных животных, другой — из «Философии зоологии». «Природа, действующая во всем постепенно, — говорит Ламарк, — не могла произвести всех животных за раз: она создала сначала самых простых; потом, переходя от них к сложным, она постепенно образовывала различные системы специальных органов, умножала их число, увеличивала все больше и больше их энергию и, наконец, объединила их в особях наиболее совершенных, вызвав таким образом к жизни всех известных нам животных с тою организацией и свойствами, которые мы у них наблюдаем».

Другой отрывок совершенно определенно подчеркивает, что населяющие Землю виды животных были созданы не сразу, не одновременно, а так, что новые виды постепенно возникали из старых. «Особи, относящиеся к одному виду, — говорит Ламарк, — постепенно, спустя множество следующих друг за другом поколений, преобразуются в конце концов в новый вид, отличный от первоначального». Это было смелое, неслыханное до того времени новшество. И потому ученый мир с Кювье во главе отверг его. Библейское сказание о сотворении живых существ все еще владело умами большинства людей, даже лучших из них: одним это было выгодно, другие были не в силах преодолеть устоявшиеся веками идеи, третьи боялись гонений за поддержку новизны.

А годы тем временем шли. Ламарк, удрученный непониманием и враждой, продолжал, однако, неустанно и с увлечением работать: читал лекции, производил наблюдения, писал, печатал новые сочинения. Но и жизнь, в свою очередь, продолжала наносить ему удар за ударом. Надвигались густые сумерки. А вскоре и полный мрак покрыл длинный ряд последних дней его жизни: в 1818 году великий старик ослеп. Печальное это существование ему пришлось влачить еще одиннадцать лет — правда, по-прежнему в труде, при самоотверженной поддержке и помощи его любимой дочери. Смерть-избавительница пришла лишь в глубокой старости. Ламарк умер восьмидесяти пяти лет от роду, в 1829 году. Наследники распродали все его имущество: коллекции, книги, рукописи. Могила его затерялась. Да и кому была охота запоминать, где похоронены останки забытого при жизни «фантазера»…

И тут, однако, история сказала свое справедливое слово. Интересное совпадение! В тот самый 1809 год, когда появилась в свет «Философия зоологии» Ламарка, в Англии родился человек, который произвел целую революцию в науке о жизни, напечатав в 1859 году сочинение, единодушно признанное одним из величайших научных трудов и вырвавшее из забвения имя и труд Ламарка. Этот человек Чарлз Дарвин.

Прошло пятьдесят лет со времени выхода в свет работы Дарвина. И вот в 1909 году в Париже, в том самом Ботаническом саду, где прошла почти вся трудовая жизнь Ламарка, ему открыли памятник. Весь ученый мир торжественно отпраздновал этот знаменательный день. Читались адреса. Произносились речи. И когда с памятника было спущено покрывало, перед многочисленной публикой предстала фигура Жана Ламарка. На одном из барельефов памятника изображен Ламарк на склоне дней: слепой старик сидит в саду, опустив руки на колени и подняв вверх страдальческое лицо; рядом с ним — его верная помощница, дочь его Корнелия, положившая руку на плечо старика и произносящая слова утешения, высеченные на барельефе: «Потомство будет восхищаться вами, оно отомстит за вас, отец мой!» Но не месть — к чему она? — благодарное признание принесла история Ламарку…

Переходим к Дарвину (1809–1882). Его жизнь была сплошным подвигом во имя науки. Едва ли о ком из великих подвижников науки можно говорить или писать с такой любовью, как о Дарвине. Искания, стремление проникнуть в тайны живой природы составляли основной фон жизни и деятельности Дарвина.

Влечение к природе сказалось у Дарвина уже в детстве. Он еще мальчиком любил цветы и старательно ухаживал за ними, любил собирать коллекции, причем самые разнообразные (разноцветные камешки, ракушки, жуков, марки), любил уединенные прогулки в лес и поле, чувствовал красоту родных пейзажей, с увлечением отдавался наблюдению над жизнью насекомых и птиц. Но школу он не любил: она не давала ответов на занимавшие его вопросы. И потому он учился посредственно и о школе всегда вспоминал без удовольствия.

Жан Ламарк

В дни юности, уже двенадцати-тринадцати лет, к обычным интересам Дарвина прибавилась любовь к спорту и страсть к рыбной ловле и охоте, которая крепла по мере того, как развивалась в нем тяга к знакомству с фактами живой и мертвой природы и росло стремление разобраться в этих фактах, осмыслить их[17]. Этому немало способствовали книги. И Дарвин-юноша с большим энтузиазмом читал их. Но, как натура разносторонняя, с многообразными запросами, он не ограничивался чтением доступных ему научных сочинений: он любил искусство, поэзию, восторгался произведениями великих английских мастеров слова Шекспира, Мильтона, Байрона, Шелли, любил музыку[18].

Поступив в Эдинбургский университет, молодой Дарвин принялся было, по совету отца, за медицину. Здесь больше всего его привлекали предметы естественно-исторические. Он продолжал интересоваться коллекционированием, в частности моллюсков. Изучая их, он сделал даже небольшое открытие, о котором и доложил по предложению профессора на одном из заседаний научного кружка. То обстоятельство, что этот доклад был не только прослушан, но и одобрен, конечно, произвело на Дарвина большое впечатление, и он прочел еще несколько докладов в том же кружке. Попутно Дарвин знакомился с геологией и пристрастился к этой науке.

Медицинского факультета он не окончил: у Дарвина не было тяги к врачебной карьере. Тогда отец Дарвина решил сделать его пастором. Дарвин попросил отца дать ему небольшой срок для решения этого серьезного вопроса. Но все же по настоянию отца направился в Кембридж на богословский факультет. Впоследствии он, смеясь, вспоминал об этом действительно странном решении, говоря: «Когда подумаешь, как свирепо нападали на меня позднее сторонники церкви, просто смешно вспомнить, что я сам едва не сделался пастором».

Школа — и средняя и высшая — не удовлетворяла его: она стояла много ниже серьезных запросов даровитого юноши. И сам он на вопрос, что дала ему школа, однажды ответил: «Я считаю, что всему тому ценному, что я приобрел, я научился самоучкой».

Наконец путь, отвечающий стремлениям Дарвина, был найден. В жизни молодого Чарлза произошел крутой перелом, определивший всю его научную карьеру: в двадцать два года из тесных, затхлых стен школы того времени он уходит на вольный простор природы, приняв участие в качестве натуралиста в кругосветном путешествии на корабле «Бигль».

Когда Дарвин высказал это свое намерение отцу, последний ответил: «Я соглашусь, если хоть один здравомыслящий человек посоветует тебе ехать». К счастью, такой человек нашелся в лице дяди Дарвина, пользовавшегося большим авторитетом у своего брата. Получив согласие отца, Чарлз отправился в путешествие, несмотря на первоначальное сопротивление капитана «Бигля».

Путешествие это длилось с 1831 по 1836 год. Оно дало Дарвину возможность побывать в различных местах Южной Америки, Австралии и Южной Африки, а также на различных островах Тихого и Атлантического океанов. Трудно даже представить себе, какое море впечатлений получил Дарвин от всего того, что он наблюдал. Богатейший мир животных и растений, блещущих роскошными красками и оригинальными формами, различные климаты, живописные картины природы, различные племена с их своеобразным бытом и причудливыми нравами — все это прошло перед глазами и пытливой мыслью Дарвина.

Будущий Коперник биологии безмерно счастлив. Он в родной стихии: несется на парусах «Бигля» по океану, созерцая его прихотливо-красочную жизнь и сказочное население и совершая сухопутные экскурсии всюду, где «Бигль» задерживался хотя бы на несколько часов. В этих экскурсиях он изучает строение пластов земной коры и жизнь первобытных племен, собирает коллекции горных пород, минералов, ископаемых и экзотических животных и растений.

И все это на протяжении долгих пяти лет, мужественно преодолевая трудности плавания, лишения, опасности экскурсий на суше и мучившую его в первые месяцы морскую болезнь и сильные головные боли, периодически допекавшие его всю жизнь.

Дарвин всегда с особой благодарностью вспоминал об этом путешествии. Оно родило в нем массу новых мыслей, идей, проблем и снабдило его богатейшим материалом из области физической географии, геологии, палеонтологии, ботаники, зоологии и этнографии. Он вернулся из путешествия со множеством всевозможных коллекций, с научным дневником, в котором ежедневно записывал все, что видел, и все, что приходило ему в голову при наблюдении и исследовании собираемого материала.

В своей автобиографии Ч. Дарвин писал: «Путешествие на „Бигле“ было, конечно, самым важным событием моей жизни, определившим всю мою последующую деятельность… Я всегда сознавал, что обязан этому путешествию первым истинным воспитанием, или дисциплиной своего ума».

Для нас путешествие на «Бигле» интересно вот в каком еще отношении: уже тогда Дарвин пришел к мысли, что вряд ли идея неизменяемости видов животных и растений правильна и что общий вид, строение и образ жизни организмов находятся в непосредственной связи с той средой, в которой эти организмы живут. Мысль эта кратко, но красноречиво выражена уже в первых строках «Введения» к книге «Происхождение видов».

Во время путешествия, обследуя многие районы Южной Америки пешком, верхом или на лодке, Дарвин произвел много палеонтологических раскопок, собирая остатки различных ископаемых животных. Среди этого материала его поразили некоторые находки в южноамериканских пампасах. «Я, — писал он, — был глубоко поражен открытием в толщах пампасских степей крупных ископаемых животных, покрытых панцирем, подобно нынешним броненосцам». Там же им были найдены остатки крупных мегатерий, похожих на нынешних ленивцев. Эти гигантские вымершие формы были ближайшими предшественниками современных живущих в тех же местах броненосцев и ленивцев. Это не могло не навести Дарвина на мысль о преемственной связи между фауной далекого прошлого и настоящего.

Позже на островах Галапагосского архипелага он столкнулся с другими столь же поразившими его фактами: каждый небольшой остров архипелага имел свою собственную фауну. Тем не менее обнаруживалось удивительное «семейное сходство» между некоторыми животными (особенно рептилиями и птицами), обитавшими на отдельных островах, с одной стороны, и между островными животными и животными, обитавшими в ближайшей части материка Америки, с другой. Конечно, это не могло быть случайным и должно было указывать на происхождение от общих предков.

Среди собранных Дарвином во время путешествия ракообразных особое внимание его привлекли усоногие рачки. Описанию их он посвятил специальную монографию.

Были и многие другие факты, которые Дарвин наблюдал во время путешествия и которые неизменно наталкивали его на пока еще смутно носившуюся перед ним идею эволюции в живой природе.

Во всяком случае, если, садясь на «Бигль», Дарвин еще считал себя сторонником идеи неизменяемости видов животных и растений, то, вернувшись на родину и обработав все собранные им коллекции, он почувствовал необходимость признать факт изменчивости видов.

Об этом убедительно говорят следующие строки из его записной книжки 1837 года: «Факты находок южноамериканских ископаемых и факты Галапагосского архипелага (особенно последние) положили начало всем моим воззрениям…»

Этот калейдоскоп фактов и наблюдений поднял у Дарвина целую бурю мыслей. Сложившаяся привычка к обстоятельному обследованию фактов, к напряженному и планомерному труду и к сосредоточенному, внимательному разбору всего написанного до него о природе помогла Дарвину прийти к целому ряду новых обобщений и открытий, дотоле неизвестных. «Я убежден, — говорил Дарвин, — что приобретенная мною привычка работать таким именно образом доставила мне возможность сделать все, что мне удалось сделать в науке».

Гений сочетался в Дарвине с напряженным, организованным трудом. Пройденная им во время путешествия школа наблюдения и осмысливания фактов была той именно школой, о которой он так страстно мечтал. Его исследования доставляли ему огромное наслаждение и сами по себе и потому еще, что вселяли и укрепляли в нем надежду расширить круг человеческих знаний, обогатить науку новыми открытиями.

Прекрасно говорит К. А. Тимирязев о перевороте, происшедшем в Дарвине благодаря путешествию: «Молодым дилетантом-коллекционером, радующимся каждому найденному им новому виду жука, вступил он в 1831 году на палубу „Бигля“, а через пять лет сошел с нее не по летам глубоким мыслителем, сомневающимся в самых основах взглядов современного ему естествознания».

Сейчас же после возвращения Дарвина домой начинается лихорадочная работа: надо разобрать привезенный из путешествия громадный материал — обработать собранные факты и наблюдения, позволяющие объяснить возникновение коралловых островов; досконально изучить богатый материал об усоногих рачках. Эти две специальные работы отняли у Дарвина добрых десять лет — блестящее доказательство того, как углубленно прорабатывал он намеченные им темы, сколько исключительно добросовестного внимания уделял он каждому специальному научному вопросу, открывавшему нечто новое. Надо было, наконец, — и это было самое существенное, самое ценное, что зародилось в голове Дарвина во время путешествия, — надо было набросать хотя бы вкратце, вчерне те обобщения, к которым он пришел относительно происхождения существующих на нашей планете животных и растений.

И он принимается за эту работу с особым наслаждением; тут нащупано нечто совершенно новое — радикальный переворот, целая революция во взглядах науки на этот счет. Старое придется полностью отмести. Новое надо будет возводить основательно, шаг за шагом, во всеоружии целой горы фактов, при помощи таких доказательств, которые будут понятны, убедительны, бесспорны для всякого здравомыслящего человека.

Ламарк дал правильную, великую идею. Но он не сумел доказать ее. Его объяснения частью правильны, частью ошибочны и просто фантастичны. Надо дать новое объяснение, опирающееся на факты и далекое от какой бы то ни было фантастики.