Том 4. Стихотворения

Мне хочется расцветов полусонных, При перебеге косвенных зарниц. Мне хочется свиданья звуков звонных, Идущих от невидимых звонниц. Чтоб звук души, идя в тиши к другому, Был светом-пересветом хрусталей. Чтоб в сердце забаюкал я истому, Заслыша бег-напев коростелей. Чтоб в памяти, в сверкающем затоне, В подводных далях шли навстречу сны, Чтоб в голубых куреньях благовоний Всходила мысль до лунной вышины.

Глубже

В белом ландыше венчальном светловольный аромат. Первовесть, зачарованье, в душу ластящийся лад. Хмельный сказ в нем влился древле с зачинаньем и концом. Сердце взятое невесты, в белом платье, под венцом. Скрипки тонкие запевы, всполох ветра в ветках ив, От истомы до истомы глубью льющийся отлив. В ждущей чаше свет медвяный, нежно-бледно-золотой. Перезвон благословенья, льется благовест густой. Благовонье глубже, гуще – дух фиалки, тайна в ней Преломившихся, ушедших, задремавших в грезе, дней. Страстной схимницы томленье. Глубже-глубже прячет вздох. Инокиня пред иконой. Ладан сердца видит Бог.

Три терема

Три терема были у нас златоверхие, В одном расцвечается Солнце багряное, В другом зазеркалился Месяц серебряный, По третьему зерна из звезд. Где легкия санки с полозьями звонкими? Куда с колокольчиком скрылись бубенчики? До этого царства дорога обрывная, И гулкий обрушился мост. Один только путь сохранен необманчивый, Смотреть по-орлиному в Солнце багряное, Смотреть по-русалочьи в Месяц серебряный, Молиться к звезде в вышине. Тогда оживляются берег и озеро, Все гулкое Море цветет синецветами, И ты, златовенчан, проходишь три терема, В обрызганном сказками сне. Храню я три терема, те златоверхие, Вот гость на крыльце, с огневыми зеницами, В руках его бубен, как Месяц восполненный, Вкруг бубна – из звезд бубенцы. Велит мне брататься с цветами и птицами, Венчаться велит полевым колокольчиком, Надречных набрать златоцветных бубенчиков И бросить во все их концы.

Семизвездие

Вещательно-веская сила есть в числах, В них много для нас говорящих примет. Так в мощных клыках мастодонта обвислых Тревожно читаем мы тысячи лет. Тринадцать – то лунная месяцев смена, Двенадцать – юнейший – есть солнечный счет. Все числа нам повесть и волны и пена, По числам вся жизнь круговая течет. И как бы не знали велений скрижали И Море и Звезды и Солнце с Луной, – Когда семицветно лучи заиграли, Пред тем как возникнуть – Державой одной? И как бы не знала Верховная Чаша Всех капель кипящих – в ней – силы живой? В псалме числовом их – симфония наша, В их взрывах – нам буря, магнит вихревой. Не все в письменах мы прочтем достоверно, Не только здесь блески, – и смутная темь. Мне светит, в своем начертаньи размерно, На Северном небе горящее семь. Издревле свирель семикратно напевна, Звучит в ней – с созвездий пришедший к нам звон. И то, что неделя в веках семидневна, Не прихоть – целительно-верный закон. Чтоб дух не обуглился в зодческом зное, Шесть творческих взмахов – и отдых, седьмой. Об этом гласит нам созвездье родное Всего лучезарнее – белой зимой. Пять чувств – хоровод. У поэта шестое Есть творчество памяти в видящем сне. Седьмое же в царство ведет золотое, К цветку голубому в творимой стране. Бывают минуты, – я вижу все звенья, Я помню все путы несчетных темниц. И как я разбил их стезей воплощенья И новой дороги до новых станиц. От часа додневья, от лика медузы, В себя восприявшей лазоревый крест, Я ведал восторги и сбрасывал узы, Я принял все жертвы столетий и мест. И разве я не был змеей семиглавой, Как воды горели и воздух был рдян? Я мыслю об этой поре величавой, Когда мне приливный гудит Океан. И разве не стал я малиновкой серой, Явившей, что сердце ея из огня? Цепь ликов прошел я – и полною мерой И поступью тигра – и ступью коня. Откуда бы взял я всю редкостность клада Несчитанной страсти ко всем существам? Все было мне нужно. И вот еще надо Иной камнеломни, чтоб выстроить храм. Когда упадают дремотно ресницы И я в многозоркую ночь ухожу. Поют и поют голубыя мне птицы, Что новую нужно пробить мне межу.

Донная трава

Сребролунный горит подоконник, Говорит хрусталями окно. Благовонный качается донник, Сновидение манит на дно. Хороши удлиненный кисти, Голубыми качает один. А другой, легковейно-душистей, Как кропило дремотных куртин. Новолуннею полночью сонной Их кадильницы знают свой срок. С их пахучим дыханьем созвонный, Шевелит их кусты ветерок. Доглядеть бы всю тайну их взгляда, Додышать бы цветочную кровь, Досказать бы созвездьям – что надо, Чтоб приснилось желанное вновь. Додремать все томленье разлуки, Чтобы любящий вновь был любим, И дождаться, чтоб милыя руки Дотянулись объятьем своим. Потянул ветерок по деревьям, Переметны шуршанья в ветвях, К оснеженным безвестным кочевьям Заскользил я в проворных санях. Парусами – вздуваются тучи, Как ладьи – сгроможденья снегов. И лучи упадают, певучи, На зубчатыя кровли домов. От семи легконогих оленей Под Луной поднимается пар. Я доехал. Раскрытый сени. Вот он, звон наливаемых чар. «Заждались», говорят. «Не впервые. Никогда не торопишься к нам». И поют мне глаза голубые, Что конец здесь тоске и ветрам. Мы пируем в высоком чертоге, Наливаем мы Солнце в хрусталь. А Луна, закрепись на пороге, Серебрит океанскую даль.

Всезавладевающая

Не стукнет, не брякнет, а угол темней. И видно, по спуску немых ступеней, Что час наступает продольных теней. Не скажет, не спросит, а слышится вздох. Росой зазвездился сереющий мох. И явственен в сердце глаголящий Бог. Густеет влиянье таинственных сил. В душе колебанье незримых кадил. И путь свой крылом козодой зачертил. Померк доснявший узорный балкон. В селе отдаленном смолкающий звон. Глубокою синью налит небосклон. За садом белеет прохладою луг. Дневныя свершенья – законченный круг. На небе мерцание гроздий и дуг. Так скоро за первой Вечерней Звездой Верховные кони сверкнули уздой, И Серп Новолунний взошел над водой. Ладьей отразился в зеркальном пруду. Все стройно и цельно в своем череду. В осоке шуршанье, в ней ветер в бреду. В ней старыя мысли проснулись опять. Змеиные стебли никак не унять, И возле шуршащих зазыбилась гладь. Прямится змеиный – не выпрямлен рост. А тихая поступь умноженных звезд Уж Млечный повсюду обрызгала мост. Кто хочет, пусть дремлет. Кто может, пророчь. Лавинная мгла залила узорочь. Всемирно мерцает безгласная Ночь.

Колыбельная

Я всегда убаюкан колыбельною песней,   Перед тем как в ночи утонуть, Где, чем дальше от яви, тем странней и чудесней   Открывается сказочный путь. В дни как был я ребенком, это голос был няни,   Уводивший меня в темноту, Где цветы собирал я для певучих сказаний,   Их и ныне в венок я сплету. В дни как юношей был я, мне родныя деревья   Напевали шуршаньем вершин, И во сне уходил я в неземныя кочевья,   Где любимый я был властелин. А поздней и позднее все грозней преступленья   Завивали свой узел кругом. Но слагала надежда колыбельное пенье   И журчала во мне родником. И не знаю, как это совершилось так скоро,   Что десятки я лет обогнул. Но всегда пред дремотой слышу пение хора,   Голосов предвещающих гул. А теперь, как родная так далеко Светлана,   И на чуждом живу берегу, Я всегда засыпаю под напев Океана,   Но в ночи – на родном я лугу. Я иду по безмерным распростертым просторам,   И, как ветер вокруг корабля, Возвещают мне реки, приближаясь к озерам,   Что бессмертна Родная Земля. А безмерная близко расплескалась громада,   И всезвездный поет небосвод, Что ниспосланный путь мой весь измерить мне надо   И Светлана меня позовет.

Мать

Птицебыстрая, как я,   И еще быстрее. В ней был вспевный звон ручья   И всегда затея. Чуть ушла в расцветный сад,   С нею я ребенок, Вот уж в дом пришла назад,   Целый дом ей звонок. Утром, чуть в лугах светло,   Мне еще так спится, А она, вскочив в седло,   На коне умчится. Бродят светы по заре,   Чада ночи древней. Топот брызнул на дворе,   Он уж за деревней. Сонной грезой счастье длю,   Чуть дрожат ресницы. «Ах, как маму я люблю,   Сад наш – сад Жар-Птицы!» Долгий, краткий ли тот срок,   Сны всегда – обновы, А к крыльцу уж – цок-цок-цок,   Скок и цок подковы. Вся разметана, свежа,   Все в ней – воскресенье. Разве только у стрижа   Столько нетерпенья. «Ты куда же в эту рань,   Мама, уезжала?» В губы чмок, – и мне, как дань,   Ландышей немало. «Ну, скорее день встречай»,   Я бегу веселый. Как хорош душистый чай,   На сирени пчелы. Мать веселия полна,   Шутками прекрасна. С ней всегда была – весна   Для зимы опасна. Только вздумаешь взгрустнуть, –   У нея лекарство – Мысль послать в лучистый путь,   В радостное царство, «Ты чего там приуныл?   Морщить лоб свой рано». И смеется, смех тот мил,   Плещет фортепьяно. Знал я в ранних тех мечтах,   Как без слов любовен Храмовой ручьистый Бах,   Вещий дуб, Бетховен Как возносит в высоту,   Уводя из плена, Шуман, нежащий мечту,   Лунный взлет Шопена. Как пленительно тонуть   В Моцарте и Глюке. И обнять кого-нибудь   Странно жаждут руки. Как в родную старину   Мчит певучий Глинка. С ними к творческому сну   Льну и я, былинка. Сладко в память заглянуть,   В глубь такой криницы, Где подводный виден путь   К сказке Царь-Девицы. Так предвидя, угадать   Сказ о дивном зельи В жизни может только мать,   Мудрая в весельи. И поздней, как дни, созрев,   Меньше дали света, Превращать тоску в напев   Кто учил поэта? Был иным я утолен,   Знал иныя жажды, Но такой лучистый сон   Снится лишь однажды.

Отец

О мой единственный, в лесных возросший чащах, До белой старости, всех дней испив фиал, Средь проклинающих, среди всегда кричащих, Ни на кого лишь ты ни разу не кричал. Воспоминания, как зерна светлых четок, Перебираю я, сдвигая к кругу круг, И знаю, что всегда ты божески был кроток, Как тишь твоих полей, как твой зеленый луг. Но, угли шевеля в полупотухших горнах, Припоминая все, душой, за часом час, Я вижу, как в глазах, в твоих, как полночь, черных, В молчании пылал огнепалимый сказ. Ты наложил печать, нет, крепких семь печатей, На то, что мучило, и ясным был всегда, Как зыбь листвы ясна, в лесу, на срывном скате, Как ясной зрится нам глубокая вода. И я горю сейчас тоской неутолимой, Как брошенный моряк тоской по кораблю, Что не успел я в днях, единственный, любимый, Сказать тебе, отец, как я тебя люблю.

Я

В мои глаза вошли поля, моря, леса, Мои зрачки – огонь, в них Солнце задремало. Люблю Вселенную. Я верю в чудеса. Они во всем, что ширь и что предельно-мало. Мы загораемся сквозь сумрак голубой, Когда, незримые, вступаем в мир зачатий, И благо, если кто отмечен так Судьбой, Что он в себе самом хранит ея печати. Какой из дальних звезд залюбовалась мать? В какое из светил взглянул отец когда-то? Об этом можем мы лишь мыслить и гадать, Но в нас мерцает след рассвета и заката. Есть смысл в речении старинной из примет, Что в рыжих волосах всегда костер ярится. Я быстро обогнул пролет горячих лет, Но седина ко мне не смеет подступиться. Чуть-чуть лишь по вискам от полносчетных зим Неясно проступил осенний свежий иней, Но все еще лесным пожаром я гоним Куда-то, где найду – цветок мечтанья синий. До головы моей, когда родился я, Коснулся светлый луч зари июньской, нежной, Пребудь лобзаемой, Господь, рука Твоя Дозволь мне полностью пройти Твой мир безбрежный. Ты жаворонка мне явил среди полей, Окутал ночь мою всей страстью соловьиной, Дал зиму белую, в ней звоны хрусталей, Упругий, гулкий лед и лунный луч над льдиной. Внушив, когда искал я золотых ключей, Что, красоту любя, свершаешь Божье дело, Ты мне велел желать, хотеть все горячей, Внутри и вне искать, не знать ни в чем предела. Я полюбил простор всех царств и многих вод, От Скандинавии, где я скользнул сквозь шхеры, Как зерна в Океан за годом бросил год, Морями Южными поил мои размеры. Звучали песни мне. Я сам их пел везде. От Семизвездия далеко уплывая До Южнаго Креста, молился той звезде, Что где-то в снах ночей, у самаго их края. Красивая Земля дарована земным, Красиво в неземном отыскивать земное И видеть, что земной мой сельский белый дым Восходит к небесам в пространство голубое. Узорная мечеть, где кличет муэззин, Багряно-желтые в лучах пески Сахары, Священный Бенарес, – не тот же ли один Все это – сон Земли, людского сердца чары? На южных островах, где вечная весна, К ребенку наклонясь, с напевом, Самоанка Не та же ли все Мать? Не так же ли она Божественно-ясна, как Русская крестьянка? Но, мир поцеловал и весь его крестом В четырекратности пройдя необозримый, Не как заморский гость вступаю в Отчий Дом И нет, не блудный сын, а любяще-любимый. Когда в младенчестве я шел в дремучий лес, Я пропадал весь день до самаго заката, И на опушке ждал, чтоб крайний луч исчез, Чтоб был вдвойне, втройне желанным миг возврата. Я меру яблок взял от яблонь всех садов. Я видел Божий Куст. Я знаю ковы Змия. Но только за одну я все принять готов, – Сестра моя и Мать! Жена моя! Россия!

Полог

О, рдяный кубок, сердце мира, Солнце, Ты входишь в ночь, преображаясь в Месяц, Ты, множась бездной солнц, являешь звезды, Свершая всезиждительную волю, За быстрым днем полночный строишь полог, И бьется в скалы стонущее Море. Под небом сверху – небо снизу – Море, В груди людской – костер замкнутый – Солнце, Ресницы глаз упали – вещий полог, Укрыты сны, глядится в зыбь их – Месяц, И, даль сменившись в близь, прядет в ней волю, В бездонность снов из бездн ниспали звезды. Качаются в волнах морския звезды, Вскормило их, вспоило немость – Море, В них вбросило невысказанность, волю, В их теле аметист, предвечер, Солнце, В иныя лунный камень вбросил – Месяц, Из дальних далей здешний ткется полог. Я сплю, кругом сомкнулся дымный полог, Мерцанье перебрасывают звезды, По краю кровли водит душу Месяц, О днях додневных, гулко вторит Море, Я чувствую, что проходил я Солнце, Ушел от Солнца, выполняя волю. Верховную я выполняю волю, Творя во сне, качаю звездный полог, Внутри меня проводит дуги Солнце, Мой черный камень пал с высот, где звезды В моей крови – всепомнящее Море, Под веками – зеркальный дремлет Месяц. Как Солнцем жив горящий ночью Месяц, Так, ворожа, мою безбрежит волю Сомкнутое единым кругом Море, Полночный звук, полночный шепчет полог, И россыпь драгоценных светов, звезды, Гласят, что в нас немеркнущее Солнце. О, Солнце, я с тобой – смотря на Месяц, Вы, звезды, мне в цветах поите волю, Раздвинут полог, в грудь мне льется Море.

Водоворот

Я впал однажды в пасть водоворота, Зеленых светов было в нем мерцанье, В волнах я чуял хоть существ звериных, Был петлей круг, во всем была угроза, Я щепкой был, без сил, без дум, без воли, И все же я узнал освобожденье. Какой восторг – узнать освобожденье, Изведав зев и власть водоворота, Рожденье вновь – за рабством выпить воли Душа – как пламя, опыт – лишь мерцанье, Угрозе мира – в духе есть угроза, Я человек, я царь существ звериных. Во мне есть также взрыв страстей звериных, В их хмеле видел я освобожденье, Я знал, что в Море каждый миг угроза, Но я не знал игры водоворота, Я в грозовое бросился мерцанье, Я в Море плыл, дабы коснуться воли. Вскипанье волн вином мне было воли, Был песней рев их голосов звериных, Пьянило переметное мерцанье, Вступая в плен, я пел освобожденье, Не знал, что я в русле водоворота, Надводность – пляс, подводный ток – угроза. Пружиной тайной двигалась угроза, Меня схватил захват исподней воли, Игралищем я был водоворота, Был мяч бесов, средь хохотов звериных, Уж снилось мне – лишь смерть освобожденье. Но вал бежал, и было в нем мерцанье. Зеленый змей, могучий вал, – мерцанье, – Бежал на пересек, и с ним угроза Водовороту, мне – освобожденье, В мое он сердце брызнул мощью воли, Исторг меня из омутов звериных, Принес к земле из мглы водоворота. Ни ход водоворота, ни мерцанье Зрачков звериных – духу не угроза, Кто хочет воли, в нем освобожденье.

Осень

Как пламенеет огненная осень, В ней красочнаго более расцвета, Чем в самый яркий, звонкий полдень мая, Она прозрачней, чем июньский воздух, Сентябрь соединяет царский пурпур С тем золотом, что ведает бездонность. Воздушной синью залита бездонность, Духотворит всю безпредельность осень, Еще на бересклете рдеет пурпур Как будто бы весеннего расцвета, Но свист синиц, пронзая чистый воздух, Гласит, что далеки напевы мая. Он слишком был громоздким, праздник мая. Забыта в нем сполна была бездонность, От цвета всех дерев хмельной был воздух, Но в каждом поцелуе скрыта осень, Багряный мак, разлив огонь расцвета, Ярит пожар, поит кровавый пурпур. В пронзенном страстью сердце плещет пурпур, Душа скорбит, что ломко счастье мая, Предел нам – в самом запахе расцвета, Коснувшись дна, мы рушимся в бездонность, И разве плод – не смерть цветка, не осень, Вкруг красных яблок грустью дышет воздух. Когда допета песня, грустен воздух, Когда дожегся день, закатен пурпур, Чу, в голосе стрекоз такая осень, Что чудится – и не было нам мая, Со всех сторон в нас глянула бездонность, Пойми не цвет цветка, а смысл расцвета. Пред смертью в листьях – все цвета расцвета, Весь в золоте сентябрьский гулкий воздух, Клик журавлей сквозь синюю бездонность Уводит мысль туда, где вечный пурпур, От жизни – к жизни, чрез пороги мая – В созвездность зим, в пасхальность – через осень. Верховна осень, в ней всецвет расцвета, Превыше мая проясненный воздух, До завтра пурпур прячется в бездонность.

Вечер

Он голубой, он вглубь уводит, вечер, В нем крайний миг свой, рдея, знает Солнце, Серебряной ладьей всплывает Месяц, Вступает мир дневной в преображенье, И синева с Вечернею Звездою Средь песен мира лучшая есть песня. Я помню час, вдали звучала песня, Та, лучшая, в мой первый вещий вечер, Я был ведом неведомой звездою, Далекой, словно в Вечность плыло Солнце, Я полюбил, любовь – преображенье, За лесом выплывал огромный Месяц. Пурпуровый, плывя, стал белым Месяц. Звеня, вдали, звучала в сердце песня, Разросся лес, прияв преображенье, В июне ночь – лишь углубленный вечер, И чудилось, что, закатившись, Солнце Горело вновь – Вечернею Звездою. Не яркой ли огромною звездою Впервые, древле, всплыл в лазури Месяц? Не жаркой ли звездою было Солнце, Когда возникла творческая песня, И день был с ночью, утро было вечер, И все – канун, и все – преображенье? Блажен, кто знал, за мглой, преображенье, Блажен, кто путь свой выпрямил звездою, Люблю тебя, проникновенный вечер, Люблю тебя, меняющийся Месяц, Жива лишь переменой звука песня, Меняя нас, ведет нас к счастью Солнце. Меж всяких вер я верю только в Солнце, Оно взойдет, – и в нас преображенье, Любовь придет, – и в птичьем горле песня, Звезда должна стремиться за звездою, Любовь, ты Солнце, за тобой я, Месяц, Вся наша жизнь – пред новым утром вечер. Зеркальный вечер вглубь уводит Солнце, Чтоб глянул Месяц, путь в преображенье, А в сребросинь звездою всходит песня.

Ночь

Зазывчиво молчанье черной ночи, Таит миры сверкающая бездна, Вскипает жизнь в ней, в обрамленьи смерти, Ведомая разведчивой любовью, В ней слышится заслушавшейся мысли Всеблаговест, бездонная всезвучность. Как колокол – безмерная всезвучность, Исходят из величественной ночи Ручьистыя ветвящияся мысли, Питает корни их – немая бездна, Оазисы изваяны любовью В пустыне – подчиняющейся смерти. Не победит неисследимой смерти, Гудящая роями дум, всезвучность, Но будет жизнь всегда, горя любовью, Выковывать в миры железо ночи, И синяя не утомится бездна Растить – во тьме корнящияся – мысли. Звезда к звезде, от мысли к дальней мысли, Бросает звон волна в плотину смерти, Ликуют жорла мрака, плещет бездна, Созвездная раскинулась всезвучность, Он черный, черенок кинжальной ночи, Но золото по стали – мысль с любовью. Глядящий в ночь всегда пронзен любовью, Из сердца брызжет жизнь, скрепились мысли, Издревле ночь – одна, и в ней все ночи, Она глядит, зрак мира, в пропасть смерти, Глаголет первозданная всезвучность, Что грозная не потопляет бездна. Не топит душу в черных глубях бездна, Всегда – умерший воскрешен любовью, Гудят колокола, поет всезвучность, Крылатый рой, созвенья, гроздья мысли, Воистину взрастает жизнь из смерти, Шумят леса дремучей черной ночи. Из древней ночи новью плещет бездна, Завеса смерти взвихрена любовью, В упорной мысли – верная всезвучность.

Юность

Какая опрометчивая юность, В ней все – мечта, загадка и зеркальность, Ей любо отразить в себе все небо, Она в дремучий лес вступает с песней. Не чувствует, о чем шумят вершины, И тонет в неожиданной печали. На рубеже таинственной печали, В ненасытимой жажде грусти юность, Ей говорят древесныя вершины, Что в мире опрокинута зеркальность, Немая синь не отвечает песней, Лишь говорит огнем и громом небо. Не высота, а глубь и бездна – небо, В нем свиток неисчисленной печали, И страстью, сказкой, жаждой, мыслью, песней, Всем тем, что манит и волнует юность. В бездонную откинувшись зеркальность, До острой мы касаемся вершины. Как шелестят, поют, шумят вершины О том, что от земли отдельно небо, Что, глянув ниц в затонную зеркальность, Звезда всегда исполнена печали, И что всегда, идя, проходит юность, И где она, – за лесом скрылась с песней. Старинной многоопытною песней, Вещают многолиственно вершины, Что где-то там за лесом тонет юность, Лишь зачерпнув чуть-чуть немое небо, И все же столько взяв в себя печали, Что ею вся полна ея зеркальность. Лесное эхо, призрак, зов, зеркальность, Невнятный сказ, пропетый дальней песней. Блестящий луч, упавший в грань печали, Шумящия древесные вершины, Что зыбью всходят, а не входят в небо, Такая ты, всегда такая юность. О, юность, ты алмазная зеркальность, Ты чуешь небо, меришь землю песней, Дойдя вершины, не уйдешь печали.

Капля

Я чую жизнь – как золотую россыпь, И осыпь самоцветов мне – мгновенья, Я тихо услаждаюсь тайным звоном, Живу, грущу, люблю и помню Вечность, О целом Солнце говорит мне капля, В ней радуга и синее в ней Море. Всегда гудит и с плеском стонет Море, Поверх валов белеет влаги россыпь, Живет и светит каждая в нем капля, Бежит вкруг всей Земли тропой мгновенья, В нем утром – час мой, темной ночью – Вечность, И обо всем поет разгудным звоном. И свадебным, и похоронным звоном Вхожу в неисчерпаемое Море, Вокруг меня – лазурной рамой – Вечность, В коей судьбе – камней редчайших россыпь, Живя, живу, и музыкой мгновенья В моей крови любая плещет капля. Я помню, как упала с неба капля, Ударясь в крышу дома с легким звоном, Я был дитя, но, власть поняв мгновенья, Постиг, что в Небе мощное есть Море, Что дождь, и гром, и молния есть россыпь, Но в россыпях не истощится Вечность. С тех пор меня не покидает Вечность, За каплей крови в стих нисходит капля, Всех красок мира знал я в мире россыпь, На всех морях мечту баюкал звоном, И никогда мне не изменит Море, Ведя меня в мирах стезей мгновенья. Вы, крылья райской птицы, вы, мгновенья, До смерти пойте мне, как дышет Вечность, Приливом и отливом живо Море, Я капля в нем, но как богата капля, За молнией я падаю со звоном, И вкруг меня цветов несчетна россыпь. Живая россыпь краткаго мгновенья, Певучим звоном нам вещает Вечность, И капля я, но путь всех капель – в Море.

Виолончель и скрипка

Яну Кроллю

Лесная

Медовый цвет. Осенняя дубрава. В последний раз жива собой заря Листвы, в чьем взблеске царственная слава, Багряно-желтый праздник сентября. Медвяный хмель и грусть в медовом хмеле, Воспоминанья – к нити златонить, Тягучий гул и гуд виолончели Не хочет-хочет лето схоронить. И, прежде чем, хрустя, придут морозы, Преображая даль пути в сугроб, Листва – нарциссы желтые и розы, Из золота изваян мигом гроб. Верхом, вдвоем, на двух конях буланых, Мы проезжали пустошью лесной, И сердце было все в расцветах рдяных, Но молча дух мой пел, что ты со мной. В лазури журавли тянулись клином, Безбрежный блеск – в себе был смысл и цель, И с медленностью, свойственной былинам, Лесная пела нам виолончель.

Виолончель и скрипка

Виолончель – влюбленная Славянка, В ней медленно развитие страстей, Она не поцелует спозаранка, Неспешен ход ея к черте огней.   А скрипка – юная Испанка,   А скрипка – молния и пьянка,   И каждый миг – зарница в ней. Виолончель – глубокий путь потока, Пробившаго дремавшую скалу, Вершинный говор-гул ствола к стволу.   А скрипка – птица, одиноко Поющая сквозь месячную мглу, И скрипка ластится, как светы к водоему, Стрелой тончайшею свою пронзает цель.   Но полнопевную истому   Мне только даст виолончель.

Скрипка

Скрипка – всклики, всплески, пламя, Горло птицы, гуд жука, В чаще леса: ночью, в яме, Пересветы светляка.   В мшистой ямине, в ложбине,   Ключ, разбрызгавший свой ток,   С сердцевиной златосиней,   Сказкой дышащий цветок. Полным ходом пляшет танец, Поцелуй к струне в смычке, Сразу вспыхнувший румянец На застенчивой щеке.   Кто-то вспомнил что-то где-то,   Самого себя ища,   В ярком выступе просвета   Бьется лист о лист плюща. Камня луннаго окраска – В глубь себя вошедших – слов, Паутинная завязка Неразвязанных узлов.

Смычок над струной

Казался мне странным смычок над струной, Как будто бы кто-то, склонясь надо мной, Ласкал меня нежно, но лаской бия, Чтоб в страсти душа обнажилась моя, И вскриком душа, не стыдясь, возвещала: – «Люби меня! Мучь меня! Мало мне! Мало!» Казалась мне странной струна под смычком, Себя узнавал в захмелевшем другом, В том пальце, дрожавшем вдоль зыбкой струны, В аккорде, пропевшем глубокие сны: – Захват – для отдачи и в сладостном плаче Свершенье – издревле нам данной задачи.

В Карпатах

  В горах я видел водопад, Там в Татрах, в лоне бурь, в Подгале,   Звучаний бешеных в нем лад, Вверху – гранитныя скрижали.   И кличет там орел к орлу, Над пряжей влаги разъяренной,   Что, кто восходит на скалу, Нисходит в дол – преображенный.   И в рокоте гремучих вод, Где вскип со вскипом в вечной сшибке,   Как будто птица мглы поет, И в тонком вспеве струны скрипки.   И как у скрипки есть аккорд, Когда все струны, все четыре,   Вспояют вспев, что гулок, горд, Ведут полет мечты все шире, –   И вдруг сменяются одним Уклоном вкось, – разрыв в узорах,   Пронзенный вопль, и звук – как дым, Как зов теней, как дальний шорох, –   Так многогулкая вода, Достигши ярости забвенной,   Вдруг станет смутной, как слюда, И сединою брызжет пенной.   Не есть ли в этом полный круг Пробегов ищущаго духа   До семицветных тихих дуг, Где гром слепой не ропщет глухо?   И не о том ли вещий сказ, Что клекотом орлы седые   Роняют, озаряя нас, В горах, где каменныя выи?   И потому в разгуле вод, Где вскип со вскипом в вечной сшибке,   Глубинный голос гор поет, И верный голос мудрой скрипки.

Судьба

Судьба мне даровала в детстве Счастливых ясных десять лет, И долю в солнечном наследстве, Внушив: «Гори!», – и свет пропет. Судьба мне повелела, юным, Влюбляться, мыслить и грустить. «Звени!» шепнула, – и по струнам Мечу я звуковую нить. Судьба, старинной брызнув сагой, Взманила в тающий предел, И птицей, ветром и бродягой, Весь мир земной я облетел. Судьба мне развернула страны, Но в каждой слышал я: «Спеши!» С душою миг познав медвяный, Еще другой ищу души. Судьба мне показала горы И в океанах острова. Но в зорях тают все узоры, И только жажда зорь жива. Судьба дала мне, в бурях страсти, Вскричать, шепнуть, пропеть: «Люблю!» Но я, на зыби сопричастий, Брал ветер кормчим к кораблю. Судьба, сквозь ряд десятилетий, Огонь струит мне златоал. Но я, узнав, как мудры дети, Ребенком быть не перестал. Судьба дает мне ведать пытки, На бездорожьи нищету. Но в песне – золотые слитки, И мой подсолнечник – в цвету.

Жаждою далей

«Жаждою далей и ширей…»

Вас. Ив. Немирович-Данченко. Из письма Жаждою далей и ширей, Жаждою новых наитий, Нам открываются в мире Светлыя, тонкия нити.   В звонкой Севилье. Я солнцем одет.   Смуглые лики, но яркий в них свет.   В пляске – завязка для нежных побед.   К пляске зовет перехруст кастаньет. В сердце, в просторах багряных, Плещет горячая птица, Кличет о сказочных странах, Чует желанный лица.   Вечно ли зелень родимых долин?   Все ли мне узкий отрезанный клин?   Где-то о звездах поет бедуин.   В мире один – сам себе господин. Стены, подвалы и крыши, Изгородь – мыслям препона, Мы – не запечныя мыши, Нет нам такого закона.   Наша порода – два сильных крыла.   Странствие – юность, а юность светла.   Если же юность за горы ушла,   Радость полета всегда весела. В ветре лететь альбатросом, Рыбою плыть в Океане, Серной бродить по откосам, К срыву, за срывы, за грани.   Солнце горячим проходит путем.   Веруя в Солнце, за Солнцем идем.   Море певучий поит кругоем.   С Морем и с ветром мы волю поем. Гондола, струг и каноа, В чем бы ни плыть, уплывая. Сказку сложить – на Самоа, Песню – на высях Алтая.   Если горенье, – гореть я хочу.   Если боренье, – с мечом я к мечу.   Буря ли кличет, – разметанность мчу.   Гром ли, – откликнусь, – грохочет он, – чу!

Клад

Далеко, за синими горами, За седьмой уступчатой горой, Древний клад зарыт в глубокой яме, Досягни и, взяв свой заступ, рой.   Пред горами мертвыя пустыни.   Помни, в них самум и нет воды,   Средь песков от века и доныне   Черепов скопляются ряды. Многие достигли здесь предела. Это те, что взять хотели клад, Но в пути хотенье охладело, Пожелало путь найти назад.   Захвати на долгая недели   Мех с водой и пей лишь по глоткам, –   Ты песчаной избежишь постели   И дойдешь к взнесенным ввысь горам. Но не все опасности пропеты. Чуть дойдешь до грани синих гор, Ты увидишь белые скелеты Тех, чей был не прям, а косвен взор.   Возжелай заманчиваго клада,   Но не хотью жаждай лишь, – душой.   Низменнаго горному не надо,   Для низин верховный мир – чужой. И не все опасности пропела В звонкости упругая струна. Сможешь ли взойти на гору смело? Пред тобой – отвесная стена.   Посмотри, отмечен красным цветом   Не один, а сто один уступ.   Многое сокрыто под запретом,   В древних башнях верно выбран сруб. По ущельям зоркия есть рыси, Барс пятнистый ходит в тишине. И отрадна ль синь взнесенной выси Для лежащих в пропасти на дне?   От горы к горе мостов не строят,   От вершин лишь зори до вершин   Взор взошедших нежат и покоят,   Ночь придет, и строит ковы джин. Запоет, как песня мест родимых, Прошепнет невестой: «Где же ты?» Явит лик свой в пламенях и в дымах, Чтоб тебя низвергнуть с высоты.   Но, когда молитвенной душою   Ты хранишь святыя письмена, –   Но, когда, все тайны бравший с бою,   Сто ночей прободрствуешь без сна, – Завершишь ты меру испытаний, Закруглишь недостававший счет, И тебя до клада мирозданий Радуга сквозь грозы приведет.   А когда дойдешь к глубокой яме,   Заступ взяв, на высь взгляни – и рой.   К нам придешь – увитый жемчугами,   За седьмою скрытыми горой.

Тишь

Вер'Санне

Выпал, и принят, и полностью выполнен жребий. Тихо в душе. Тишина на земле и на небе.  День отшумел, и умчался табун длинногривых.  Где они, кони? Беззвучье в лугах и на нивах. Было ли много веселия, было ли мало, Песни умолкли. Село над рекой задремало.  Было ли мало томления, было ли много,  Воды реки – позабывшая путь свой дорога, В вышнем сапфире светильники-гроздья повисли. Темныя лодки на водах – забытыя мысли.  Ветер пред ночью растаял в лесу по вершинам.  Тонкою зыбью остался в листочке едином. Только в мгновении, в плеске рассыпчатом, гибко Вынырнет – юрк – унырнет серебристая рыбка.  Только дергач, безистомный в желании жгучем,  Тишь оттеняет, в пробеге, напевом тягучим. Словно умножась, и здесь он, и там, и повсюду, К Ночи кричит: «Не забуду и голосом буду».  Ночь безглагольна. Все глубже, и глуше, и тише.  Млечным Путем заливает сапфир свой все выше. Смотрит ли небо на землю и видит ли глазом, Мысли оттуда проносятся быстрым алмазом.  Если ты мыслью ту мысль, промелькнувшую в небе,  Схватишь секундой, созвездным он будет, твой жребий. Если поспеешь, ты будешь с кольцом обручальным. Если замешкал, беззвездным пройдешь и опальным.

Кто постучался?

Кто постучался в ночное окно? Кто-то, кто молвил, что все суждено. Кто постучался в холодную дверь? Кто-то, кто молвил: Упорствуй и верь. Кто постучался здесь в сердце мое? Солнце, из крови затеяв тканье. Вот она выткалась, малая ткань, Алая – солнце с прожилками – глянь!

В горной долине

Тихое озеро в горной долине, В горной долине пасутся стада. Воздух высокий над пропастью – синий, Тянется сердце – к высотам – туда. Ключ, проскользнув по гранитным громадам, Сонное озеро выбрал как цель. Бледный, на камне, пастух перед стадом, Тонкая томно играет свирель. Тянутся узкие, тонкие сосны, Темныя сосны по горной стене. Быстро проходят короткие весны, Медлит зима в снеговой вышине. Тянутся стебли белеющих лилий, Облики лилий – в воде озерной. Выше – орлы серокрылые свили Дикие гнезда в скале вырезной. В час, как к ночлегу скликаются птицы, Сильныя птицы, чей путь – вышина, Звоны плывут от церковной звонницы, Людям и птицам – спокойствие сна. Только в высотах альпийские зори Алым горением молятся вслух. Только не молкнет, во взлетах и в споре, Узкой долиной томящийся дух.

Высокие горы

Высокие горы, внемлите, Я к вам прихожу на ночлег. Хочу я высоких наитий, Люблю я нетронутый снег. Люблю я со срыва до срыва Добросить свой голос в горах. Как серна мелькает красиво, Ей пропасть – забава, не страх, Как тянутся там подо мною Волокна в течении мглы. Как кличут над горной стеною, Владыки пространства, орлы.

Путь

Божо Ловричу

Вот равнина. Вот дорога. Вот немного отойди От родимаго порога. И еще, туда, где строго Светят выси впереди. Опираясь равномерно На упорный посох свой, Ты увидишь здесь, наверно, Как в горах красива серна, Будешь сам вдвойне живой. Серна любит забавляться На ребре крутой скалы. В срыве ужасы нам снятся. Серне любо проясняться Над зазывом нижней мглы. Чем со тьмой она несходней, Тем ей легче ниц скакнуть. Глянет, прянет в срыв исподний. Ах, в деснице быть Господней Это самый верный путь! Вон уж где? На том изломе. Через пропасть пред тобой. Нет, не в сером, тесном доме. Все – ничто, поверь мне, кроме Как в судьбу играть с Судьбой.

На лесной дороге

На лесной раскаленной дороге   Предо мной разошлись три пути. Я грустил, размышляя о Боге,   И не знал, мне куда же идти, Если прямо, – там Синее Море,   Прекращает мой путь Океан, Он прекрасен в сапфирном уборе,   Но не водный удел здесь мне дан. Если вправо, – все к тем же я людям,   В пыльный город приду. Не хочу. Там во всем несогласны мы будем,   Нет пути там до сердца лучу. Рассудив, я направился влево,   Начиная от сердца во всем. И пошел я с куделью напева,   Мы с мечтою и вьем, и поем. Повстречался мне крест придорожный,   Там сидит одинокий старик. Безнадежный – и с тем бестревожный,   Изможденный, изношенный лик. Но в глазах, что глядели так прямо,   Словно зеркало Солнцу с земли, Мне почудилось таинство храма,   Только-только там свечи зажгли. Но в глазах, что смотрели, мерцая,   У того, кто забылся, один, В них зеленая тайна лесная,   Что проходит по зыби вершин. Полюбился мне нищий тот старый,   Близь него я тихонько присел. Он смотрел в особливыя чары,   Мне незримый, он видел предел. Я вложил ему в руку монету,   Еле дрогнув, он что-то шепнул. Но, глазами прикованный к свету,   Он лесной принимал в себя гул. Мы потом говорили немного.   «Что дадут, – все я малым отдам». Мне открылось, что стройно и строго   Вся дорога – дорога есть в Храм. «Ты один. И один я. Нас двое».   И ушел я, весь в пламенях сил. И шепнуло мне сердце слепое: –   «Это Бог здесь с тобой говорил!»

Святые башмачки

Я спал. Глядел. В окне слюда. В нем ходит синяя звезда,   И схимницы там сонныя,   Все златоиспещренныя, Перед иконой преклонясь, К земле ведут от неба вязь,   В три полосы, трерядную,   Дорогу неоглядную. От нас, от здесь, до неба мост, И к нам, с высот превыше звезд.   Узорами зелеными,   С молитвами, с поклонами, Ведут оне дорогу-путь, Что входит в грудь когда-нибудь.   Икона та огромная,   Высокая и темная, Из золота у ней оклад, А перед ней лежит булат,   И башмачонки малые,   Ах, стоптаны, усталые, Помолятся, – и в пыль дорог, В движеньи малых детских ног.   И было мне вещание   Из мглы златомерцания: – «Не все сюда. Иди туда, Где синяя горит звезда.   Пройди непостижимыми   Пожарами и дымами». И грянул тут вспененный вал, Я пал, икону целовал,   Отца и мать любимую,   И темь – и земь родимую. И вот иду. Качну беду, – Уходит прочь. Я часа жду.   За полем, за речонками,   Слежу за башмачонками, У коих стоптан каблучок, Но каждый шаг их мне намек.   Над омутами старыми   Я прохожу пожарами. Я знаю: Синюю звезду, Идя, как луч, в пути найду.   Мне светит мгла иконная,   Вся златоиспещренная.

Свечою

Я войду в зарю закатную Чрез поля, через луга, Доведу тропу стократную В заревые берега. Возле солнечной излучины Подожду, она светла, Но, поняв, что все замучены, Кем душа моя жила, – С края пропасти сверкающей Брошусь прямо я в зарю И свечою догорающей В бездне солнечной сгорю.

Черная вдова

Ивану Сергеевичу Шмелеву

Я знаю Черную вдову, В ея покрове – светов мленье, Ее я Полночью зову, С ней хлеба знаю преломленье. С ней кубок темнаго вина Я пью безгласно, в знак обета, Что только ей душа верна, Как жаворонок – брызгам света. Когда ж она уйдет во мгле, Где первый луч – как тонкий волос. Лозу я вижу на столе И, полный зерен, крепкий колос.

Песня дня и ночи

Ивану Сергеевичу Шмелеву

Давай еще любить друг друга,   Люблю тебя, мой милый брат. Найти на изумруде луга   Я каждый день нежданно рад Чуть-чуть зацветшие расцветы. Поем. И пели. И не спеты.     Рассветный час –     Всегда рассказ. В свеченьи трав – любовь Господня,   Разлитье Бога по цветам. За радость каждаго сегодня,   За луч, примкнувшийся к кустам, За жизнь зверьков лесистой ямы, Взнесем до неба фимиамы.     От наших свеч     До Бога речь. За то, что в долгих гулах звона   И благодать, и благолепь, Что синей кровлей небосклона   Одет наш дом, и лес, и степь, За Море, в нем же Божья сила, Взнесем горящие кадила.     Есть свет и звук     В воленьи рук. За час труда, за миг досуга;   Вот, за щепотку табаку, За то, что мы нашли друг друга,   Что брата братом нареку, За путь вдвоем по бездорожью, Восславим звонно благость Божью.     В глазах людских     Есть Божий стих. Мы оба в пламенях заката,   На рубеже тяжелых лет. На срывах ската вопль набата,   Разлитых зарев медный бред, Мы головни, но головнями Хранится огнь, что будет – в Храме.     Под цепкой мглой     Пчелиный рой. Мы знаем радость следопыта,   Земная глубь дрожит, звеня. Гремит нездешнее копыто,   К земле от неба бег коня. И в начертаньях узорочий Прочтем мы слово вещей Ночи.     Оттуда мы.     Есть путь средь тьмы. Вверху, от Севера до Юга,   Уж черный бархат проступил. Но к нам иного пламекруга   Течет произволенье сил. Вовнутрь души, в наш мрак железный, Простерся скипетр многозвездный.     Зовет – огнем.     Идем! Идем!

Твоя от твоих

Ивану Сергеевичу Шмелеву

Одно Пасхальное яичко Не поглотила, в вихрях, мгла. Его какая Божья птичка В тех днях таинственно снесла? В тех днях, когда по далям луга Светился златом изумруд, И так любили все друг друга, Что луч оттуда светит тут. Из огнедышущаго Ада Спасен Господней я волной. Мерцает тихая лампада Перед иконою родной. Вкруг дома – вихрей перекличка. Но, весь – молитва к алтарю, На то Пасхальное яичко Я с умилением смотрю. Чуть серовато, сахаристо, Как талый, между трав, снежок, В углу оно белеет мглисто, Лампадка светлый ткет кружок. Во дни великаго ущерба, Златого ободок кольца Яичко держит, рядом верба Пред тишью Божьяго лица. И словно шепчет голос няни: – «Не думай, что там впереди, Есть звезды Божии в тумане, Гляди сюда – гляди – гляди». Лампадка выросла в кусточек, Гляжу упорно пред собой, И над яичком ангелочек Встает, как цветик голубой. Над бездной страшнаго наследства, Уторопляя Тьмы черед, В луче поет мне ангел детства, Что Воскресение – придет.

Голос гобоя

У тебя в старинном доме,   У тебя в старинном парке Чувства плавятся в истоме,   Драгоценны, ковки, ярки, И не ярки, только жарки,   Все затянуты золою, Вазы, клены в стройном парке,   Цвет рубина, скрытый мглою. Под нависнувшей горою,   Отдалившей все, что в мире, Тем ты ближе к аналою,   Чем чужие дали шире. На бледнеющем сафире   Хлопья в облачном теченьи, Свет Даров Святых в потире,   Чаши неба вознесенье. Ветер в вязах – отзвук пенья:   В перезвонах светят клены. Всех минут богослуженье,   Память впала в антифоны. Есть высокие законы   Над уронами мгновений: – Всюду светятся амвоны,   Где исход из сожалений. Наши чувства – только тени   Тех, что снились достоверней. Лебедь – лепка всех движений,   Но недвижный – он размерней. Нежны розы между терний,   Дух – звезда, в себя вступая. Пьет лучи Звезды Вечерней   Чаша неба голубая.

Сестра ли ты?

Подруга ты? Жена? Сестра? Любовь? Не знаю, Я братьев не люблю и я боюсь сестер. С тобою некогда мы поклонились маю, И в вольной осени пылает нам костер. В прозрачном сентябре, так звонно-золотистом, Валежник хрустнувший свой ладан задымил. Топазы на ветвях с небесным аметистом Уравномерили в двух душах пламень сил. Поверх немых корней еще живут былинки, Там в дальнем озере мерцает бирюза. Скользя по воздуху, звездятся паутинки, И ты глядишь в костер, полузакрыв глаза.   Сестра ли ты? Жена ли ты?     С тобой вступил я в пир.   Нам были кубки налиты,     И в них гляделся мир.   Ты вольная. Не в клетке я.     Нас нежит ураган.   Нам были яства редкие,     Напиток счастья дан.   И я теперь по пламени     Сполна читаю нас.   Как ходы битвы – в знамени,     Так в мигах был наш час.   С тобой всегда, любимая,     Сквозь ночь смотрю в зарю.   И пламени и дымы я     Равно боготворю.   Качнется миг неистово,     Я слышу, что не лгу.   Ты цвет цветка златистаго     На дальнем берегу.   И опьянюсь я лицами     Заокеанских стран.   Но ты качнешь ресницами,     Но ты прямишь свой стан.   Качнется миг, но истово     Мы в страсть роняем страсть.   Из царства колосистаго     Спешит зерно упасть.   Падет зерно со звонами,     Плеснет волна к волне.   За рощами зелеными     Есть лес цветном огне.   Цветами мы и зернами     Украсили костры.   Морями я узорными     Стремился до сестры.   Сестра ли ты? Жена ли ты?     Я верил кораблю.   Резные кубки налиты,     И в пламени – Люблю.

Капбретон

1

Я долю легкую несу,   Во мгле моих гаданий. Мой дом в саду, мой сад в лесу,   Наш лес на Океане. Я долю легкую несу,   В огне моих скитаний. Я полюбил одну красу,   Быстрейшую из ланей. Так. Долю легкую несу,   Сноп лучевых касаний. Я тку из солнца полосу   Бессмертных ожиданий.

2

В зеленом Капбретоне, На грани разных стран, Мы все в одном законе: – Гудит нам Океан.   Рассыпчатаго смеха   Так много у него.   Гудит лесное эхо,   Что день есть торжество. На колокольне древней Гудят колокола, Что в ночь еще напевней Звездящаяся мгла.   Но шмель дневной, над входом   В цветок, гудит в простор: –   «Цветы – лишь воеводам,   А пчелы – это вздор». А в вереске цикада Сравняла ночь и день: – «И день и ночь – услада, Лишь в звук себя одень».   Еще одна цикада   Кричит, вскочив на пень: –   «Мне ничего не надо,   Пою, когда не лень». И ржет еще цикада, Как малый конь-игрень: – «Мне ночью – ночь услада, А днем – люблю я день».   И трелит, схвачен светом,   Мне жавронок лесной: –   «Я здесь звеню – и летом,   И в осень, под сосной». В таком мы здесь законе, Таков наш с миром счет, В зеленом Капбретоне, Где изумруд течет.

3

Мир вам, лесныя пустыни,   Бабочки, ветви, цветы. Змей я встречаю здесь ныне,   Но никогда клеветы, Мир вам, дубравныя рощи,   Сосны, весь бронзовый – бор. Здесь, без людского, мне проще   С ветром вести разговор. Мир вам, в сапфировом небе,   Звезды, созвенная нить. Благословляю мой жребий –   Звездным и солнечным быть.

Сердцедуги

Мирре Бальмонт

Порожденный от Солнца, Сердцедуги золотыя, Я рудой и вы рудыя, Семя в землю бросил я. Легкий ветер помогал мне, И для вашего закала В небе молния сверкала, С неба падала змея. Дождь серебряный с лазури, Жемчуг росный в зорях лета. Волны солнечнаго света Влились в желтый аксамит. Стала земь супругой неба, Цвет литавры многотрубен, Золотится звонный бубен, Царь-подсолнечник – горит!

Лесной стишок

Лесной стишок синичке   Зачем не написать? У этой малой птички   Вся жизнь – и тишь, и гладь, Скользнет от ветки к ветке,   И с ветра на сучок, – Синицы не наседки,   Их дух – всегда скачок. Но мыслит не скачками   Крылатый синецвет: – Нежнейшими стихами   Звенит лесной поэт. Чистейший колокольчик,   Тончайшая игра. Как бы на фейный стольчик   Кто бросил серебра. «Пинк-пинк» сребристозвонный,   Воздушное «Вить-вить», И меди озаренной   Добавит в эту нить. Кто друг веселой птички,   Тот слышал меж стволов, Что в голосе синички   Живет девятислов. Синичкина свистулька   Оживший к жизни лист, Играющая пулька,   Чей взлет, – жужжащий свист, Синичкина свирелька,   В древесной тишине, Не малая неделька: –   От осени к весне. Все певчие умчали   В заморские края. Синичка – без печали –   Поет: «Здесь я! Здесь я!» А Море – что же Море?   Поет одно «Аминь». В синичкином уборе   Живет морская синь. Волною ли проказить,   Вертеть веретено, Или по веткам лазить, –   Не все-ли нам равно? Лишь только быть веселым,   За дело, чуть соснув, И комарам, и пчелам,   Являть свой острый клюв. И грех мой был не малый,   Сказал я – тишь да гладь. Нет, нрав тут разудалый,   Ничем не удержать. Какая тишь, где звуки?   Какая гладь, когда Она упорна в стуке,   Как дятел – как беда? Почувствует личинку   Под крепкою корой, – И заведет волынку,   Натешится игрой. Почувствует, что близко   Какой-нибудь удод, – В ней ярость василиска,   Подальше, заклюет. Неловкая глупица –   Ей ненавистный вид: – В три раза больше птица,   А мозг в ней раздробит. И снова с ветки к ветке,   Опять в пролом дупла, И делает заметки   По всей коре ствола. Живет! Живет не грубо! –   «А ну, еще скакну От каменнаго дуба   На красную сосну!» Синичка, ты кузнечик,   С кем ветер не чужой. Ты малый человечек,   С великою душой!

Утро-сказка

Утро-сказка. Что сегодня вздумал строить Океан?   Солнце, чаша дней Господня, рассекло туман. И, алея, самоцветы разноцветною гурьбой,   Расплавляясь, расплывались в бездне голубой. За ночь бешенствовал ветер, так всю воду закачал,   Что от края неба к краю всюду пляшет вал. Вон далеко, там далеко, где сменилась ширь на даль,   Тут и там взгорбится влага, взбросит пыль-хрусталь. Влажный прах перелетает от горба волны к горбу,   Стоголосый ветер стонет в гудную трубу. Даль до дали, близь до близи, хороша сплошная ткань,   Стычки дружныя волнений – дружеская брань. Алых яхонтов давно уж в Море выгорел пожар,   Белый цвет вошел в зеленый, в синий, в синь-угар. А на гулком побережье, где стою, заворожен,   Глыбы белыя вспененья, пены взлет и гон. Завитками груды хлопий, накипь легкая зыбей,   Точно белая овчина Короля Морей.

Воспоминанья

Воспоминанья, возникая,   Заводят в сердце зыбкий спор,   Но вдруг бледнеет их убор. Так птиц щебечущая стая   Ведет прерывный разговор, В ветвях березы засыпая.   Все тихо. Светит звездный хор. Я сплю. И милыя улыбки,   Что, как горит звезда к звезде,   Светили мне когда-то, – где? – Опять горят, И стонут скрипки.   Так в бледно-лунной череде Весенние мелькают рыбки,   Скользя в серебряной воде. Я умоляю, безглагольный,   Твержу одной, пока я сплю,   Что все одну ее люблю. Мой сон – и грустный, и безбольный,   И, как уходит к кораблю От брега, тая, след продольный,   Так тает след, который длю.

Совершенный покой