Том 4. Стихотворения

Константин Дмитриевич Бальмонт

Собрание сочинений в семи томах

Том 4. Стихотворения

В раздвинутой дали

Поэма о России

Уйти туда

Уйти туда, где бьются струи.    В знакомый брег, Где знал впервые поцелуи    И первый снег, Где в первый раз взошел подснежник    На крутоем, Где, под ногой хрустя, валежник    Пропел стихом. Где звук жужжанья первой мухи,    В конце зимы, Как луч в дивующемся слухе,    Разъял все тьмы. Где ярким сном былинной были    Нам громы вдруг Молниеносно тучу взрыли,    Как черный луг Из тучевого луга книзу,    Решив: «Пора!», Метнули злата в Божью ризу    И серебра. Уйти – уйти – уйти – в забвенье.    В тот вспев святой, Уйти туда – хоть на мгновенье,    Хотя мечтой.

Хочу

Хочу густого духа    Сосны, берез и елей. Хочу, чтоб пели глухо    Взвывания мятелей. Пастух пространств небесных,    О, ветер далей Русских, Как здесь устал я в тесных    Чертах запашек узких. Давно душа устала    Не видеть, как цветками Дрема владеет ало    Безмерными лугами. Пойти по косогору,    Рекою многоводной, Молиться водам, бору,    Земле, ни с чем несходной. Узнай все страны в мире,    Измерь пути морские, Но нет вольней и шире,    Но нет нежней – России. Все славы – мне погудки.    В них душно мне и вязко. Родныя незабудки –    Единственная сказка. Ребячьи мне игрушки –    Красоты, что не наши. Напев родной кукушки –    Вино бездонной чаши. Уютной, ветхой няни    Поет жужжанье прялки. Цветут в лесном тумане    Ночныя нам фиалки. От Севера до Юга,    С Востока до Заката – Икона пашни, луга,    Церковкость аромата. Пасхальной ночи верба –    Раскрывшаяся тайна, Восстанье из ущерба    Для жизни, что безкрайна. Лишь тот, кто знал морозы    И вьюжное круженье, Войдет в такия грозы,    Где громы – откровенье. Лишь нами – нами – нами    Постигнуто в пустыне, Как петь колоколами    От века и доныне. Кто жаждет благолепий,    В чьем сердце звучны хоры, Тому – от Бога – степи,    Ему – леса и горы. Хочу моей долины    И волей сердца знаю, Что путь мой соколиный –    К Единственному Краю.

Знак

Как знак, Олег свой щит прибил к вратам Царь-Града. Пусть на мгновения простерты в прахе мы, Наш самый жаркий луч храним в снегах зимы, И наш июльский луг – цветная пышность сада. Судьба сковала цепь. Мертвящая ограда Стеснила весь наш край глухой стеной тюрьмы. Но Солнце медное плывет из черной тьмы, Чтоб брызнуть золотом, как час решит: «Так надо!» Трехцветным знаменем овеян Океан, Где льды пловучие и белые медведи, Мы Море теплое причтем к своей победе. Так решено в веках. Нам будет миг тот дан. Нам говорит герой, весь кованый из меди, Что Имя Русское – глубинный талисман.

Бубен

В медный бубен ударяя, Звонко сокола он пел. «Птица-пламя, птица-злая, Птица-Солнце, сокол смел. Он в горячем перелете Сразу небо пресечет. С ним добыча на охоте – В полный месяц – полный счет Месяц – срезанная щепка – Счет добычи без него. Бьет он метко, бьет он крепко, Не пропустит никого. Он не долго ведал руку, Призакрытый клобучком. Знает меткую науку – Громом падать над врагом. Заяц рябью метит тропы, Путь для цапли – вышина, Ветер – в беге антилопы, От него им смерть – одна. Голубь гулил-тикал-токал, Млел – что синь на ярлыке. Чуть мелькнул мой белый сокол, Голубь – вот в моей руке. Не продам я птицу эту, Дорожишься, путник, зря. Он был послан Баязету, В выкуп Франкскаго царя. Кубла-Хан перелукавил С ним – три тысячи лисиц. Сам Персидский шах восславил Хватку-молнию меж птиц. Впился в Индии он с маху В крепковыю кабану. Ты даешь мне денег? Праху? Лучше я продам жену». Так Киргиз напев сугубый Вдруг нашел, чтоб мне пропеть. И, смеясь, белели зубы, Златом в бубне рдела медь. Зыком в небе многотрубно Вскликнул голос журавлей, Звуки песни, всплески бубна Воскрылялись все светлей. Зависть к дикому Киргизу Я учуял, весь горя, В час как в огненную ризу Облеклась в степи заря.

Русь

В сердце чувство древней были, Быта, бывшаго века, Звон лесного родника, Трепет вьющих воскрылий, Достиженья без усилий. Силой зрящаго зрачка, Силой радованья воле. Лес мне выкорчевать, что ли? Весь? Дремучий? Древний? Что ж! Мне для хлеба нужно поле. Лес – богатство. Лес – хорош. Да простор получше, вдвое. Нужно поле мне ржаное И надречный строй станиц. Степь нужна для лета птиц. Отодвину вечевое И немотное, лесное Царство белок и куниц. Я хочу не тропок тесных, Не однех лесных криниц, Это мне давно знакомо – Повсеместно быть как дома И нигде не быть в дому, В доме – в гробе. Жить ли в склепе? Этот жребий слишком строг. Я люблю разбег дорог. Манит степь? А я за степи! На утесистый отрог. Кличет друга гулкий рог. А когда мой зов не брата И не друга пробудил, – А когда орла орлята Воплем кличут к мере сил, Ринусь я на супостата, Он ли, я ли, но со ската Путь – до пропастных могил. И широко, и богато Раскрывается простор. Синь, синее дальних гор, Даль, воздушней, зеленее, Чем ветвистая затея, Что засеял гулкий бор. Тоже чащи, но иныя, Пеной венчаны, сквозныя, Изумрудный блеск и хор, Вал за валом, клонят выи И заводят разговор, Говорят, что, кто в просторе Сердцем все завоевал, Должен день свой бросить в Море, Ночью в сердце примет вал. Так, я – Русь. И все я знаю. Русский в чем же не бывал? Как от края неба к краю, Разрезая бирюзу. Мчится молния в грозу, Я у самаго Царь-Града На вратах прибил свой щит. Но того ли Руссу надо? Он не этим знаменит. Впивши сглаз и клич пространства, Крылья сокола легки, – Брал я рубище в убранство, Мерил сердцем постоянство Покаянья и тоски, Власть – в себя простор вместившей – В крестном знаменьи застывшей, Укротившейся руки. Знаю я, побывши в гуле, За седьмой чужой горой, Как сбирать в единый улей Розных пчел мохнатый рой, – Как, подпав под вражьи ковы, Заглянув далеко в даль, Опрокинуть рок суровый Волей верною как сталь. Да, я Русский. Знаю иго, Что сцепляет триста лет. Знаю мощь такого мига, Что, когда душой пропет, Сразу тьмы и рабства нет. Верю: Мне предначертанье – Все изведать до конца. Через пропасти страданья К свету Божьяго лица. Полной чашей своеволье Я во времени испил. Час бежит. Мой час – бездолье. Крепкий час мой – богомолье, Накопленье новых сил. И еще в прозрачном взоре Есть упор и крепь стропил. И еще увидят вскоре Горы в каменном уборе, Поле, степь и лес, и Море, Мрак ли, свет ли победил.

Подвижник Руси

В глухом лесу, звеня, сосна, Что выше и прямее ели, Всегда победно зелена, В ней знак свирели и кудели. В смиренном цвете умудрен, Небеснаго прозренья вежды, Среди цветов провидец – лен, Он ткач заветной нам одежды. Среди бессмертных в славе рек, Гудит в час вещим звоном Волга. И вечен древлий древосек, Верховнаго свершитель долга. Смолистых свежих стружек дух, Непререкаемое знанье, Он Божий зрак и Божий слух, Благословение – дерзанья. Исповедальная свеча, Его – как звук кадила – слово, Что пламень праваго меча – Свершенья Божьяго основа. Россия – Русь. И, если рок Велел, чтоб налегла верига, Судьбинный выполнив урок, Пробей пролом в твердыне ига. Из тихой бездны ветер мча, Воссоздадим родныя клети, И наша да горит свеча В Господней мгле тысячелетий. Великой Русской Пасхи свет – От Неба принятое слово. Святого Сергия завет В руке Димитрия Донского!

Колокол

…Повеление положи и не мимо идет…

Требник Голос Господень в единой твердыне, Гулом качается древле и ныне, Возглас взрастающих великолепий, Слышный и в темном подземном вертепе. Кедры ли горные радостным звонам Тайно не вняли в безгласьи зеленом? Море ли синее, взбегами вала, Гулам разгудным, гремя, не внимало? Вечно неверные, шаткие люди Не засвечались ли в праздничном гуде? Возгласам мерным, далеко звучащим, Птицы внимали по стихнувшим чащам. Колокол вылит из меди, из красной, В ней серебра есть зазвон сладкогласный, Слиты металлы в нем, воли в нем слиты Все в нем копейки в свой час имениты. Имя даятеля, пусть сокровенно, Именем Бога гудит неизменно, Благовест гулкий, звучащая чаша, Дух наш, и путь наш, и Родина наша!

Крепь горькая

Я серею. Пыльная. Не злая. Все же доброй быть мне не дано. Брызни мною в хмель, – и я шальная, Отравляя хлебное вино. Путники тоскуют в бездорожьи, Я качаюсь молча на степи. Друг до друга молвят дети Божьи: – «Трудно жить. А ты, брат, потерпи». На степях безрадостно расту я. Дуя, ветер свищет: «Не неволь!» Солончак мерцает, зло колдуя, Земь; но сушь, и выцветает соль. Слышала я слово от шайтана, Будто я в расцвете хороша. Пчелы не со мною утром рано, Меду я не выдыхну, дыша. Слышала я клич: «Сарынь на кичку!» Хохот. Гик. Ватаги буйной гул. Видела, как птичку-невеличку Беркут, хан орлов, скогтив, сглонул. А потом, с гортанным зычным словом, Половчанин беркута убил, И стрелу пером тем беркутовым Оперил к разгрому Русских сил. И погнали связанных в неволю, Спотыкались в путах мал и стар. И росла по Дикому я Полю, Через степь смотрела на пожар. Что вчера? Что завтра? Я не знаю. В сор один все мысли сплетены. Я во сне, без меры и без краю, Вопли пытки в рокоте зурны. Чуть Луна ущербленной горбушкой Глянет, – Сатанинский кончен пир. Где-то лес. Весна с лесной опушкой. Степь и крышка неба – весь мой мир. Конь проскачет. Ржанье пронесется. Вьется, бьется, к листьям жмется пыль. Как же Божьим деревом зовется То же, что зовется чернобыль? Путника хочу предостеречь я: – Божий ратник, шествуй в мир святынь. В горьком – крепь. И крепость есть злоречья. Но меня не трогай. Я полынь.

Русь

  Русь, Россия,   Все морския, Все лесныя чары в ней.   Полевыя,   Луговыя, И степныя. Ты о ней   Говори,   Не умолкая, Вплоть до мая целый год.   Русь такая,   Что, сверкая, Всякий счет перетечет.   Мы упали,   Не из стали. Путь кончали – как рабы.   Мы устали   От печали, Мы в опале у Судьбы.   Ну же, ну же,   В сильном муже Нужно крепче нить крутить.   С тетивою,   С луком, к бою, Ткань укрою в златобить.   Лук каленый,   Конь ядреный, Он попоной облечен.   Знает скоком   Быть в далеком, Знает видеть вещий сон.   Чаша быта,   Знаменита, Вся разбита на куски.   Жив громило,   Наша сила Блеск замглила, – угольки.   Ну и что же?   Вышний Боже, Как похожи явь и сон.   В веке старом   Тем же ярым Я пожаром был сожжен.   Ах, верига   Плена, ига, Эта книга тяжела.   Не кляну я:   Мысль, тоскуя, Эту летопись прочла.   Там над Калкой   Час был жалкой, Я фиалкой стал в лесах.   Жил взростая,   Расцветая. Сила злая? Где ты? Прах.   Были Ляхи,   Были в страхе Все размахи сил моих.   Ну, из Польши   Что же больше К нам придет? Лишь звонкий стих.   И от Сены   Брызги пены В наши стены путь вели.   Бита карта   Бонапарта. Кто пылинка, тот в пыли.   Русский, кто ты?   Русь, русло ты, Улей, соты, мед густой.   Не весталка,   Срыв и балка, И русалка над водой.   Ах, русалий   Смех из дали Мы узнали так давно.   Вновь заманим,   Затуманим Всей Судьбы веретено.   Сердце славит,   Не лукавит, Сердце плавит в нас руду.   Час похмелью.   Мы мятелью Разнесем свою беду.   Русь, Россия,   Ты – стихия Перебора вечных сил.   Час износишь,   Клочья сбросишь И попросишь ты – кадил,   Это – было.   Власть кадила Освятила златокруг.   Смолкнут стоны,   Перезвоны Поплывут в зеленый луг.   Эй, степные!   Эй, лесные! Будет выи вам сгибать.   Сине-Море   В гулком хоре Вторит: «Вольным – благодать!»

Быль

Перелет орла над степью в вышине, Мысль упорная в сознаньи там на дне. Перескок копыт по степи и ковыль, Взор Петра и бег Мазепы, это – быль. Ветвь лихая от распиленнаго пня, Красный пламень убиенья и огня, Слово Курбскаго – и Грознаго костыль, Взгляд слуги в царевы очи, это – быль. Не убивший оземь, жизнь прикрывший снег, Славянином пораженный Печенег, До Царь-Града – Руси Южной всклик и пыль, Мудрость Ольги, щит Олега, это – быль. Чем я дальше от сегодняшняго дня, Тем полней завет свершенья для меня. Чем я ближе к корню Русских наших дней, Зов Славянскаго дерзанья мне слышней. Звук сегодня – лишь машин незрячий рык, Но поет и светит Русский мне язык. Обнял он просторы двух материков, Он исторгнет Край мой Отчий из оков. Верю в озимь, ей не страшен лед и снег, В звонкий бубен, в щит свой сталью бьет Олег. Я увижу там в безкрайности ковыль, Воля сердца претворяет мысли – в быль.

Русь

…Нет, так любить, как Русская душа всем, что ни есть в тебе – а… Нет, так любить никто не может.

Гоголь. Тарас Бульба Теперь, когда родимый свет погас За синими далекими холмами, Ты – знаменем неколебимым с нами, Провидящий безтрепетный Тарас. Ты знал, что к нам придет предельный час, Глумятся недоверки в нашем Храме, Но грозы Русский дух крепят громами, И молча мы из молний ткем наш сказ. В нас голос зова: «Помни о России!» И клич, где скрытый пламень: «Будь готов!» Тарасов след. Костры сторожевые. Придет наш час. Погнутся вражьи выи. И, волю слив с волной колоколов, Россия – с нами – станет – Русь – впервые.

Завет пращуров

Копье, стрела, чекан, секира,   Булатный меч, Как хороши вы в утре мира   И первых встреч. Назвавши вас, я вижу зверя,   Чей грозен вой, И человек, свой дух с ним меря   Взнес облик свой. Воспомня вас, я вижу поле,   Из края в край, И две ликующия воли.   Живи. Играй. Умей сразить единорога,   Возьми свое. С Белбогом ты, на Чернобога   Наметь копье. Умей на стан метнуться станом,   Как лес телег. И что Татары с гордым Ханом?   Что Печенег? Они лишь снились нам когда-то,   Во мгле веков, Чтоб наша кровь была богата   Отвагой снов. А если волей Чернобога   Ты знаешь плен, Крепись, хоти и мысли строго,   Уйди из стен. Читай в ночи к созвездьям мира   Молитвы вслух. Служила пращурам секира,   Тебе – твой дух, Коль в бурях ты упорен, смелый,   Душа твоя – Отсюда – жалящия стрелы,   И свист копья. Стоокой мысли бей чеканом   Слепую тьму, – Проснешься снова с днем румяным   В своем дому.

Медный всадник

На взмахе камня всадник медный Приподнял резвый взмах коня, И смотрит в небо лик победный, В нем солнце будущаго дня. Мы знали много поражений, Предельную растрату сил; Но наш исконный взрывный гений Из бездны к выси нас взносил. Рука, которая умела Держать такие повода, Велит глядеть нам в пропасть смело И знать, что нас ведет Звезда. Четыре конския копыта На взмахе камня – нам завет, Что будет вся беда избыта, Что вспыхнет, брызнув, пламецвет. И жду. Да вспрянет конь летучий, Топча извивную змею. Да узрю светлою над кручей В лучах Избранницу мою.

К казакам

Казаки, хранители Юга, Властители вольных степей, Душой до казацкаго круга Иду с челобиткой моей. Казак – полновольная воля, Казак – некрушимая крепь, Его забаюкала, холя, Вся южная Русская степь. Содружеству – святость закона, Содруга нигде не покинь, Цветущаго Тихаго Дона Веселая, вольная синь. Казак – безоглядная доля, Днепровский о брег водомет, Чрез долгое Дикое Поле Всей конскою мощью полет. Во имя Родимаго Края, И Веры, чья цельность строга, Орлов длиннокрылая стая, Орлиный налет на врага. Не чужды мне ваши пределы, Явите мне правду и суд, Бесстрашным был ратником, смелый, Мой прадед, херсонец, Балмут. Я с зовом казаки к вам, с зовом, Услышьте зовущий напев, Из дома с разрушенным кровом Унес я негаснущий гнев. Наш Край – под пятой иноверца, Зажжен нечестивый пожар, – Зачем же до вражьяго сердца Орлиный не рухнет удар? Бесовския сильны твердыни, Но в нас он, Отцовский наш Край, Господь не иссяк и доныне, Кто любит Россию, дерзай. Довольно нам чуждаго праха, Готовьте могучий размах: – Кто держится чарою страха, Метните в них губящий страх!

Венценосная

Венценосная тень предо мной проходила во сне, И, венец пронося, прошептала, что жемчуг тот мне. Для меня – в жемчугах и в огне золотой ободок, Только нужно свершить три свершенья в короткий мне срок. И одно – чтоб до полночи целый мне мир облететь, Превращая повсюду в червонное золото медь. И другое – чтоб я до зари, до вторых петухов, Ожерелье спаял – все из лунных серебряных слов, И последнее, третье – чтоб к третьим я был петухам На заре сам зарей – и тогда с нею вступим мы в храм. Подарить мне все царство свое обещалась она И колодец, где мудрость – без грани и счастье – без дна. Венценосная тень подарить мне хотела – себя, И нельзя было сердцу глядеть на нее – не любя. В сердце вспыхнул обжог, напряженная сладость тоски, Засновали кругом и сложились в ковер огоньки. На летучем ковре я сквозь мраки весь мир облетел, Всюду медь стала золотом, мир – золотой стал предел. Расспросив соловьев, на черте соловьиных садов, Я спаял ожерелье из лунных серебряных слов. Стала легче дышать напряжением сжатая грудь, Среброкованный Серп из-за гор показался чуть-чуть. И как первый петух возвестил мне двенадцатый час, Я весь мир заковал в золотой, в огнеблещущий сказ. И как слышалось пенье предзорных вторых петухов, Я качал ожерелье из лунных серебряных слов И уж только хотел – до зари – я сверкнуть как заря, От морей до морей загудела печаль, говоря… Закачалась тоска, как дремучий безвыходный лес, Золотой ободок, мне маячивший в далях, исчез. И набатом послышался третьих тут вспев петухов, Разорвалось мое ожерелье серебряных слов. Растопилось все золото, брызнув к небесным краям: И багряная медь потекла по закраинам ям.

Двенадцатый год

Из всех нам разсказов желанней и слаще    О первой любви рассказ. В ней звук небывалый и свет настоящий, Колодец бездонный единственных глаз. Из всех многозвездных сверканий и гроздий Вечернюю – первую – любим звезду. Кузнец, чьи – для Святок алмазные гвозди, Декабрь наш – двенадцатый месяц в году.    Чтоб вникнуть в скрижали    Гаданий и снов,    В ночи мы избрали,    Издревле, из дали,    Двенадцать часов, России, чьи мощны и чащи, и реки, Чьи горы небесный прорезали свод,    Вещанье навеки –    Двенадцатый год, Что Рим мне! Что Галлы! Что рьяная Спарта! Свечой мы копеечной были сильней. В игре тут была ворожебная карта. Россия – Москва – приняла Бонапарта Такой безоглядностью ярых огней, Что побыл в Москве – и закончен был в ней. Пыланьем того рокового пожара, Тем вскрытием льда, всеразлитием сил, Как Божьим напитком, наполнилась чара, Которую Пушкин ребенком испил, И в отроке пламень так жгуче был явен, Что, чуть просвирелил он первый свой вздох, Как сонный мгновенно проснулся Державин, Почуяв, что снова с Россиею Бог. Сгорели. Воскресли. И было так надо. И снова. Но где же из пепла исход? Когда опрокинем на воинства Ада    Двенадцатый год?

Над зыбью незыблемое

Шумит, шуршит и шелестит   Шипучий вал, свой бег свершая. Шершав шатучей влаги вид,   Вода морей, она чужая. Не пролепечет ручейком   Ту сказку воркотливой няни, В которой с чудом ты знаком,   Вступая в мир по светлой грани. В воде морей и нет реки,   Хоть в Море все впадают реки. А как шуршат нам тростники,   Когда полюбим мы – навеки, Навеки милое лицо   Любовью расцветет в апреле, И от души к душе кольцо   Перескользнет под стон свирели. Но эта летопись была   В родной глуши лесного края, Где гуд густой колокола   Качают, в помыслы вливая. Где в каждый день наш входит звон,   Ласкает Божья близость храма, И лики темные икон   Овиты дымкой фимиама. Но эта летопись цвела   В краю, где в зимний сон тягучий Внезапно входит вздох тепла,   Под мартовской лиловой тучей. Где Благовещенье, – как дух   В полутелесной оболочке, – От сердца к сердцу шепчет вслух:   «Дарите синие цветочки». Где с выси солнечных зыбей   Нисходит тайна без названья, – Где не стреляют голубей,   А нежно чтут их воркованье. Но эта летопись была, –   Ее не предадим ущербу! – Там, где, христосуясь, пчела   Целует золотую вербу. И вот чужой мне Океан,   Хоть мною Океан любимый, Ведет меня от южных стран   В родные северные дымы. И я, смотря на пенный вал,   Молюсь, да вспрянет же Россия, Чтоб конь Георгия заржал,   Топча поверженнаго Змия!

Работница

…В пустыни Иоанна Крестителя Твоего дивиим медом воспитати благоизволил еси…

Требник Познав, что дни проходят строго, А не полетом мотылька, Лишенный отчаго порога, Внимаю, как гласят века: – Одна работница у Бога, Что тайну поняла цветка. Пчела с прозрачным легким звоном, Пока в дыму кузнец кует, Не меньше трудится по склонам, Своим трудам теряет счет, И по обителям зеленым Душистый собирает мед. Жужжит причастница расцвета, Летит лобзальница цветка, Вся в хлопотах весну и лето, Ей жизнь трудна, ей жизнь легка, И полный сот, богатство это, У ней берет моя рука. О, вестник – ангелу соседний, Живи, пчела, летай, звучи. Твой дар другой, твой воск – с обедней, И Солнце льет в него лучи. Мы провожаем в путь последний – Гореньем восковой свечи.

Зимняя

И в яви, и во сне,   Я бусинки качаю, В оснеженной стране,   Где всюду ветер с краю. Здесь всюду белый вид,   Лишь с синеватым оком Ворона пролетит   В безмолвии глубоком. Да в снеге сея знак,   Ко мне проскачет близко, Ведет свой след беляк, –   От зайца рукописка. Мелькнет вдали мужик,   Вон розвальни, савраска. И снова – дикий лик,   Одна лесная сказка. На восемь долгих лун   Из облачной утробы Доносится бурун   И громоздит сугробы. И в поздний час, и в рань,   Среди ветров сугубых, Везде деревья, глянь,   В пушистых, белых шубах. Но оттепель была   Почти что здесь неделю, Я бусинки сплела,   Их в ветре колыбелю. Ты думаешь, я кто?   Волшебница какая? Царевна ли? Не то.   Моя судьба иная. Весь белый мой покров.   Старинной ели детка, Боярышня лесов,   Лишь зимняя я ветка.

Нежужжащия

Сонмы летящих, какая в вас нега, Воздухом спетый танцующий стих. Белыя пчелы с далекаго брега Облачных рек и озер снеговых. Если б вы были в гремучем июле, Вы бы сомчались стезей грозовой. Ныне безгласный вас выпустил улей Веющий, реющий, тающий рой.

Высокия судьбы

  Высокия звезды,   Высокия судьбы, С дорогой на тысячи лет.   И каждый пробег их   Ликующий праздник, В лучистое пламя одет.   Не им ли молились   На башнях высоких, Смотря в голубой небосклон,   Чтецы звездословья,   Которыми славен Нетленный в веках Вавилон.   Не их ли узором   В бессмертном Египте И вязью согласных их строк,   В Луксоре, в Карнаке,   В святилищах вещих, Горит храмовой потолок.   Не ими ли спеты,   Под гусли Давида, Такие столетьям псалмы,   Что вот и сегодня,   Под звон колокольный, Их хором воспомнили мы.   О Страшном, что ходит   Один по высотам, В гореньи нездешней красы,   Вещал богоизбранный   Иов и пытку На зведные бросил весы.   Высокия судьбы   Разведал в созвездьях, Любовник пустынь, Бедуин,   Летя на арабском   Коне за самумом В просторе песчаных равнин.   Самумом промчался,   Но в тысяче царств он Взнесенную вскинул мечеть,   И в ночь правоверным   Поют муэззины, Их голос – призывная медь.   А если ты духом   Морской и воздушный, Спеши пересечь Океан, –   Везде звездочетов   Родных ты приметишь Всемирно раскинутый стан.   В краях, где агавы   Цветут величавы, Над гладью лагунной воды,   Громадой стоят   Пирамидные храмы Во славу Вечерней Звезды.   И если ты хочешь   Безплотных свиданий В обители лунных невест, –   Дойди до оплотов,   Где кондор верховный, Где Южный возносится Крест.   И если ты хочешь   Священных сказаний О звездных зачатьях, – читай,   Взглянув на великий   Подсолнечник мира, Венчанный драконом Китай.   И если ты станешь   У чуждаго брега, У края гремучей воды, –   Припомни свой Север,   С единым недвижным Престолом Полярной Звезды.   И в час прорицаний,   В час полночи вещей, Свой дух в среброткани одень.   К пределам желанным   Помчит тебя быстро Твой северный Звездный Олень.

Ива

Чуть-чуть под ветром качалась ива, Пчела жужжала и налету, Замедлясь, мед свой пила счастливо, Затем что ива была в цвету. Потом Июль был. Горели тучи. Был громоносный над миром час. И ветер пьяно пропел шатучий, Что и плакучей – удел есть пляс. Потом, как клином вверху летели, Серея, гуси и журавли, Я срезал ветку, и звук свирели Пропел, что счастье мы все сожгли. Пожар по лесу разлился жгучий, И строил ветер свой посвист-свист. А ветви ивы чредой плакучей Роняли в воду текучий лист. И дымный, зимний, весь хрусткий воздух Велел на тело надеть тулуп. Для тех, кто сеял, у печки роздых, А кто не сеял – голодный зуб. И вились вьюги, мелись мятели, Весь мир был белый разъятый зев. Оцепенелый, я из свирели, Как нить кудели, крутил напев. А в свежем марте дохнули предки Таким уютным родным теплом. И опушились на вербе ветки, И в прорубь неба собрался гром. Копил он силу и нес апрелю Из молний пояс для новых дней. Смотрю в окно я. Смотрю. Свирелю. Учись у Солнца смотреть ясней. Как свежи в песне все переливы, «Христос Воскресе!» всем говорю. Пчела целует цветочек ивы, А я целую мою зарю.

Надпись на коре платана

Платан, закатный брат чинара, Что ведал всполох наших дней, Когда была полнее чара И кахетинское пьяней.   Ты в Капбретоне знаменито   Простер шатром свою листву.   Но помню дальняго джигита   И мыслью о моем живу. Мое – кинжал, копье и пушки, Набег, где пленник мой – Шамиль, И на Кавказе – юный Пушкин, Чей каждый возглас – наша быль.   Мое – над Пятигорском тучи   И котловина диких гор,   Певучий Лермонтов над кручей,   Поэта – с Небом разговор. Мое – средь сумрачных ущелий, Гость Солнца в Грузии, я – сам, Моя любовь, Тамар Канчели, Чье имя отдаю векам.   Мое – от моря и до моря   Луга, поля, и лес, и степь,   И в перезвоне, в переборе,   Та молвь, где в каждом звуке лепь. О, Русский колокол и вече, Сквозь бронзу серебра полет. В пустыне я – лишь всклик Предтечи, Но Божий Сын к тебе идет.

Колокольчик

Чашей малою качаясь, говоря с самим собой, Нежно впил глоточек неба колокольчик голубой. Он качнет свой взор налево, сам направо посмотрев, На земле намек на небо, колыбелится напев. А с бубенчиками дружен, серебра зазыв живой, Колокольчик тройки мчится по дороге столбовой. Говорунчик, гормотунчик, под крутой дугою сказ, Двум сердцам, чей путь в бескрайность, напевает: «В добрый час». Что законы? Перезвоны легче пуха ковыля. Что родные? Два живые, двое – небо и земля. И уж как он, колокольчик, сам с побегом столь знаком, Бьется в звонкую преграду говорливым язычком. Коренник – как бык могучий, шея в мыле, пламя взгляд, А встряхнутся пристяжныя, – и бубенчики звенят. И пером павлиньим веет, млеет шапка ямщика. Как бывает, что минута так сладимо глубока? В двух сердцах – один созвучный колокольчик-перебой. Взор «Люблю!» во взор излился. Колокольчик, дальше пой. Шире. Дальше. Глубже. Выше. Пой. Не думай ни о чем. Солнце степь – всю степь – рассекло – как мечом – одним лучом. Скрылись в солнце. И, качаясь, говорит с самим собой – «Жив я, впив глоточек неба!» – колокольчик голубой.

Нежная тайна

Моей солнечной Нинике

Как не любить тебя? В горнице сердца, где все – сребробить, Все – златоткань, мне желанно любимую тайну хранить. Нежная тайна открылась мне в песне, звеневшей – тоской. Берег цветах был, но сердце хотело на берег другой. Нежная тайна, и в зиму, и в стужу, светла и жива. Вдруг засияет в серебряной иве, расцветшей едва. В вербной субботе свечой пред иконой взнесет свой закон, Взоры потупит – и вдруг в колокольный схоронится звон. Ласточкой быстрой, летя, прощебечет о счастьи гнезда; Тучкою к тучке прижмется, примкнется, плывет череда. Тихо скользнет в голубой колокольчик, лазурный качнет, Звонкия пчелы, возьмите веселый – здесь в россыпи – мед. Нежная тайна в березовой роще раскрылась в весне. Тонкое жало в душе задрожало, скользнуло по мне. Тонкий был очерк той девушки ясной, которой я ждал. С птицами были, и хмельно испили хрустальный бокал. Где же ты? Где же? Все реже и реже встаешь ты в судьбе. Все мои мысли и все мое сердце – одной лишь тебе. Что ж все теснее, короче те ночи в жерле черноты, Где златоюной, под пенье, под струны, мне видишься ты? Где же зарницы? Прилив огневицы? Играющий гром? Серп Новолунний на Море дорогу пролил серебром. Так ли дойду я, любя и тоскуя, до милой моей? Где же дорога, ведущая строго к сверканию дней? Дрогнули Спящей Царевны ресницы. О, жажда в крови. Сила родная, от края до края восстань. Позови!

Зарубежным братьям

Россия в Русском сердце – всюду,   Будь мыв раю или в аду.   Прими изгнанье – как беду, Но воле верь своей и чуду. Наш путь – к родному изумруду,   В свой час я в сад родной войду. Пусть боль грозит мне отовсюду, Пусть в грозной пропасти я буду, –   И в ней мне Бог дарит звезду.

С Новым Годом

От сентября до сентября Мой старый год и год мой новый. От своевольнаго царя Иной ваш счет. А я не зря От сентября до сентября Свиваю нить моей основы,   В листе мне золотом конец,   В опавших листьях мне начало.   В багряной осени – венец.   Я отдыхаю, мудрый жнец.   И чу, синица, мой певец,   Хрустальным звоном зазвучала. Бродяга-ветер у ворот, Но крепко заперты амбары. Зерно к зерну – вернейший счет Того, что было, что придет. В знак году новому – не лед, Зерно дает мне год мой старый.   Святыня ржи, овес, ячмень   И россыпь желтая пшеницы –   Мой годовой свершенный день,   Мой старый год – немая сень   Над замиреньем деревень   И улетающия птицы. По льду люблю я быстрый бег, Порошу первую и сани. Но старый год мой, полный нег, Пред тем как выбелить свой снег И долгий мне сковать ночлег, Являет весь размах сверканий.   Последним годовым огнем   Леса он превращает в терем.   Заморским сыплет янтарем   И в землю брошенным зерном,   Его мы озимью зовем   И ей мы в перезимье верим. В знак году новому горя, Он яблок дал мне в кладовую. В них благовонная заря. Ранет. Антоновка. Не зря, Я славлю злато сентября, В багряности благовествую.   Рубин анисовки красив.   Кусни. Тут прямо – губы в губы.   Арабка. Восковой налив.   Фонарик, диво между див.   От яблок я душист и жив.   Я не Адам. Мой рай – сугубый. Огонь и в поле, и в избе, – Поет о сентябре былина. Но есть ущерб в его судьбе, И кем-то молвлено в журьбе: – Одна есть ягода в тебе, И та – лишь горькая рябина.   Кто это молвил, очень прав,   Но речь его скользнула с краю.   Находчив деревенский нрав.   И, для продления забав,   С огнистым горькое смешав,   Рябиновку я наливаю, Итак, вы видите, не зря Здесь ходит стих мой скороходом. Но что ж? Не рознь календаря, А дух един – для нас заря. Тесней. И, жизнь боготворя, Воскликнем дружно: С Новым Годом!

Первый дождь

Первый весенний дождь, Звон-перезвон по листам, Воздух березовых рощ,   Строится новый храм. Если мне майский жук Гудную песню споет, Сладость в том тайных наук,   Песни созвучной взлет. Если, как мельник мукой. – Вдруг я увижу, – пчела Вся увалялась пыльцой,   В сердце растает мгла. Если под крышей моей, В домике тесном, в ночи, Ласточка нянчит детей,   Грусти скажу: «Молчи». И махаон на укроп Сядет, крылами дрожа, Вмиг я постигну, что гроб   Это не смерть, – межа. В куколке ты подожди, Милый, покинувший нас, – Если ты умер, иди   В радостный, в вечный час. Если не умер, молю, Время разлуки продли, – Верь моему кораблю,   Буду не век вдали. Птицы от Юга летят Снова на Север родной, Солнцем наполнен мой взгляд,   Будь для меня Луной.

Солнечныя Зарубки

В день Сретенья зимы с весною   Под снегом вздрогнула земля, И, волю струнному дав строю, Бродил я срывною горою,   Весну грядущую хваля. «Люблю! Как птица я с тобою!»   Я пел второго февраля. А в день за песнею девятый   День Власья праздновали мы. И дух мой, звуками богатый, Смеялся, вольный и крылатый,   При виде странной кутерьмы: – Слуга зимы – мороз рогатый,   Но сшиб наш Власий рог с зимы. А там пойдет на Евдокию,   А там и жаворонки к нам. Я говорю: Не верьте Змию. Верь в Солнечную Литургию,   Весна лучом резнет по льдам, И вешнюю вернет Россию   Неизменяющим сынам. В день Благовещенья нам зори   Протянут свечи с высоты. И на коне, как снег, Егорий, В лугах, в лесах, на склонах взгорий,   Засветит новые цветы. Россия, расцветешь ли вскоре?   Хочу, чтоб вся запела ты.

Ау

От постели к окну, Чтобы слушать весну. Как она за окном Говорит соловьем. «Кто со мной? Кто со мной?» Среброкованный звук. Со стозвучной весной Знаешь смысл потайной Всех тончайших наук. «Кто со мной? Кто со мной?» Ходы светов волной, Ходы рыб в глубине, Клады счастья на дне. Звезд певучий узор. И на всех, кто в бреду, От лазури – убор, От созведий – печать. Вот сейчас я пойду На «Ау!» отвечать. Где мне встать в череду? Где я радость найду? Но кричит коростель: – «Уходи-ка в постель! Разве долю мою И свою ты сравнишь? Я тревожу всю тишь. Я бегу и пою. Ты лежишь и грустишь!»

Заклятый дом

Стропила, кровля, гребень, скат, Чердак, весь дом, в подпольи клад. Из труб к высотам голубым, И днем, и ночью, всходит дым.   В покоях зыбкая игра   И золота и серебра.   Во всем строении размах.   Но в лик его заложен страх. Немыя окна высоки, На них резные петушки. На кровле, утомляя слух, Железный вертится петух.   Чуть ветер к кровле припадет,   Как будто лед разрежет лед.   Чуть ветер сделает загиб,   От петуха железный скрип. Ворота вечно заперты. В саду колючие кусты. Вкруг сада – кольчатый забор, Узлистых змей сплошной узор.   В аллеях – только медный бук,   И каждый сук – как выгиб рук.   Сквозь темень листьев – крови след.   Дерев зеленых в саде нет. В конюшнях кони. Тихо там. Лишь слышно ржанье по ночам. Всю ночь там в конском скоке двор, И топот, бег во весь опор.   Но, чуть придет рассветный час,   Малейший звук затих, погас.   За целый день лишь черный дым   Живет, всходя столбом густым. За целый день, как молвь старух, Железный скрип, скребет петух. А ночью вновь, из края в край, И конский храп, и песий лай.   Кто строил этот странный дом?   И кто живет, безумный, в нем?   В ночи по лестницам шаги,   К врагам спускаются враги. Врага выслеживает враг, Лукав цепляющийся шаг. Крадутся, ждут, идут, следят, И в остром взгляде тонет взгляд.   Придет ли в жуткий дом восход,   Законный Солнца оборот?   Придет ли в царство странных бед   Неукоснительный рассвет? Средь обезумленных палат Заговорит ли тайный клад? Ворота вскроют ли простор? Змеиный рухнет ли забор?   Как вдоль дорог, при свете дня   Прозрачен стук копыт коня.   Как правда жизни хороша,   Когда к душе идет душа. И в медном буке, нет, не кровь, А пурпур может вспыхнуть вновь. И дуб, вещая, в свой черед, Зеленым шумом запоет.

Степной орел

Степной орел присел на холмик, над ходом в землю – путь сурка. Угрюм и зол. Все слишком близко. Он любит видеть свысока. Смотреть привык он из далекой, спокойно-синей высоты. А тут лишь пыль да трав зачахших горбом глядящие кусты. Скрутившись, перекати-поле взметнется тут, подпрыгнет там. Как будто узел змей иссохших за ветром мчится по пятам. Была весна и было лето. Шумел прилет несчетных птиц. Довольно он напился крови. Проворно падал сверху ниц. Кому даны такия крылья, и зоркий взор, и острый клюв, Тот в пасть вонзает когти с маху, с высот на нижнее взглянув. Была весна и было лето. Цвела вся степь и вся земля. Но Солнце выжгло все просторы, спалило море ковыля. Недвижно-мрачен беркут серый. Не царский кус – степной байбак. Мелькнет свистун и тотчас в нору, завидя орлий грозный зрак. Не царский кус – пустая пташка, что вынырнет с своим «Чивит», И в никуда из ниоткуда летучей мышью улетит. Но вот, на миг коснувшись пыли, он вспомнил вдруг свой нрав орла. Раздвинул беркут тень излучин, раскрыл два мощныя крыла. Гортанный клекот. Свист полета. И орлий дух горит светлей, Наметив летом треугольник плывущих в небе журавлей.

Здесь и там

Здесь гулкий Париж и повторны погудки, Хотя и на новый, но ведомый лад.   А там на черте бочагов незабудки   И в чаде давнишний алкаемый клад. Здесь вихри и рокоты слова и славы, Но душами правит летучая мышь.   Там в пряном цветеньи болотныя травы,   Безбрежное поле, бездонная тишь. Здесь в близком и в точном расчисленный разум, Чуть глянут провалы, он шепчет: Засыпь.   Там стебли дурмана с их ядом и сглазом,   И стонет в болотах зловещая выпь. Здесь вежливо холодны к Бесу и к Богу, И путь по земным направляют звездам.   Молю Тебя, Вышний, построй мне дорогу,   Чтоб быть мне хоть мертвым в желаемом там.

Я русский

Я Русский, я русый, я рыжий. Под Солнцем рожден и возрос. Не ночью. Не веришь? Гляди же В волну золотистых волос. Я Русский, я рыжий, я русый. От моря до моря ходил. Низал я янтарныя бусы, Я звенья ковал для кадил. Я рыжий, я русый, я Русский. Я знаю и мудрость и бред. Иду я – тропинкою узкой, Приду – как широкий рассвет.

Додневный знак

Волнуй себя, яри себя, свирепь, Напрасная сумятица столицы, – Тебя сильней полет единой птицы, В чьих крыльях власть, и страсть, и мощь, и крепь. Ковыль свою качает благолепь, Прилетных журавлей кричат станицы, – И дух читает вещия страницы Из книги, называющейся степь. Тускнеет мысль в задымленном вертепе. В безбрежном – для души додневный знак. Под крышей все не то и все не так. В ограде – в аде. В душном доме – в склепе. В безгранном разверзает дух свой зрак. И вот плывет. За голубыя степи.

Предельное

Травы расцветали, Травы отцветали, Травы доцвели. В ветре закрутились, Скомкались в пыли. На степи дордевшей, Тускло пожелтевшей, Посвист ветровой: – «Ты ли это, ты ли, Смех и радость пыли, Стебель неживой?» Круглое сцепленье, Лепь и шорох тленья, Те же сны не те. Миг предельный в доле, Перекати-поле, Пляшет в пустоте.

С тихим вечером

С тихим вечером в разладе…

Аглая Гамаюн С тихим вечером в разладе Как душою быть могу, Если я в вечернем саде – На заветном берегу?   День уходит – как предтеча.   С отсеченной головой,   Что до Ангельскаго Веча   В бездну бездн – идет живой, Самый Ирод в жутком чуде Вдруг утратил все слова: – На округлом рдяном блюде Крестоносца голова.   От нея уходят в Вечность   Златокрасные лучи.   Ночь готовит звездомлечность.   Ты – гляди. И ты – молчи. Саломея! Саломея! Жадной пляске только час. Только миг соблазнам Змея, Крепче ткется звездный сказ.   Тихий вечер – с Вечным в ладе,   Клонит цветик чашу ниц.   Ходит ветер по ограде,   Как дремота вдоль ресниц. Но иные есть ночные, Ввысь глядящие цветы, Что восходят неземные До нездешней высоты.   Вон их взбеги, спорь не спорь я,   Спорь не спорь ты, говоря,   От излучин лукоморья   До криницы, где заря. Листья, ветви, чащи, кущи, Дремной чары перелет. Громной силы в темной гуще Ночью молния испьет.   Опрокинулось – что было   В многоцветных нитях дня.   Тайновидческая сила,   Не покинь теперь меня. Тучек легкия кочевья Впили красный виноград. Вплоть до звезд растут деревья, Стал земной небесным сад,   Вечер к Полночи взнесенный!   О, Предтеча вдалеке,   С головою отсеченной   В звездоблещущей руке!

Обетование

Сомкни усталыя ресницы, На то, что было, не смотри. Закрыв глаза, читай страницы, Что светят ярко там внутри. Из бездны ада мы бежали, И Море бьет о чуждый брег. Но заключили мы скрижали В недосягаемый ковчег. Храни нетронутость святыни, Которой перемены нет. И знай – от века и доныне Нам светит негасимый свет. Когда ж ягненок с волком рядом Пойдут одну зарю встречать, Вдруг разомкнется нам над кладом Теперь сомкнутая печать.

Облако

Мне снилось высокое облако, Над ширью равнины загрезившей, Оно разросталось, взлелеяно Дыханьем раскидистых гор. Объемом плавучаго острова Оно возносилось округлое, Руно возросло белоснежное, Грозы подвенечный убор. Мне снилось лиловое облако, Готовое тешиться брызгами. Над ширью равнины проснувшейся Обрушился взрывами гром. И вылилось целое озеро, И капли алмазныя прыгали, И таяла ткань белорунная, Грозы опрокинутый дом. Мне снилось разъятое облако, Пронзенное гордою радугой, Над ширью равнины ликующей, Над четкими гранями гор. Возженье молитвы пред образом, Дороги цветистыя радуги, Светильники с душами дружные, Земли и небес договор.

Тринадцать

Леониду Тульпе

В тайге, где дико все и хмуро, Я видел раз на утре дней, Над быстрым зеркалом Амура. Тринадцать белых лебедей. О, нет, их не тринадцать было, Их было ровно двадцать шесть, Когда небесная есть сила, И зеркало земное есть. Все, перваго сопровождая И соблюдая свой черед, Свершала дружная их стая Свой торжествующий полет. Тринадцать цепью белокрылой Летело в синей вышине, Тринадцать белокрылых плыло На сребровлажной быстрине. Так два стремленья в крае диком Умчалось с кликом в даль и ширь, А Солнце в пламени великом Озолотило всю Сибирь. Теперь, когда навек окончен Мой жизненный июльский зной, Я четко знаю, как утончен Летящих душ полет двойной.

Зима

В чертог Зимы со знаком Козерога Вступило Солнце. Выпит летний мед. Полет саней. Вся бархатна дорога. Теченье рек замкнулось в звонкий лед. Кора дерев, охваченная стужей, Как дверь тюрьмы, туга и заперта. Дом занесен. В нем долог час досужий. В узорах окон звездный знак креста. В трубе – орган. В нем ветром нелюдимым Размерно сложен сумрачный хорал. Дух солнечный восходит синим дымом, Костер стодневный жарко запылал. В березе белой солнечная сила Запряталась, чтоб нас зимой согреть. И пламя в печке пляшет цветокрыло, Текучую переливая медь.

Дремота

Задремал мой единственный сад, Он не шепчет под снегом густым. Только вьюга вперед и назад Здесь ведет снегодышащий дым.   Ты куда же стремишься, метель?   Зачинаешь, чтоб вечно кончать.   Ты для ткани какой же кудель   Раскрутила – скрутила – опять? Я по дому один прохожу, Все предметы стоят в забытьи. От бессмертных полей на межу Смотрят в прошлое мысли мои.   Высоко – далеко – небосинь,   Широко – широчайший простор.   Занавеску в душе отодвинь,   Рассвети мыслевнутренний взор. Ты не сделал с собой ничего, Что бы сердцем не сделал опять. Отчего же кругом так мертво И на всем снеговая печать?   Только дымно мерцает свеча,   Содвигая дрожащую тень.   Только знаю, что жизнь горяча   И что в Вечность проходишь ступень. Отчего же, весь снежный, мороз Наковал многольдяность преград? Нет ответа на жгучий вопрос. Задремал мой таинственный сад.

Сонная одурь

Что там в затишьи зеленых зыбей? Между стеблями горящий клочок. Зелье колдуньино, дикий репей,   Ведьмин зрачок. Все задремало. В лесах полутьма. Только не дремлет Хозяин вверху. Млеет под пнями кошачья дрема.   Росы на мху. Сон да дрема на кого не живет? Только бессонны зеницы совы. Правит седая бесшумный полет   Сверху травы. Правит, направит, приметит, возьмет. Сонная одурь. Весь сон не испит. В синей стрельчатке скопляется мед,   Влит и разлит. Ломок камыш. Серебрится излом. Чаша кувшинки в ночи заперта. Лес затянулся зеленым стеклом.   Дым от куста. Где это деется? В сердце ль? Во сне ль? Кто это? Что это кроет огнем? Зовом приснившимся кличет свирель: –   «Вместе уснем?» Дышет дрема. Обступил полумрак. Срок восполняется. Зреет черед. Ведьмино зелье. Колдующий зрак.   Видит. Возьмет.

Одной

Чую, сердце так много любило, Это сердце терзалось так много, Что и в нем умаляется сила И не знаю, дойду ли до Бога.   Мне одно с полнотой не безвестно,   Что до Чернаго нет мне дороги,   Мне и в юности было с ним тесно,   И в степях размышлял я о Боге. Гайдамак необузданной мысли, Я метался по Дикому Полю. Но в лазури лампады повисли, В безрассудную глянули долю.   До какой бы ни мчался я грани   На какое б ни ринулся место,   Мне Звезда засвечалась в тумане,   Весь я помнил, что видит Невеста. Отшумели, как в сказке, погони, Больше нет мне вспененнаго бега. Где мои распаленные кони? У какого далекаго брега?   По желанным пройду ли я странам?   Под пророческим буду ли Древом?   По моим задремавшим курганам   Только ветер летает с напевом, И вращенье созвездий небесных Подтверждает с небеснаго ската, Что в скитаньях моих повсеместных Лишь к Одной я желаю возврата.

Осень

Я кликнул в поле. Глухое поле Перекликалось со мной на воле. А в выси мчались, своей долиной, Полет гусиный и журавлиный. Там кто-то сильный, ударя в бубны, Раскинул свисты и голос трубный. И кто-то светлый раздвинул тучи, Чтоб треугольник принять летучий, Кричали птицы к своим пустыням, Прощаясь с летом, серея в синем. А я остался в осенней доле, На сжатом, смятом, бесплодном поле.

Мне хочется