Помоги проекту - поделись книгой:
– Когда родишь, приезжай с малышом к нам в Энск.
– К вам? Зачем?
– А что – ты с лялечкой в этом домике фанерном собираешься ютиться? В щели свистит, электропробки выбивает, печка дымит. Воды горячей нет, удобства во дворе. Как ты малыша купать, к примеру, будешь? А ведь надо каждый день мыть. В одиночку неподъемно, а Владька наш на своей работе пропадает, помощи от него не дождешься. Поэтому приезжай к нам.
– У меня ведь и своя мама есть.
– Твои родные ведь, насколько я знаю, тоже проживают в поселке? В частном доме? Да и мамочка твоя живет одна – и работает, и хозяйство ведет.
Галя с обидой подумала: «Моя мать мне поселиться у нее после родов даже не предлагала». А свекровь продолжала:
– Вдобавок нас трое: Ксения Илларионовна, бабушка Владика, на пенсии, а сил у нее еще много. Аркадий Матвеич хоть и работает, зато детишек любит, своих у него нет. А главное – у нас в Энске отдельная квартира, с паровым отоплением, ванной. Я работаю в двух шагах от дома, смогу прибегать, обед приготовить, вас накормить. Право, приезжай – на весь срок декретного отпуска.
– Спасибо вам, конечно, – Галя остановилась и от души поцеловала свекровь в холодную щеку. – Я подумаю.
Потом она посадила женщину в электричку, помахала ей с перрона – и бросилась к автомату, звонить на работу Владику. Ей ответил женский голос. Пробормотал неуверенно:
– Иноземцев? Он вышел… кажется. Позвоните позже.
– Да у вас ли он?
– Я, честно говоря, не знаю. Только что пришла.
«Ах так!» – подумала Галя и, не раздумывая, набрала домашний номер генерала.
– Галочка! – растроганно воскликнул Провотворов. – Как хорошо, что ты позвонила! С Новым годом тебя! Я никак не мог поздравить – был постоянно в разъездах. Но замечательно, что ты вышла на связь. Знаешь, я договорился о том, где ты будешь рожать – роддом имени Грауэрмана, слышала про такое место на Арбате? Лучший в Москве!
– Да, я знаю. Но мне, право, неудобно.
– Перестань. Это не для тебя, а для ребенка. Я тебе дам фамилию врача. Надо просто сказать, что от меня, и там все сделают.
– Спасибо.
– Не за что. И еще: я хочу тебя видеть. Завтра у тебя выходной? Слава богу, я к вечеру сумею освободиться. И приеду к тебе.
– Что вы! – испугалась она. – А муж?!
– Да, муж… Тогда давай встретимся на станции. Я повезу тебя кататься. Сходим в кино, в театр. Я в любой достану билеты. Большой, Сатиры, «Современник» – только скажи, куда хочешь.
– Нет-нет, – торопливо проговорила она, – я думаю, это неудобно.
– Ладно, давай встретимся – а там решим.
– Надо ли нам встречаться?
– Надо! Очень надо! И тебе, и мне! И твоему ребенку. Ты знаешь, что, согласно новейшим исследованиям ученых, хорошее настроение матери положительно сказывается на состоянии плода? А я обеспечу тебе самое положительное настроение!
– Хорошо, – вдруг сказала она, хотя не собиралась ни на что соглашаться, – приезжайте завтра в семь вечера на станцию Болшево. Выход на правую сторону по направлению движения электрички.
– Слушаюсь. Я буду.
– Тогда до свиданья, а то я что-то замерзла.
Эбонитовая трубка и впрямь холодила руку даже сквозь вязаную варежку. Стекла телефонной будки были сплошь разрисованы морозом.
Однако у нее оставалась еще одна пятнадцатикопеечная монета, и Галя снова позвонила в вычислительный зал НИИ-88, где, по его уверениям, должен был находиться муж. Коммутатор долго не отвечал, потом ее соединили. Трубку взяла все та же девушка. «А, Иноземцев, – сказала она равнодушно и крикнула: – Владька, подойди к телефону».
Через минуту молодая жена услышала запыхавшийся голос мужа: «Галюшка? Что случилось?»
– Ничего не случилось! – засмеялась она. – Просто проводила твою маму до станции, раз ты такой занятой и не смог вырваться, а тут увидела автомат и решила тебе позвонить. – А сама подумала: «Нет, все-таки я испорченная женщина».
В Тюратам, на секретный ракетный полигон Минобороны НИИП-5, в будущем названный Байконуром, газеты шли долго, их доставляли поездом из Москвы. Поэтому номер «Комсомольской правды» от 31 декабря 1959 года Радий Рыжов прочел лишь пятого января. Почту доставляли в красный уголок. Зайти туда было одним из немногих развлечений, доступных для молодого офицера. Как вечером в субботу съездить по морозу за тридцать километров в городок: посмотреть кино, сходить на танцы. Или распить в офицерском общежитии спирта после удачного пуска. (Официально на полигоне царил сухой закон, вино и водка не продавались, однако имелся доступ к спирту – как говорится, «на протирку координатных осей».) Особым развлечением был приезд коллег или бывших однокурсников с «большой земли»: из Москвы, Днепропетровска, Куйбышева и других цивилизованных мест, где также работали на космос.
Поход на почту вдобавок сулил возможное письмо – хотя Радий посланий ни от кого не ждал. Мама корреспондировала редко по причине нелюбви к писанине и занятости на огороде, в хлеву, на свиноферме, покосе. Лучший друг Владик тоже нечасто разражался эпистолой – хотя сообщал столичные новости: в каком театре пошел какой спектакль; что говорят о состоянии игроков «Торпедо» и «Спартака» (болеть за ЦСКА Рыжов, невзирая на погоны, так и не стал); какие сплетни в киношном, театральном и их, ракетном, мире. О последнем, разумеется, извещалось экивоками, с оглядкой на военную цензуру. К примеру, они с Владькой еще в Москве договорились, что готовящийся полет человека в космос будут именовать в своих корреспонденциях «купанием». Поэтому в последней эпистоле Владик обмолвился: «У нас в конторе очень хотят, чтобы мы в наступающем году искупались».
Раньше, хоть и сухо, ему писала Жанна.
Но теперь она не напишет больше никогда. Потому что ее убили. И наплевать, что они в какой-то момент с ней разошлись – он до сих пор любил ее полноватые плечи и груди, ее зеленые глаза, ее речи с усмешечкой и то, как она, простонав и прикрыв свои очи, ему отдавалась. А ее – погубили. Неважно, кто конкретно, но ее убила семейка Кудимовых – Старостиных, и этого Радий никогда не простит Вилену. Никогда. На совести бывшего соседа по комнате, друга и прохиндея – загубленная молодая, красивая жизнь. И этого он никогда не забудет. Иногда (особенно, честно говоря, после дозы спирта) в мозгу Радия рисовались сладкие картины: он едет в столицу, прихватив с собой пистолет. Находит Вилена – в той самой гадской пятикомнатной квартире, где тот живет вместе с сиятельным тестем. «Здравствуй, Вилен, – говорит он ему, – это тебе за Жанку». И – трах! – из «ТТ» прямо в переносицу. Тут подбегает длинная кобыла, жердь Лерка Старостина, она же Кудимова: «Что ты наделал, Радька?!» И он ее тоже: ба-бах! Надо бы и тестя, конечно, пристрелить, генерала-подонка Старостина. Именно Старостин заставил их, всех гостей, перед следователями лгать, изворачиваться, выгораживать истинно виновных, скрывать правду…
Сладкие видения мести… Наутро, когда голова раскалывалась с похмелья и следовало идти в кунг на боевое дежурство, они обычно проходили…
В красный уголок Радий заглядывал в день, свободный от несения службы. Обычно после обеда в офицерской столовой – как раз к тому времени успевали разложить газеты. Можно было заодно погреться – перед марш-броском в общагу казарменного типа. Тюратамская зима, несмотря на пустыню, оказалась и впрямь необыкновенно свирепой. За весь декабрь пятьдесят девятого ни единого дня не было, чтоб температура поднималась выше минус двадцати по Цельсию. Никогда – даже в солнечный вроде бы день. А снижалась порой и до тридцати пяти. Плюс ледяной ветер, выдувающий все мозги и заодно глаза.
Старожилы рассказывали (а старожилы узнавали рано или поздно все строго секретные тайны), что, когда в пятьдесят четвертом ставился вопрос о создании южного полигона для запуска ракет – в будущем межконтинентальных, – рассматривали, кроме казахстанского Тюратама, вариант берега Каспийского моря. Служить на море, в бархатном климате – красота! Отработанные ступени и аварийные ракеты тогда бы падали в Каспий – как у американцев, стартующих с флоридского мыса Канаверал. Но потом, как говорили, что-то не получилось с расположением станций наведения. А может, умные головы из Минобороны и Совмина просто не захотели отдавать стратегический объект на Северный Кавказ. Кавказ к середине тридцатых только замирили, потом в сорок четвертом выслали оттуда всех чеченцев и ингушей – и теперь, значит, отдать нацменам, пусть мирным и лояльным дагестанцам, столь могучий объект?! Поэтому полигон отправили в самую южную, глухую казахскую степь – а что Казахстан когда-нибудь станет независимым, о том никто шестьдесят лет назад даже предположить не мог.
И в январе шестидесятого в красном уголке второй площадки полигона, которого не существовало ни на одной карте, Радий открыл относительно свежий номер «Комсомолки» от тридцать первого декабря, пролистал страницы и присвистнул: «Во дают!» – потому что новогодний номер представлял собой газету, как бы изданную пятьдесят лет спустя – первого января две тысячи десятого года. Репортажи, корреспонденции, интервью, фотоснимки – все как в обычном издании, но – из будущего. К примеру, на первой странице помещался репортаж с московского пункта проката вертолетов и информация об открытии тоннеля под Каспием. Сообщалось, что на острове в Тихом океане археологами найдены последние забытые ракеты времен холодной войны. Имелась корреспонденция из столовой, где граждане столицы
«Было бы здорово, – подумал тогда Радий, – сохранить этот номер, а потом, через пятьдесят лет, когда и впрямь настанет две тысячи десятый, сравнить, что сбылось, а что нет. Сколько мне тогда будет? Семьдесят пять? Да, немолод, но, опираясь на успехи советской медицины, можно дожить».
Утопическую газету Рыжову сберечь не удалось – потерялась во время многочисленных переездов. Однако когда две тысячи десятый и впрямь наступил, он вспомнил о номере и отыскал его в Интернете. (Сеть он, несмотря на возраст, любил, находил там много интересного и даже имел собственный сайт.) Прочел пожелтевшие страницы и, горько-сладко усмехнувшись, увидел, что не сбылось вообще ни-че-го. Но все равно спасибо тогдашнему редактору «Комсомолки», хрущевскому зятю Аджубею, – за полет, за идею, за утопию. «Она не осуществилась, – подумал Радий, – но многие из нас, и я в том числе, тогда в нее верили. Она, эта вера в прекрасное будущее, помогала терпеть жару и жажду в Тюратаме и радоваться однокомнатной «хрущобе» в Ленинске, которую нам дали, когда Эльвира сама сходила к командиру части… Жизнь прошла, но не совсем так, как хотелось, и не так заманчиво, как рисовалось в утопиях. Но, слава богу, и не так ужасно, как могло бы случиться. Третьей мировой мы тогда не развязали».
Вечером первого января Владик приехал с работы довольный.
– Завтра я на службу не иду, – доложил, уминая остатки новогоднего винегрета. – Поэтому у меня к тебе предложение: а давай махнем в Москву, погуляем, в кино сходим?
Кровь бросилась Гале в лицо. И одновременно подумалось полуусмешливо: воистину, мужики будто чувствуют, когда ты с кем-то начинаешь шашни заводить, – сразу внимание к тебе удесятеряют.
– Наконец-то проснулся! – проговорила она язвительно. – А я думала, ты навсегда со своей счетной машиной повенчался.
– На завтра мне машинного времени не дали, – бесхитростно объяснился Иноземцев.
– Поэтому ты наконец вспомнил, что у тебя есть жена.
– Ласточка, я всегда о тебе помню, – прогудел муж.
– Ага, когда
– Вот как? С кем же?
– Ольга, моя подружка из отдела, ты ее не знаешь. Погуляем, посмотрим вещички для малыша в «Детском мире». Коляску, например.
– Покупать вещи до рождения – плохая примета.
– Ага, а потом, когда я рожу, ты, что ли, будешь по магазинам носиться?
– Я.
– Нет у меня к тебе доверия, Владислав, – вздохнула она. – Ты о своих изделиях только и думаешь. Где тебе коляски-кроватки покупать. Поэтому я завтра еду в город с Олей.
«Надо будет на всякий случай Ольгу в понедельник предупредить, чтоб не выдала. Она, конечно, попросит подробностей. Ну и расскажу про Провотворова. Черт с ней, есть чем похвастаться – генерал все-таки, не водопроводчик».
– Ну и ладно, – согласился (чересчур легко!) Владик. – Я тогда завтра отосплюсь, дровишек наколю, книжку почитаю. Мне тут Стругацких принесли, «Страна багровых туч» – отечественная фантастика, говорят, интересно.
Галя отбилась от предложения Владика проводить ее до станции – впрочем, он особо не настаивал. Валялся с книжкой, но когда жена ушла, помыл посуду после обеда, накинул свой тулуп и вышел во двор поколоть дровишек. Они хоть в Энске последние годы в доме с паровым отоплением жили, но в войну и после успели по частным углам поскитаться – было где научиться с топором обращаться. Дрова колоть Владик любил – и физкультура, и для семьи польза. Разжарился, скинул тулуп, остался в одной рубахе.
Он увлекся и не заметил, как со стороны станции подошла хозяйка дома тетя Дуся – вдова, сдававшая им с Галей угол. Пару минут исподволь смотрела, любуясь, на молодого парня, как ходит под рубахой его мускулатура. Потом подошла, поздоровалась.
– Привет, Владик.
– Здравствуйте, тетя Дуся, – беспечно откликнулся молодой человек.
Тогда считалось в порядке вещей, что женщина сорока с небольшим лет звалась
– А ты, я гляжу, один тут хозяйствуешь? – начала издалека тетя Дуся.
– Да, блаженствую в одиночестве.
– А куда Галочка отправилась?
– В Москву поехала, будущему малышу приданое присмотреть.
– Ага, – глубокомысленно проговорила хозяйка, помолчала и осведомилась: – А что у вас за родственник с машиной объявился?
– Какой родственник? С какой машиной? – Владик остановился, оперся на топор.
– Ой, я, наверно, зря сказала.
– Нет, вы уж, тетя Дуся, договаривайте.
– Да я со станции сошла, – многословно, издалека, начала женщина, – я в Немчиновку, к сестре ездила, с Новым годом ее поздравлять. И вот когда к нам на Болшево вернулась, вижу: идет твоя Галочка, такая красавица, в пальтишке модненьком, ну и ничего, что в положении, ей этот ее животик очень даже идет. – Владик терпеливо ждал продолжения. Словесный поток тети Дуси останавливать было сложно, легче отдаться ему и терпеливо ждать, куда он в конце концов вынесет. – И подходит Галочка к машине, новой, а оттуда, из-за руля, выходит мужчина – в кителе! В погонах! Генерал! Видный, немолодой, лет пятидесяти, с седыми висками, с непокрытой головой, и выправка армейская. И он Галочке твоей руку жмет, и дверцу перед ней открывает, и в лимузин за ручку подсаживает. А потом сам в машину, за руль, садится, и, ф-р-р-р, уезжают они! Вот я и думаю, кто это? Родственник? Отец ее, может? Или дядюшка? – И женщина с болезненным любопытством стала вглядываться в лицо Владика.
– Да нет у нее никого, – ошеломленно промолвил молодой человек и только потом подумал, что выдал и себя, и Галю, – ни отца у нее не имеется, ни дядюшки. Тем более генерала. И с машиной. А вы уверены, что это она была?
– Она, дорогой ты мой, как же я свою Галочку-то да не узнаю. И пальто ее, и ботики, и шляпка. И животик. Да ты не волнуйся, – закинула хозяйка очередной гадский шар, – может, начальник ейный или другой какой сослуживец. Встретил да и подвезти решил. А может, заранее сговорились.
Иноземцев потихоньку темнел лицом. «В Москву они поехали, с Ольгой, – подумал он, – приданое малышу присматривать! Да ведь сегодня воскресенье, какое приданое, магазины все закрыты, тем более после Нового года! Эх я дурак!» Однако нашел силы, картинно хлопнул себя по лбу, не уронил чести семьи и своего достоинства:
– Как же я забыл! Ведь это генерал Остапов (откуда только выскочила вдруг фамилия?), начальник нашего отдела, коляску старую, что от его внучка осталась, отдать обещал!
– Оста-апов? Начальник? – крайне недоверчиво протянула тетя Дуся, однако сдулась отчасти, расстроилась. Разоблачение неверной жены с наблюдением последствий не вытанцовывалось.
– У-фф, хорошо! – Иноземцев якобы с наслаждением от проделанной работы вонзил лезвие колуна в колоду. Потом накинул на себя тулуп и скрылся в доме. Ни видеть тетку Дуську, ни разговаривать с нею он больше не мог.
А в доме, недолго думая, вытащил хранившуюся в ящике за окном дежурную бутылку водки, налил себе половину граненого стакана и одним махом выпил.
Галя в «Победе» генерала молчала. Ехать было тепло и комфортно. Однако она упорно смотрела в сторону, за окно, и покусывала себя за указательный палец – дурная привычка, проявляющаяся в моменты смятения или недовольства собой. Провотворов ее не беспокоил, смотрел прямо, рулил спокойно и бережно.
В те баснословные времена дороги от снега никто не очищал, химической гадостью их сверху не поливал. О зимней резине для автомобилей советские люди не слыхивали, равно как и о шипованной. В особых случаях на колеса надевали цепи – однако поездка в ближнее Подмосковье к таковым не относилась. Несмотря на огромный опыт управления различными механизмами, начиная с этажерки «По-2» и заканчивая самолетом-гигантом «Ту-114», генерал не пижонил, обычную земную «Победу» все равно вел ответственно – обе руки в кожаных перчатках на руле – возможны заносы. За время оттепели, начавшейся с неделю назад, снег набряк, колеса взрывали его, словно трактор. Выехали на Ярославское шоссе, там насыпь оказалась укатанной, обледенелой. Не спеша, не превышая сорока километров в час, Иван Петрович продвигался к Москве.
– Зачем вы в форме? – спросила Галя.
– Демаскирующий фактор? – хохотнул генерал. – Прости. Не успел переодеться.
– Зачем я это делаю? – как бы про себя, но вслух проговорила женщина.
Генерал был не Владик, его душевные метания дамы интересовали мало. Он воздушной армией в войну командовал, людей эскадрильями на смерть посылал. Лично расстреливал предателей и дезертиров. Поэтому не стал переспрашивать, что такого случилось да почему она переживает, – по-прежнему вел авто с каменным выражением лица. И Гале самой, безо всяких наводящих вопросов, пришлось продолжать:
– Меня, кажется, хозяйка на станции видела, когда я к вам в машину садилась. У нее язык длинный – все мужу доложит. Ах, зачем я его обманываю?!
И снова молодая женщина не дождалась ответной реплики генерала. Он сидел, вглядываясь в разрезаемое фарами снежное пространство, и молчал. Машина тем временем миновала только что построенную окружную дорогу.
– Послушайте, Иван Петрович, отвезите меня домой, – проговорила Галя. И снова ноль эмоций, и никакого ответа. Машина медленно, но твердо преодолевала зимний наст Ярославки, приближаясь к Москве.
– Вы слышали?
Молчание.
– Стойте! – закричала она. И опять никакой реакции.
– Да стойте же, наконец! Мне что, с вами драться?!
И только теперь генерал сдал вправо и бережно остановился на обочине. Ни машин вокруг, ни домов, ни людей.
– Выпустите меня отсюда! – закричала молодая женщина и стала искать ручку, отпирающую дверцу автомобиля. Однако ее опыт проезда на легковых машинах ограничивался, кроме путешествий на генераловой «Победе», лишь тремя случаями, когда она позволяла себе такси, – поэтому волшебный крючок никак не отыскивался. Тогда Провотворов потянулся к ней, вроде бы помочь, однако взамен накрыл плечи сильными руками, пару секунд пристально смотрел в ее лицо, а затем поцеловал в губы. Его поцелуй был совсем не как у Владика. Тот касаниями своих губ словно спрашивал, просился, тыркался. Генерал – напротив: он – отвечал, на все и за все, проникал, требовал. Она вся обмякла в его руках, и даже в голове помутилось, лишь одна, страшно совестливая мысль проскочила: «Что я, дура, делаю?!»
Утром третьего января Владика вызвал к себе начальник Константин Петрович Феофанов. Был он хмур, смотрел недобро. «Что это руководитель косится? – подумал чуткий к чужому настроению Владик. – Продолжает расстраиваться, что Королев меня одарил шампанским? Завидует моей с ЭсПэ близости? Но ведь он давно знал, что мы с Главным конструктором в Крым на станцию связи с «Луной» летали. Мог бы пережить сей факт. Или плохо провел новогодье? Или с работой у него не ладится? Впрочем, что гадать! Все равно к начальству в голову не влезешь, а ты перед руководителем, согласно дореволюционной присказке, должен иметь вид бодрый и придурковатый».
– Хватит тебе ерундой заниматься, – КаПэ снял очки, устало потер глаза.
Поделиться книгой: