Помоги проекту - поделись книгой:
Реакция на представление оказалась неожиданной: мама побледнела, как полотно, на ватных ногах доковыляла до стула, села на него – и лишилась чувств.
Обморок, случившийся с мамой, когда они вошли в жилище Флоринского, поразил всех. Владик кинулся к ней. Галя бросилась в кухню, притащила воды в чашке, стала протягивать Антонине Дмитриевне – та не реагировала, сидела свесив голову набок. Тогда Флоринский отобрал у Гали сосуд, набрал воды в рот – и прыснул на маменьку, словно брюки гладил. Она дернулась и очнулась. Проморгалась, осмотрела всех столпившихся вокруг нее и проговорила:
– Извините, что-то мне вдруг нехорошо стало.
Гости вокруг заговорили наперебой:
– Может, таблетку? Валокордин, нитроглицерин? Вызвать «Скорую»? Выйдете на улицу? Не будоражьте вы ее, ей надо прийти в себя!
И лишь хозяин после своего удачного трюка с фырканьем молча, словно Чайльд-Гарольд, сложивши руки, отошел в сторону.
– Простите! – отчетливо проговорила мама. – Вот ведь – явилась на вечеринку, старая кляча! Вы меня извините, ради бога, за доставленные хлопоты. Уверяю вас, мне значительно лучше, и я вас больше не обеспокою! – и, подтверждая свои слова, Антонина Дмитриевна поспешно привстала с кресла.
– Мама! Не суетись ты! – воскликнул Владик.
– Абсолютно ничего страшного! – она похлопала его по плечу своей легкой ручкой. – И давайте, товарищи, отвлекитесь от моей персоны. Мне, право, и без того очень стыдно, а вы своим углубленным вниманием и вовсе заставляете меня краснеть. Ровным счетом ничего страшного не случилось. Скоро Новый год, – она глянула на часики, – осталось сорок минут, пора садиться провожать уходящий. Скажите мне, милые барышни, где в этом гостеприимном доме находятся тарелки-вилки?
В хозяйстве у Флоринского нашелся трофейный сервиз, разрисованный маркизами-графинями, поэтому винегрет переложили из кастрюли в супницу, а для холодца нашлось огромное блюдо. Владик с облегчением отметил про себя, что с мамой все в порядке и она включилась в хлопоты по хозяйству. Расставили бокалы, рюмки, пепельницы – в хозяйстве Юрия Васильевича сосуды имелись хрустальные, что странно оттеняло внешнюю неприкаянность и пренебрежение к одежде, которыми славился Флоринский.
Телевизора у хозяина не было, хотя он прекрасно мог себе его позволить. Включили радиоприемник. Водочкой и коньяком проводили уходящий, пятьдесят девятый. Ждали курантов. И вот, наконец, они зазвучали. Бросились открывать шампанское – Владик свое, наградное, французское, а хозяин – советское, из Абрау. Хлопнули пробки. Начали бить часы. «Ура!» – закричали все и принялись чокаться. Зазвенели бокалы. Французское шампанское показалось всем, особенно девушкам, чрезвычайно кислым. Галя, которая тоже позволила себе, несмотря на положение, пару глотков, сморщилась, словно от лимона: «Ну и кислятина!» В итоге бутылку «Вдовы Клико» допили вдвоем Владик и Флоринский.
Сразу после курантов все закурили – тогда обычно дымили прямо за праздничным столом. Не пожалели даже беременную Галю – хотя она сама, конечно, к сигарете не тянулась, успела бросить. Сигарет с фильтром в СССР в ту пору не выпускали. Мужчины смолили папиросы «Беломор» и «Герцеговину Флор», сигареты «Лайку», «Новость». Девушки предпочитали болгарские «Фемина» – из красной пачки, тоненькие, длинные. В девичьих пальчиках со свежим маникюром они смотрелись чрезвычайно стильно.
Галя вздохнула. Ничего-то ей, бедненькой, нельзя: ни прыгать с парашютом, ни покурить, ни выпить – и еще долго будет запрещено. Она совсем не чувствовала радости от своей беременности – тем более вон Владик на нее, разбухшую, почти внимания не обращает, на свою Марину, проститутку липучую, все чаще поглядывает. И другие мужчины – Флоринский и импозантный бородач – смотрят на нее, словно она мебель или корова какая-нибудь. А Провотворов с Новым годом ее даже не поздравил – она, конечно, хотела прервать с генералом всяческие отношения, да и следовало это сделать, а все равно, когда он исчезал, становилось обидно.
Компания покурила и принялась выпивать и закусывать – кроме винегрета с холодцом, на столе имелась черная и красная икра и сырокопченая колбаса, в ту пору еще продававшиеся без ограничений. Марина и две другие девушки из ОКБ (одна, Зина, очевидно, предназначалась художнику Олегу, другая, Нина, была постоянной сожительницей Флоринского) сварганили огромную бадью пирожков – с грибами, капустой, рисом и яйцами. Наконец, утолив голод и жажду общения, встали из-за стола. Всем не терпелось рассмотреть чудо техники – магнитофон «Днепр-девять» весом под тридцать кило и вышиной полметра. Напрасно, наверно, советские власти дозволили в стране звукозаписывающую и воспроизводящую аппаратуру (думал много позже Владик). Сколько за свою жизнь крамолы и полукрамолы услышал он из этих ящиков – а вместе с ним и миллионы жителей СССР! Вот и сейчас репродуктор с жизнерадостными советскими песнями выключили и поймали запретный американский джаз. Затем хозяин, известный как исполнитель песен под гитару, воскликнул:
– Все, товарищи, я вам больше петь не буду! За меня это сделает он, – и Флоринский ласково похлопал агрегат по деревянной полированной стенке. И проанонсировал: – Мне дали переписать выступление молодого артиста, зовут Владимир Высоцкий. Он еще студент, кажется, но поет сильно, – и Юрий Васильевич, щелкнув клавишей, пустил ленту.
Имя Высоцкого тогда никому и ни о чем не говорило. Молодой хрипловатый голос запел:
А потом:
Или совсем необыкновенное:
Иногда прерывались, чтобы выпить коньяка или водки, потом начали слушать Окуджаву. За столом царила анархия: кто-то выпивал без тоста, закусывал грибком или винегретом. Кто-то вполголоса делился впечатлениями от услышанного. Владик исподволь наблюдал за гостями. Чуткий по природе, он без слов мог угадать многие взаимоотношения, складывающиеся в комнате. Например, замечал взгляды, полные страсти, которые бросал художник Олег на девушку Зину. Иноземцев понял: дело склеивается, и пусть не сегодня, но вскоре парочка окажется в одной постели.
Не оставил он без внимания пару задорных взглядов, что бросила когда-то запавшая на него Марина, – они как бы говорили: ты женат, Владик, но ничего страшного, можно еще все переиграть, если захочешь. Обратил внимание и на уничижительные взоры, что его Галина метала в сторону соперницы. Однако загадкой для него оставались быстрые и легкие взгляды украдкой, которыми порой, втайне друг от друга, обменивались его мама и Флоринский. Отвернется Юрий Васильевич – Антонина Дмитриевна на него глянет, а когда она не замечает – он ее пристально рассматривает.
Когда интерес к песням ослабел, Флоринский воскликнул: «А теперь, товарищи, я предлагаю записать звуковое письмо – самим себе! С пожеланиями, как мы проведем предстоящие двенадцать месяцев, чего хотим, чего добьемся! А через год, первого января шестьдесят первого, снова соберемся, прослушаем запись и подведем итоги: что удалось, что нет!» Владик подхватил – он часто развивал чужие идеи и шутки: «А тех, кто не выполнит за год личные соцобязательства, мы сдадим в журнал «Крокодил». Или оставим на второй год!»
Предложение Флоринского все приняли с энтузиазмом. Магнитофоны в ту пору были редкостью, и мало кто из собравшихся хотя бы раз слыхал собственный голос со стороны.
– Начну на правах хозяина я сам, – Юрий Васильевич подключил микрофон, а затем поднес его ко рту, нажал кнопку записи и проговорил с долей торжественности: – Итак, я мечтаю, чтобы в наступившем шестидесятом году наша страна, Союз Советских Социалистических Республик, запустила в космос первое изделие с человеком на борту!
Все зааплодировали. А хозяин подсунул микрофон художнику, и тот быстро промолвил:
– Что касается меня, то я мечтаю, чтобы наши олимпийцы успешно выступили в Скво-Вэлли и Риме, а футболисты выиграли первенство Европы. А если говорить о себе лично, то я сплю и вижу, что закончу задуманный цикл своих картин, а одна прекрасная девушка станет моею, – и он бросил многозначительный взгляд на Зиночку. Зиночка заалелась, словно маков цвет.
Художник придвинул аппарат к Владику, и тот проговорил:
– А я мечтаю, чтобы были здоровы и счастливы мои мама и супруга, а еще, чтобы Галя родила мне богатыря (или богатыршу)!
Снова зазвучали смех, аплодисменты, Иноземцев передал пластиковую коробочку на шнуре своей юной супруге, и та молвила серьезно:
– А я – я мечтаю о свободе. И – о небе. И в наступающем году я снова хотела бы летать. И прыгать.
От Владика не укрылось, как встретила пассаж невестки Антонина Дмитриевна: поджала в ниточку губы – что для нее означало высшую степень неудовольствия – ни слова ни о муже, ни о будущем первенце! Напротив, затеяла разговор о своих опаснейших парашютах!
Микрофон у Гали едва не вырвала Марина и произнесла, очевидно, ей в пику:
– А я мечтаю в шестидесятом выйти замуж за хорошего парня и родить ему замечательного сына – или, может, дочку.
– Браво, девочка! – негромко, но отчетливо проговорила Антонина Дмитриевна – тоже отчасти в укор свободолюбивой невестке.
Затем пришла очередь Зины, и она сказала звонко, словно на комсомольском собрании: «А я хочу, чтобы был мир во всем мире!» Ее подружка Нина, девушка Флоринского, подхватила: «Да, пусть никогда не будет войны!»
Наконец, микрофон протянули маме. И Антонина Дмитриевна Иноземцева молвила отчетливо, словно радиодиктор, и от души – так, что после ее реплики все снова зааплодировали: «А я хотела бы, чтобы были здоровы и счастливы все мои близкие: сын Владислав, муж Аркадий Матвеевич, мама Ксения Илларионовна, невестка Галина и мой будущий внук или внучка! А также все здесь присутствующие!»
Потом, разумеется, компания прослушала, что наговорили, и каждый дивился, насколько собственный голос отличается от того, каким человек его слышит. Физик Флоринский объяснил, ясно и доходчиво, причину этого эффекта, а затем поставил новую бобину – американский рок. Две девчонки, Марина и Нина, немедленно схватились за руки и стали выдавать настоящий рок-н-ролл, художник подхватил свою пассию Зиночку – а больше танцевать заморскую стиляжью новинку никто не умел. Владик с завистью посматривал на бацающих рок гостей. Потом его схватила за руку Марина, начала учить (а Зиночка – Флоринского). Когда музыка кончилась, Иноземцев жадно припал к компоту из сухофруктов и не заметил, как Марина пошла на кухню, а следом за ней туда отправилась его супруга. И он не слышал, как внушительно Галя проговорила, зло уставившись прямо в зрачки пигалице:
– Если ты не заметила, Владислав женат. На мне. Поэтому держись от него подальше.
– Подальше? А иначе – что? Что будет? – дерзко спросила девчонка.
– Сама увидишь, – смутно, но жестко ответила Иноземцева. Несмотря на беременность, угроза, исходившая от нее, показалась не эфемерной, а весьма внушительной. Марина отвела взгляд и фыркнула:
– Сама за своим Владиком следи! Я не виновата, что он мной интересуется! – и выскочила из кухни.
Вскорости именно Марина первой засобиралась домой. Часовая стрелка подбиралась к четырем, скоро в сторону Москвы шла первая электричка. Вместе с нею хватилась и Зина, которую вызвался провожать художник. Компания на глазах мелела.
– Мы, пожалуй, тоже пойдем, – проговорила бледная беременная Галя. – В сторону Болшева тоже скоро первый поезд.
Они втроем – Галя, Владик и Антонина Дмитриевна – стали собираться, полагая, что Нина, как девушка Флоринского, останется у него. Но хозяин вдруг бесцеремонно сказал ей: «Я, пожалуй, сам все разгребу, а ты езжай, они тебя проводят до станции». На глазах у Нины вскипели слезы, однако она послушно пошла одеваться.
Когда Иноземцевы и Нина были уже экипированы (не забыв пустые емкости от винегрета и холодца) и выходили на лестничную площадку, хозяин вдруг схватил за руку Антонину Дмитриевну:
– А ты, пожалуйста, останься, – и удержал маму в квартире, бесцеремонно захлопнув входную дверь за остановившимися в недоумении молодыми людьми. Так они втроем и пошлепали в сторону платформы. Нина всю дорогу шмыгала носом и утирала слезы – а Галя даже не находила слов, чтобы ее утешить, настолько странным показалось ей поведение Флоринского.
В это же время, в новогоднюю ночь, когда Советский Союз встречал год тысяча девятьсот шестидесятый, в противоположном конце Московской области, на персональной даче в Барвихе, собралась семья Кудимовых-Старостиных. За праздничным столом их оказалось всего четверо: двое молодых, Лера и Вилен Кудимовы, и родители Валерии – Федор Кузьмич и Ариадна Степановна Старостины. Столь узкий круг объяснялся важной причиной. После того как в октябре в квартире Старостиных, на праздновании дня рождения Леры, погибла одна из приглашенных, молодые перестали звать в дом друзей и подруг. Справедливости ради надо сказать, что после происшедшего никто к ним и не стремился. Друзья перестали звонить и искать общества Леры и Вилена.
Но гораздо серьезней, чем бойкот со стороны бывших однокурсников, на Кудимова подействовало изменившееся отношение на службе. Злые языки, как говаривал гений дворянской России Грибоедов, оказались страшнее пистолета. Официально никаких претензий Вилену не высказывали, вдобавок тесть Федор Кузьмич постарался всячески уменьшить влияние инцидента на дела рабочие – как у себя в «ящике», где возглавлял партком, так и на службе у зятя. Однако начальство все равно стало посматривать на Кудимова косовато. А перед самым новогодьем, тридцатого, его вызвал начальник отдела подполковник Варчиков, предложил сесть и проговорил следующее:
– Товарищ лейтенант, вы хорошо зарекомендовали себя за время службы. Поэтому принято решение поручить вам задание особой важности. Из оперативных источников нам стало известно, что главный противник предпринимает в настоящее время экстраординарные усилия к тому, чтобы внедрить (либо завербовать) агента на нашем ракетно-космическом направлении. Больше того! Мы не знаем, возможно, эти усилия противника увенчались успехом, и на одном из наших совершенно секретных предприятий орудует под личиной обычного советского человека предатель и враг. В каком из «ящиков», в какой службе агент противника действует (или начнет действовать в скором будущем) – такой информации мы не имеем. Поэтому принято решение сработать на опережение.
Варчиков внушительно глянул на Кудимова, а тот тоскливо подумал: «Не знаю, куда он клонит, но, похоже, меня собираются загнать в какую-то дыру: в Тюратам, на северный полигон или куда похуже».
– Наши глаза и уши, – продолжал командир, – должны собирать информацию не только открытыми способами. Поэтому руководством принято следующее решение: под прикрытием легенды, что они являются конструкторами, проектантами или инженерами, внедрить на предприятия ракетно-космического комплекса сотрудников органов. И кто, как не вы, Вилен Витальевич, имея профильное инженерное образование, подходите для этой миссии?
«Прикрытие – инженер на предприятии, это лучше. Значит, вряд ли отправят в Капъяр[14] или в Куру[15]. Возможно, в Днепропетровск. Или Куйбышев? Или Реутов?[16]»
– Вам предстоит, – проговорил Варчиков, – проработать с куратором легенду прикрытия и условия связи. А затем вы должны внедриться (мы вам поможем) и действовать среди широкого круга работников предприятия: изучать их настроения, контакты, высказывания. Вы войдете к ним в доверие и будете выявлять: вдруг кто-то начал жить не по средствам? Стал поддерживать связи с иностранцами или неблагонадежными элементами? Или скрыл от органов запятнанность своего происхождения? Впрочем, подробно вашу будущую деятельность вы обсудите с куратором. С ним отработаете легенду – в частности, где и в качестве кого вы работали в истекшие полгода. Время поджимает, поэтому начинайте подготовку первого января (для кудимовского начальника не существовало выходных и праздничных дней), а первого февраля вам следует выйти на работу на ваш новый объект. – Подполковник выдержал паузу; молчал, сохраняя лицо, и Кудимов. «О проездных документах ни слова, неужели оставят в Москве?» – с лихорадочной радостью думал он. – Вы направляетесь, – продолжил Варчиков, – в Подлипки, в ОКБ-1. – «О! Неужели!? Подлипки! Это почти Москва! Мы с Леркой остаемся дома!» Он еле мог сдержать радость. – Мне жаль, что наше с вами общение на этом замораживается, – фальшиво промолвил подполковник, – однако я думаю, что вы принесете Отчизне гораздо больше пользы, выполняя новое, особо важное задание. Вопросы есть?
Вопросов у Кудимова не было. Кроме одного, задавать который вслух, разумеется, категорически не рекомендовалось: «Значит, вы, товарищ подполковник, поспешили убрать с глаз долой сотрудника, на которого легла тень? Как говорится в анекдоте, непонятно, кто серебряные ложки стащил, но осадочек остался, да? Лучше такого офицера задвинуть куда-нибудь с глаз долой, пусть торчит в ракетном конструкторском бюро под прикрытием – ловит в черной комнате черного кота, которого, скорее всего, там нет. То есть охотится на шпионов, которые, может, никогда и не появятся».
В новогоднюю ночь Вилен хотел обсудить ситуацию с тестем. Теща в дачной гостиной накрыла прекрасный стол: крабовый салат, запеченный осетр, икра двух видов. Пили армянский коньяк. Однако празднование прошло в полумолчании: Ариадна Степановна до сих пор не простила ни дочку, ни (в особенности) зятя, говорила с ними сухо и односложно. Оттого и Федор Кузьмич чувствовал себя не в своей тарелке и с супругой общался принужденно. Он вздохнул с облегчением, когда та без четверти час ушла спать. Следом и Лерка в свою комнату удалилась. Кудимов со Старостиным остались тет-а-тет, и оба заметно повеселели. Старший по возрасту (и званию) даже отставил рюмочки – что с ними возиться! – и плеснул коньяк в фужеры. Согласно чокнулись, выпили: «С Новым годом!» Казалось, генерал, несмотря на происшедшее, не утратил прежних симпатий к Вилену. «Знаете, Федор Кузьмич, – взял быка за рога зять, – что меня отправляют работать под прикрытием?»
– Как не знать, – усмехнулся генерал-полковник в отставке. – И скажи спасибо, что я вовремя прослышал и вмешался, а то ехали бы вы с Леркой на северный полигон, в Плесецк. А там даже ссаки на лету замерзают.
– Спасибо, – от сердца промолвил Кудимов. – Давайте выпьем за вас и ваше здоровье.
– То-то же! – крякнул Старостин. Они чокнулись, выпили. – Но ты знаешь, Виля, я буду откровенен: размышлять я стал – а тот ли ты человек, на кого можно положиться? Годишься ли ты для нас? Для нашей семьи? А меня вдруг не станет – кто вас с Леркой тогда прикроет?
– Тот я человек. Подходящий. Можете не сомневаться, – набычась, исподлобья ответил Вилен.
– Хотелось бы верить. Да и пора бы тебе, паренек, самому выстраивать карьеру! А ты, вишь, наоборот, с самого начала в историю вляпался и вместо спокойного карьерного роста ссылку получил. Теперь сиди в этом королёвском КБ, ищи шпионов, которых там, верно, днем с огнем не сыщешь – откуда им взяться? Каждого сотрудника до третьего колена проверяют. В былые времена ты, может, смог бы еще присочинить, придумать какой заговор, найти агентов английской или фашистской разведки. Но теперь-то у нас, как Хрущ к власти пришел, началось
– Вы о ком? – лучезарно переспросил Вилен.
– Дурачка-то из себя не строй! Баба твоя левая, с которой ты Лерке изменял!
Кудимов выдержал паузу, а потом промолвил, отчетливо выговаривая каждую букву:
– Товарищ генерал-полковник в отставке! У нас с вашей дочерью Лерой семья. Я ее муж и потому ради нее готов сделать все, что угодно. Даже в тюрьму сесть, если понадобится. А все остальное, что в моей жизни происходит, ни ее, ни вас лично касаться не должно.
– Только почему-то касается! – грохнул кулаком о стол Старостин. – Почему-то мне приходится за тобой подтирать! Мальчишка!
Тут Вилен посмурнел лицом, а потом проговорил:
– Виноват, Федор Кузьмич. Больше ничего подобного не повторится. Обещаю вам.
Вернувшись под утро первого января в свой съемный домик в Болшево, Иноземцевы улеглись спать. Владик на радостях, что маменьки за шторкой нету, опять стал приставать к Гале – пришлось ему уступить. После молодой человек немедленно заснул, а спустя минут пять погрузилась в объятия Морфея и женщина – однако она была далеко не столь удовлетворена жизнью, как пьяненький и получивший свое муж.
Когда Иноземцева проснулась, ближе к двенадцати, супруга поблизости не оказалось – умотал на работу. Оставалось лишь позавидовать его увлеченности. Так страстно, как он – работе, Галя отдавалась лишь парашютам – делу, на котором, очевидно, ей теперь придется поставить крест. Но в одиночестве молодой женщине побыть не удалось – свекровь уже поднялась, истопила печку и хлопотала в закутке, обозначавшем кухню.
– Вы поспали? – светски поинтересовалась Галина.
– Немного. Старческий сон короток.
– Бог с вами! Сколько вам? Пятьдесят?
– Скоро пятьдесят три.
– Разве это возраст! Вон вы каким успехом пользуетесь! – подпустила шпильку Иноземцева-младшая.
– Флоринского имеешь в виду? Это не успех, это ностальгия.
– Значит, есть о чем вам двоим вспоминать? – не сходила с иронического конька Галина.
– Да, мы когда-то встречались, – скупо пояснила Антонина Дмитриевна. – Еще до войны.
– Вот как? Возраст у вас обоих был тогда для романов подходящий.
– Перестань ерничать, Галина, – отмахнулась свекровь. – Это наше с Юрием Василичем дело, и никого другого оно не касается.
«И впрямь, – подумала молодая женщина, – какая мне до них забота?»
– Владик приедет, чтобы вас на вокзал проводить? – сменила она тему. Свекровь, слава богу, убиралась сегодня в свой Энск, поезд уходил во второй половине дня.
– Нет, я и не просила меня провожать, а зачем? До станции я здесь одна дойду, а в Москве мне только Комсомольскую площадь перейти.
– Чемодан-то у вас тяжелый! Давайте я у хозяйки саночки возьму, мы его с вами до Болшева довезем.
– Зачем, Галочка, тем более в твоем положении? Прекрасно доберусь сама.
«Была бы честь предложена. Но Владик со своей работой совсем чокнулся! Мог бы хоть родную мать на вокзал проводить!»
Вдруг ей пришла в голову мысль, которая ее ужаснула: а вдруг
– Нет, Антонина Дмитриевна, пусть ваш сын такой невежа, но позвольте я вас все-таки до станции доведу! – (А заодно позвоню Владику.)
И еще снова появилось желание, чтобы в ее жизни возник Провотворов. «Что ни говори, даже если ты замужем, дополнительный ухажер не помешает. Или, может, я слишком испорченная?»
В то же самое время генерал Провотворов как раз думал о Гале. У него с войны повелось: семейные, а тем более личные вопросы решать самому, на помощников-адъютантов не перекладывать. Чем меньше они знают – тем меньше у них искушений настучать – заложить – посплетничать. Зачем кому-то владеть информацией, что товарищ Провотворов оказывает протекцию молодой, но замужней и глубоко беременной сотруднице секретного КБ из Подлипок? Сразу начнутся вопросы, домыслы, догадки: зачем да почему, с какой стати?
По той самой причине – чтоб было меньше пересудов – генерал не стал договариваться о родах в «кремлевской» больнице, хотя имел для этого все возможности. Но там слишком много любопытных глаз и болтливых языков. Другое дело – роддом имени Грауэрмана. Тамошние врачи не станут трепаться, что генерал-майор привел рожать свою якобы племянницу. А если вдруг и будут, круги, где вращаются гражданские врачи, гинекологи, слабо пересекаются с теми сферами, где пребывает Провотворов.
Иван Петрович сам выяснил и адрес прописки гражданки Иноземцевой (в общежитии в Подлипках), и адрес фактического проживания, и ее рабочий телефон (домашнего, разумеется, не было). Теперь предстояло встретиться с Галей и договориться принять его бескорыстную помощь. Дома мешался муж; по рабочим телефонам подобные вопросы не обсуждают. Однако не эти тривиальнейшие занозы мешали свиданию Провотворова с молодой женщиной. Не хватало времени – потому что генерал получил новое назначение. Сам главком ВВС предложил ему дело, интереснее и важнее которого трудно было представить, и, разумеется, он, не колеблясь, согласился. А что за дело? Именно Провотворова назначали начальником спецгруппы ВВС № 1. В спецгруппу входили молодые летчики-испытатели, отобранные врачами и мандатными комиссиями для полета в космос. На фоне новой задачи меркли его маленькие матримониальные планы. Да и суеты заметно поприбавилось: разместить в Москве двадцать молодых летчиков и их семьи; составить совместно с учеными и конструкторами программу подготовки будущих советских астронавтов; выбивать штаты, фонды, квадратные метры. Но все равно в короткие минуты передышки, когда он, наконец, оставался наедине с самим собой, Иван Петрович вспоминал Галю, и на душе его теплело: она такая умная, твердая, хлесткая, красивая! Она его судьба, и пусть она моложе на четверть века, все равно – нечего ей делать в компании мужа-мальчишки в съемном холодном домике на станции Болшево. Ей должна быть уготована гораздо более высокая миссия – быть рядом с ним. В любом качестве.
В тот вечер, первого января шесятидесятого, когда Галя провожала до станции Болшево уезжавшую в свой Энск свекровь (тянули за собой чемодан на саночках), Антонина Дмитриевна вдруг сказала:
Поделиться книгой: