Окно в природу-2003

Слово «натуралист» как-то незаметно выбыло из нашей лексики. Его заменили слова: «биолог», «зоолог», «ученый». Между тем полтораста лет назад слово «натуралист» было очень распространенным. Им назывался человек, изучавший природу (натуру). Причем не было различия между изучающим ее профессионально или по любознательности, по страсти постигнуть тайны всего живого. Если выстроить натуралистов по значительности их постижений природы, первым станет великий Чарлз Дарвин. В путешествие на корабле «Бигль» он отправился натуралистом. В том же ряду окажется Фабр - «чудак, всю жизнь просидевший в бурьянах c лупой». Этот сельский учитель был признан и «канонизирован» в науке уже стариком, когда его знаменитая книга «Жизнь насекомых» завоевала мир. Натуралистом по призванию был канадец Сетон-Томпсон, чьи наблюдения природы уже более ста лет приобщают нас к тайникам жизни. Натуралистами были Брем и отец его - священник, изучавший птиц. У нас известными натуралистами были Сабанеев, чьи знания рыб России поныне не превзойдены, и орнитолог Кайгородов. На памяти ныне живущих - обожаемые молодежью середины прошлого века два «дяди Пети»: натуралисты Петр Александрович Мантейфель и Петр Петрович Смолин. Из ныне живущих в этот ряд по справедливости надо поставить моего земляка-воронежца Леонида Леонидовича Семаго. И вот еще - Кошелев.

Николай Терентьевич Кошелев был школьным учителем рисования и труда, столяром по профессии, а по призванию - страстным исследователем природы. Я слышал о нем не раз в Окском заповеднике - живет, мол, в глуши удивительный человек, к которому мы, случается, за советами ездим. Я собирался тоже съездить к рязанцу и, так бывает нередко, опоздал. Минувшей зимой натуралист умер, и я приехал лишь постоять у могилы, уже покрытой травой и цветами, которые приносят односельчане Николая Терентьевича.

Прекрасный портрет, сделанный другом Кошелева и, можно сказать, учеником его, рязанцем Иваном Павловичем Назаровым, избавляет от описания внешности человека. Фотография полностью соответствует тому, что я слышал о Кошелеве в рязанском селе Желанное. «Волевой, любознательный, с трезвым умом, золотыми руками и добрым сердцем. Он был знающ, никогда не терял присутствия духа и сразу становился любимцем, где бы ни появлялся».

За плечами Николая Терентьевича жизнь с десятью годами школы и годы войны, на которой был он разведчиком. По орденам и медалям, среди которых - не частый случай - три боевых ордена Красной Звезды, можно судить: воевал хорошо. Осел он после войны в Ужгороде, стал столяром-краснодеревщиком, но тянуло на родину, на Рязанщину. Привез он жену, рожденную близ Киева. «Я плакала, - рассказывает Софья Ивановна Кошелева. - Ехали на лошадке. Дывлюсь: все леса и леса. - Коля, серденько, ну куда ты меня везешь, тут, наверное, и людей-то нема? - Люди, - говорит, - есть. И хорошие. Ты их увидишь. Потом и я эти леса полюбила!» Прожили Кошелевы душа в душу сорок пять лет.

«Слова грубого от него не слыхала. Не курил, горилку выпил два раза в жизни: в День Победы в 45-м году и тут, когда провалился на озере под лед с велосипедом. В школе работу его всегда отличали. Но страстью Коли были лес, речка, поле - все, что называем природой. Дом, поглядите, завален книгами, но ему хотелось все видеть, до всего самому докопаться».

«Зверей, птиц, травы, грибы, бабочек и жуков наших мест лучше Терентьича не знал никто, - рассказывает друг Кошелева Иван Павлович Назаров, сам знатный натуралист. - С ним рядом я чувствовал себя мальчишкой. Он был настоящим исследователем - о всем судил трезво, разумно, знал, что и где надо искать, мог часами сидеть с биноклем, наблюдая за птицами, мастерил ловушки - поймать какого-нибудь обитателя леса. Вел регулярные записи фенологических явлений, сравнивал череду их по разным годам, писал заметки о наблюденьях своих в газеты».

На плечах натуралиста были неизбежные в сельской жизни хозяйские заботы об огороде, о дровах, сене, скотине. И школа. Все успевал! Рано утром, попив чайку, садился на велосипед (зимой становился на лыжи) и «в угодья», как он говорил. Ничем лишним не оброс в жизни. Линялая рубаха, вот этот картуз, делавший его похожим на казака с Дона, добротные сапоги, часы, бинокль, лупа, термос и записная книжка были спутниками его жизни. «А богатство... Вот оно!» - раскидывал он руки, имея в виду все, что зеленело, синело, уходило за горизонт. Отказался от мотоцикла, которым в школе его премировали, - только велосипед! «Из всех изобретений самые важные - бинокль, микроскоп, фотокамера, термос и велосипед», - любил он шутить. «Мы высоко ценили наблюдения Кошелева», - рассказывали в Окском заповеднике. «Его заметки были всегда самыми желанными», - пишет редактор шацкой газеты. Селяне доверяли ему во всем - в хозяйских делах, в разрешении споров и, конечно, особо ценили его знание леса.

Пойти с Николаем Терентьевичем в лес было мечтой всех мальчишек села. Брал не всех, лишь самых любознательных. Иной, видя приятеля в паре с учителем на велосипедах, с любопытством спрашивал: «Вы птиц ловить?» - «Нет, едем помидоры в лесу собирать!» Многие шутки Терентьича стали ходячими на селе. Например, любил он сказать: «Ну всё, теперь, ребята, скорее домой, пока ветер без сучьев!»

Но чаще в лес отправлялся один. Знал все тропы в округе, все потайные обиталища живности, знал, как взобраться на высокую сосну к гнезду, как пройти по болоту, как поймать зайца, перепелку, куницу. Мастерил ловушки, силки, имел фотографии всего, что казалось ему важным хранить в картотеке, аккуратно вел дневник наблюдений, сравнивал увиденное с тем, что находил в книгах, радовался совпадениям, а иногда торжествовал: «Это происходит иначе, чем тут написано!» «К Природе было у него тысячи разных вопросов. И на все увлеченно искал он ответы. Общенье с природой было смыслом всей его жизни, главной радостью в ней. И был он в лесу не «бухгалтером», а поэтом. Очень любил Есенина, знал почти всего наизусть». «Мог отличить любую птицу по голосу. Надо было изобразить - мастерски рисовал», - рассказывает Кошелева Наталья Николаевна, не без влиянья отца ставшая биологом.

«Особенно отец любил птиц. Дом наш в селе птицы знали. С первыми холодами под окнами верещали синицы, суетились воробьи, снегири, дятлы. Отец с осени готовил для всех корма - разные семена, калину, рябину, сало. Иногда от стука в окошко мы просыпались - птицы! Несли к отцу всяких лесных инвалидов - птицу с подбитым крылом, зайчонка, отнятого у кошки, сову, налетевшую на провода. Всех отец лечил, выхаживал, ходил с ребятишками выпускать в лес. А кое-кто оставался жить у нас в доме. Ворона Варька была, как говорят, «членом семьи». Улетала, но обязательно возвращалась и стучала клювом в окно - впустите! Отца она отличала. И ревновала! Если кто-нибудь из пришедших слишком долго с ним говорил, Варька развязывала у гостя шнурки на ботинках, а однажды у одного вырвала изо рта сигарету. За свою жизнь отец с ребятишками окольцевал более пятидесяти тысяч (!) разных птиц. Вряд ли кто-нибудь еще в России сделал такую работу. Кольца, надетые на лапки ласточек, чибисов и скворцов, возвращались из Южной Африки, Италии, Франции. Его любимцами были скворцы. Он знал все тонкости их жизни. Кольцевал в день иногда по семьдесят птиц. Придумал ловушку, в которую сразу могли попасть три летуна. Возможно, первым он обнаружил, что пара скворцов иногда выращивает птенцов сразу в двух домиках. Примером своим отец показывал детям, как надо относиться ко всему живому. Часто я слышала: «Любовь к природе - уже половина человеческого счастья. Прибавим еще трудолюбие, уважение к людям, здоровье - и счастье будет полным». Те, кто рос под влияньем отца, стали хорошими, трудолюбивыми людьми. Приезжая на родину, признаются: «Николай Терентьевич был для нас богом».

Особая страница в жизни села Желанного - строительство школьного музея природы. Николай Терентьевич был душою этого дела - выбирал деревья для сруба, сам работал и топором, и рубанком, и тонкими инструментами, когда создавались витрины задуманных экспозиций. Им сделаны для музея многие чучела птиц и зверей - природовед сочетался в этом человеке с талантом художника. Музей в пятьсот квадратных метров площадью, возможно, единственный в своем роде в сельской России. «Это памятник тебе, Николай Терентьевич, - говорили селяне. - И Бог тебе за это воздаст». «Николай Терентьевич останавливал велеречивых. В ничто сверхъестественное он не верил. «Всё, как травы, как звери и птицы, не исключая и человека, растет, отцветает, созревает и умирает. Такой закон. Бессмертье людей лишь в том, какую память они о себе оставляют. А с Богом просто: если веришь, что он есть, - он есть, если не веришь - нету!» Но он был против того, чтобы у верующего «отнимать» Бога, - рассказывает Иван Павлович Назаров. - Он откликнулся, когда местный священник обратился к нему за помощью устроить в церкви резной иконостас. Сделал. И как!»

Последние пять лет после инсульта Николай Терентьевич был прикован к постели. Мучился, что не бывает в природе: «В лес, в лес хочу...» Радостью были для него птицы возле окна. Последние его слова: «Сонюшка, покорми птиц...»

Хоронили Николая Терентьевича всем селом. Всем был он дорог. Много людей из разных мест приехали с ним проститься, много сердечного было сказано у могилы. Софья Ивановна Кошелева запомнила чьи-то слова, особенно ей понятные: «Солнечный был человек!»

11.09.2003 - Царская пасека

Осенние заботы в Измайловском парке.

Жил-был царь Алексей Михайлович Романов, прозванный современниками Тишайшим. Имел царь качества для подобного прозвища, но был он человеком энергичным и деятельным. При нем страна вернула себе Смоленск, произошло воссоединение России и Украины, введено крепостное право, шла внутренняя война с вольницей Степана Разина. При Алексее Михайловиче было много всего построено, в том числе первый в России корабль («Орел», сожженный на Волге Разиным), проведена реформа церкви, чем вызван был знаменитый Раскол.

В истории фигура сына его Петра заслонила отца, но именно Алексей Михайлович, а не сын начинал реформы российского уклада жизни. Только Тишайший делал это осторожно и постепенно, считаясь с национальными традициями и образом жизни народа, а Петр вздыбил страну, рушил всё во имя немедленных перемен...

Но в рамках публикации этой нас интересует особая черта в характере отца Петра I. Был он человеком, страстно любившим природу. Пишут, оставив невесту в слезах, прямо из-под венца сбежал на охоту. Охота была страстью молодого царя. «Травил медведей, гонял лосей, обкладывал волков, но особенно любил тешиться охотой с ловчими птицами». Названье в Москве местечка Сокольники - это память о временах Тишайшего.

Другое место - Измайлово - было в те времена вотчиной Алексея Михайловича. Взрослея и вникая в хозяйство страны, любимое место охот царь превратил в «образцово-показательное» хозяйство. Запрудами и плотинами на реке Серебрянке устроено было тридцать семь (!) прудов с семью водяными мельницами, с окрестными полями ржи, пшеницы, проса, гороха, гречихи. В Измайлове были разбиты сады с привезенными из разных мест плодовыми древесами, учинен был «аптекарский сад», где собиралось более тысячи разных трав. Выращивали в Измайлове виноград, арбузы и дыни. На скотных дворах и конюшнях разводили породистых лошадей, мясной и молочный скот, построены были кузницы, амбары, риги, на молотильных токах пробовали применять «водяную силу», действовали льняной и стекольный заводы, грибоварня, винокурня, в волчатнике (зоопарке) было много разных зверей, в том числе и заморских. Водоемы в Измайлове зарыблялись - были пруды «лещёвый», «стерляжий», «язёвый». К месту кормления рыб созывали звуками колокольчика. Можно предположить, что царь забавлял этим своих гостей.

И была в этом упорядоченном сельскохозяйственном «Вавилоне» очень богатая по тем временам царская пасека.

Будучи любознательным, царь вникал во все тонкости хозяйства и сезонных изменений в природе. Он был, возможно, первым российским фенологом - записывал и сравнивал по годам время прихода весны, пору цветенья растений, созреванья плодов, отлета-прилета птиц, причины неурожаев либо особо благоприятные для всего лета.

Мы легко можем представить царя в сапогах и холщовой куртке на скотном дворе, среди строителей плотины либо стоящим с пасечником у колоды с кишащими в ней пчелами...

Пасека Алексея Михайловича в славном Измайлове состояла из липовых колод. Мед из них извлекали, нарушая жизнь пчелиных семей. Насекомых выкуривали серным дымом, а мед из сот выжимали и «выпаривали».

Сахара в те времена не знали. Мед подавали на стол как лакомство, из него варилось хмельное питье, шел мед на печенье, варенье, много его продавали в другие страны. Царская пасека была образцовой. Колоды иногда украшались резьбой, делались в виде человеческого жилья с прилетным крылечком. Назидательная задача пчеловодства в Измайлове состояла в том, чтобы показать выгодность держать пчел под рукою, нежели лазать по деревьям «бортных ухажаев».

Алексей Михайлович жил недолго - почил в сорок семь лет, а пришедший к хозяйствованию и управлению страной сын его Петр не имел отцовской страсти к охоте и «огородничеству». Его занимали войска, корабли. И сельскохозяйственный «хутор» в Измайлове скоро пришел в упадок - постройки рушились, пруды высыхали и зарастали.

А теперь перенесемся в селение Пальчики на Черниговщине. Я был там двадцать пять лет назад, чтобы постоять у памятника легендарному пчеловоду Петру Ивановичу Прокоповичу. Родился он в 1675 году за лето до смерти царя Алексея. Ни сам он, ни отец его, местный помещик, мысли не допускали о занятиях пчеловодством - это было крестьянское, стариковское дело. Жизнь молодого барина развивалась так, что стал он военным. Разочарование службой кончилось отставкой в чине поручика. Но отец этого не хотел и отказал сыну в наследстве. Именно в это время 24-летний Петр Прокопович на какой-то из пасек познакомился с жизнью пчелиной семьи и, как многие из пытливых людей, был покорен удивительно слаженной жизнью «медоносящих мух». Он покупает клочок земли, роет на ней землянку-жилище и ставит несколько первых дуплянок. Став пасечником, он видит в этом жизненный интерес и средство к существованью. Все он делает сам, во все стремится проникнуть умом, подобно трудолюбивой пчеле, собирает крупицы опыта у крестьян-пчеловодов, стремится улучшить все что можно на пасеке. Через восемь лет на его пчельнике было уже шесть сотен таких ульев. А еще через восемь - его пасека была, возможно, самой большой на Земле - пять тысяч, а потом и десять тысяч ульев!

Пчеловод-практик и пытливый мыслитель не мог, конечно, мириться с первобытным извлечением меда, приводившим к гибели части пчел. И то, что он предложил - рамчатый улей, - сделало революцию в пчеловодстве.

Улей этот не сразу, не тотчас вытеснил с пасек дуплянки. Надо было преодолеть традиции, понадобилось изобретенье вощины («канвы», по которой пчелы «ткут» свои соты), изобретение медогонки с центробежным извлечением меда из рамок. За полтораста лет в улей-«комод» Прокоповича внесено шесть сотен разных добавок и улучшений. И все же первый улей от современных отличается меньше, чем, скажем, нынешний самолет от первых летающих «этажерок».

Прокопович сделал изобретение великое. И сам он хорошо понимал это. Первым своим ульям он давал имена. Самый первый был назван «Петербургом». Был улей «Гоголь», «Шевченко».

Авторитет и слава знаменитого пчеловода были очень большие. Ему посвящали статьи в петербургских, парижских, берлинских журналах, помещики всей России посылали на знаменитую пасеку к Прокоповичу учиться молодых пчеловодов. С открытием специальной школы (1828 год) сюда приезжали учиться венгры, поляки, чехи, итальянцы и немцы. Прокоповича назовут основателем отечественной пчеловодческой науки. Но уже при жизни учение пасечника перешло к народу, разошлось по России сотнями учеников и последователей.

Большую роль в этом сыграла «царская пасека» в Измайлове. Некогда «цветущий хутор» царя Алексея исчез. Но именно тут «Русское общество акклиматизации животных и растений» решило устроить пасеку, назвав ее «Царской». Она открылась в 1865 году и почти сразу стала «университетом» по изучению и пропаганде обновленного пчеловодства. Старые дуплянки-колоды были тут уже музейными экспонатами. Разборные ульи! Вот что требовалось внедрить в пчеловодство. Пожелтевшие фотографии сохранили нам облик той пасеки. Всюду рамочные ульи и деревянные терема построек. При пасеке были образованы курсы молодых пчеловодов, сюда приезжали «хоть на недельку» из дальних российских мест. При «царском пчельнике» был создан музей пчеловодства и организована передвижная пасека на речной барже. Сначала она плавала по Москве-реке до Бронниц, позже - по Оке до Коломны, Серпухова, Калуги. Повсюду колоды на пчельниках вытеснялись рамочными ульями...

После революции 17-го года измайловское «медовое место» было заброшено. Где стояли постройки царя, был создан рабочий поселок. Пасеки в нем не было, а сохранившиеся деревянные строения сгорели недавно, в 1972 году.

И вот пришла мысль возродить в Измайловском парке «царскую пасеку». Работа начата. Уже стоят под липами близ пруда несколько десятков разноцветных ульев. Побывав в Измайловском парке неделю назад, я застал молодого энтузиаста возрождения пасеки - пчеловода, окончившего Тимирязевскую академию, Кирилла Полякина. Пуская дымок, пасечник осматривал ульи, перед тем как поставить их на зимовку в омшаник. А под крышей управления пасекой директор Измайловского парка Валерий Михайлович Герасимов угостил меня прозрачным, янтарного цвета медом этого года. За чаем поговорили о пасеке.

«Школой она стать не может, для этого есть сейчас курсы и техникумы. Наша задача - напомнить: была в этом месте знаменитая пасека. Возрожденная полтораста лет назад, она сыграла большую роль в становлении современного пчеловодства. Если сумеем создать тут музей, история пасеки и пчеловодства в России в нем будет показана. Пасека важна нам также для опыления пчелами парковых насаждений. Городские дети приходят сюда на экскурсии - важно им показать, где и как рождается мед»...

Во время чаепития несколько пчел залетели в окно, немедленно сели на блюдечко с медом и, как следует нагрузившись, отправились в улей. Так же работают пчелы и на цветах, собирая нектар. Так работали они при Алексее Тишайшем и при Царе Горохе, и раньше, когда царей еще не было, и еще раньше, когда и людей на Земле не было. Человек, все кругом обращая себе на пользу, стал обкрадывать пчел, потом приспособил их жить рядом с собою и делит с этими трудолюбивыми летунами законную их добычу. Пчелам это не нравится. Они сердито могут ужалить, потому пасечник надевает на голову защитную маску и пугает обитателей ульев дымком. Пчелы, пережившие в своей истории много лесных пожаров, дыма боятся. Под его покровом и происходит дележка меда: «Это на зиму вам, а это нам...» - балагурит пасечник, стараясь не взять лишнего из улья.

18.09.2003 - Серпуховской страусятник

Сразу видно: очень рассержен. Нас разделяет высокая изгородь. Чтобы стать с птицей вровень, балансирую на ведре, перевернутом дном кверху. Все равно голова страуса выше, и обычным объективом я снимаю его снизу вверх. Птица не убегает, наоборот, старается клюнуть мой объектив. Он кажется ей глазом противника. Глаза самого страуса не меньше круглой моей стекляшки. Они лишь более выпуклы и похожи на крупные спелые сливы.

Огромные глаза, голенастые ноги и длинная шея - главные приметы экзотической птицы. На равнинах саванн и полупустынь первейшее средство себя уберечь - вовремя увидеть опасность и быстро от нее удалиться.

Страусов я видел и снимал много раз. Но впервые вижу голову птицы так близко. Природа позаботилась, чтобы выпуклая нежная оболочка глаза не страдала ни от колючек, ни от частиц почвы, поднятых групповым бегом страусов, - глаза прикрывают длинные, темного цвета ресницы, очень похожие на приклеенные нынешних модниц.

Сами страусы хорошо знают уязвимость своих удивительных глаз и в драках противнику целятся в око. В этом загоне есть сейчас страус по прозвищу Одноглазый. Он потерял око в драке. Но стал еще большим задирой, и на счету его смерть одного из собратьев, сбитого с ног и затоптанного. («Сила удара ногой страуса такова, что может переломить ногу лошади».)

Вот с этим взъерошенным героем мы мирно расходимся. Гася возбуждение, страус начинает щипать траву у линии загородки.

Происходит все это почти в Подмосковье, на коммерческой страусиной ферме. В Африке такие фермы - обычное дело. Проезжая по Южно-Африканской Республике, там, где земли не пригодны для обработки, то и дело видишь огороженное сеткой пространство величиной с три-четыре футбольных поля и десятка два страусов - самки в сером наряде, самцы - в черном с пеною белых перьев сзади. Ни разу мы не видели, чтобы за птицами кто-то присматривал. Молчаливые, малоподвижные, как перископы, держат над телом свои глазастые головы, наблюдая от скуки за проезжающими.

Сто с лишним лет назад белые страусиные перья пользовались большим спросом - на шляпы дамам, на пушистые юбочки танцовщицам в кабаре, для съемки в фильмах о старине, когда шлемы воителей украшали перьями страусов. В 1910 году из Африки на рынок было поставлено 400 тонн нежных перьев. Это грозило полным истреблением больших нелетающих птиц. Тогда-то и родились фермы. Самую давнюю (ЮАР, городок Оудехорн) мы посетили и увидели, как живут в неволе три тысячи голенастых бегунов Африки.

Сегодня хозяйственный интерес одомашненных страусов не в потребности перьев - в мясе. Годовалый страус дает более ста килограммов (вес хорошей свиньи), как считают, очень ценного продукта. Мясо рекламируют, как вкусное, не содержащее холестерина. В ближайшем от фермы ресторанчике мы соблазнились отведать экзотическое блюдо из страусятины и нашли, что предпочтительней все же свинина. Но, видно, не все так считают, либо экзотика делает свое дело - фермы рентабельны, больше того, уже лет пятнадцать одна за другой они появляются в странах Европы. Только в Швейцарии их больше шестидесяти, а в Польше есть ферма, где держат полторы тысячи птиц. И у нас сначала как диковина наряду с павлинами появились страусы в загородных «замках» разбогатевших людей. И вот теперь делаются попытки извлекать прибыль от страусиных ферм. Выглядит это курьезно - повсюду заброшены, порушены коровники, овчарни, свинарники, но вот, пожалуйста, - страусиная ферма. Спросил хозяина: «Рентабельна?» Улыбается, сохраняет коммерческую тайну: «На хлеб зарабатываем...»

Ферма эта находится в двадцати километрах от Серпухова в приспособленном для нелетающих птиц коровнике. Самый первый вопрос к тем, кто кормит и стережет «африканцев»: «А как зимой?» Оказывается, зима страусам не помеха. «При морозах за двадцать градусов прячутся в помещеньях, а снег и холод градусов в десять их, кажется, только бодрит». - «Корм?» - «Летом даем обильно всякую зелень: клевер, люцерну, овес, едят капусту и одуванчики. Зимой - сухие травы и комбикорма. И во всякое время - обилие камешков. Они нужны не только для размола пищи в желудке, но и для образования яичной скорлупы. Тут если не уследишь, яйцо появляется мягким, как в пластиковой оболочке».

На ферме, поскольку снесенные яйца, так же, как и у кур, забираются, каждая страусиха приносит до шести десятков яиц. «Насиживает» их инкубатор. Бывают яйца неоплодотворенные (есть способ это определить). Такие немедленно идут на продажу. Спрос хороший. Каждое яйцо - это яичница сразу на десять персон. Вкус такой же, как из куриных яиц. А, например, имениннику остается на память еще и скорлупка с отверстием, из которого содержимое вылито. Яйцо впечатляет размером. (Для побывавшего в Африке это лучший из всех сувениров.) Но если учитывать огромные размеры птицы, то яйцо ее надо считать небольшим - одна сто пятидесятая часть веса, тогда как у некоторых птиц она составляет одну десятую.

Малыши в инкубаторе появляются через шесть недель и весят 750 граммов. Растут скоро - через год их вес достигает 120 килограммов. Страусята пугливы. Держат их в отдельных помещениях и группируют по возрасту. Сейчас на ферме около ста сереньких страусят разного возраста, все удивительно походят на ежей-великанов с головой-«перископом». Воспитание страусят для фермы (знаю: и для зоопарков тоже) - дело тонкое, во многом малоизвестное. Отход молодняка - до 70 процентов. Это сильно снижает рентабельность фермы.

В природе несколько самок кладут яйца в одно гнездо, а семейная пара по очереди их насиживает. Тут, на ферме, при самце держат двух самок, лишая их родительской радости выведения и воспитанья птенцов, - технология этого требует.

Самцы соперничают из-за самок и дерутся при нарушении территорий. В брачную пору у самцов краснеют клювы, они становятся возбужденными и безрассудными. «Однажды страус буквально измочалил ручку метлы, оставленной зоотехником в щели ограды». В ритуале ухаживанья за самкой обязателен бег («Догони!»). Если симпатии обоюдны - самка присаживается, и совершается то, что происходит в природе без свидетельства человека.

Противоборство у самцов во избежание увечий стараются исключать, но врожденное поведение проявляется в их призывах: «Я тут! Я готов с кем угодно сразиться!» - страус присаживается, распускает угольно-черные перья, мельницей крутит длинную шею с головкой величиною с кулак.

Любопытно, что в природе самые жаркие схватки самцов бывают не в период борьбы за самку, а когда вылупятся цыплята. Независимо от того, кто сидел на гнезде, самцы сражаются за право водить и защищать малышей - очень ответственное дело уберечь и выходить молодняк.

Серпуховской страусиной ферме четыре года. На ней две сотни «товарных» птиц. Стоит ли игра свеч при хлопотах хозяйственного разведения страусов? Видимо, все-таки стоит, коль число ферм растет. Главный доход - от мяса, рестораны берут его по 600 рублей за килограмм. Яйца продаются по 500 рублей за штуку. Кое-что стоят перья, ценится очень крепкая, мягкая кожа птиц - идет на изготовление сумочек, ремешков для часов. Ну и кое-что дают экскурсии в страусятник. При мне в воскресный день сюда приехали три автобуса, полные любознательным людом.

Страусы признаны птицами глуповатыми. Люди у забора их не страшат, скорее возбуждают любопытство. Работники ферм особо предупреждают посетителей не кормить птиц. Из-за длинной шеи для них особо опасны пучки травы. Сами страусы щиплют ее мелкими порциями, а пучок в длинном пищеводе застрянет, и страус раньше времени попадет в ресторан.

Есть что-то грустное в судьбе вольных бегунов Африки, живущих на фермах, где судьба у всех одинакова. Но ведь и гуси, утки, куры, индюшки, лошади, свиньи когда-то тоже были вольными и свободными, а теперь мы знаем их как поставщиков мяса, яиц, молока, живой силы в хозяйстве людей. Вот уж верно: человек - царь природы.

25.09.2003 - Охота с Хемингуэем

Патрик Хемингуэй с егерем в то памятное утро.

Сразу, чтобы не было недоразумений, скажем: речь идет не о писателе Хемингуэе, на охоте мы были с сыном его - Патриком Хемингуэем. Познакомились в Кении, в тех местах, где были написаны отцом его знаменитые «Зеленые холмы Африки». В то время у нас не прошло еще увлеченье Стариком Хемом, и когда мы с другом узнали, что младший Хемингуэй преподает стрельбу в школе рейнджеров (охранников национальных парков), то заехали в школу хотя бы увидеться с ним.

Патрик нас встретил очень приветливо, пригласил в дом, где жил с маленькой дочуркой в одиночестве, как нам сказали, после какой-то семейной драмы. Фотографировались, обедали и много расспрашивали друг друга, мы - об Африке, а Патрика интересовала Россия и, конечно, охота у нас. Круглолицый, невысокого роста, мой примерно ровесник, сказал, что отец повлиял на него в выборе места для жизни. «И страсть к охоте - тоже его черта. Но о писательстве не спрашивайте, это не мое дело. Хватит одного Хемингуэя».

Расстались мы дружески. Было это, кажется, в феврале, а осенью в Москве открывался Всемирный конгресс биологов-охотоведов. В беседе с его организаторами мы, журналисты, посоветовали: «Если хотите, чтоб о конгрессе писали, пригласите на него хотя бы несколько людей с известными именами», - в числе их назвали и Патрика.

Его пригласили. И, желая отплатить Хемингуэю за радушие встречи в Африке, мы организовали охоту на лося, причем охоту с «вабой», то есть подзыванием зверя характерным для него звуком в пору осенних лосиных свадеб.

Помню дорогу в сторону Ленинграда. У края Москвы остановились возле знакомых «ежей», обозначавших место, где были остановлены немцы в 41-м году. Патрик, выйдя из машины, с волнением огляделся: «Неужели так близко все было?..»

В Безбородовское охотничье хозяйство приехали к вечеру, и сразу егерь повел нас в лес. Я понимал состояние гостя, гладившего ладонью березы, мявшего в пальцах колючую хвою елок: «Рашен форест...» (русский лес). Егерь показал, как будет изображать он страстный стон влюбленного лося. Сложив ладони лодочкой и приставив указательные пальцы к ноздрям, он исторгал негромкий, но выразительный горловой звук зверя, искавшего соперника, чтобы сразиться. Я знал об этой старинной охоте, но, как и Патрик, участвовал в ней впервые. Вчетвером мы тихо шли по лесу. Егерь «вабил», я наготове держал фотокамеру, а Патрик ружье - право выстрела было за ним.

Лосей в те годы в лесах было много, и егерь нас уверял, что какого-нибудь обязательно дозовемся. Нечаянно мы спугнули молодую лосиху, возможно, ждавшую поединка. Нам же был нужен рогатый боец. Но лес молчал, лишь сойка истошным криком обозначила наше присутствие. Возможно, она и испортила дело. Спустились сумерки, и мы вернулись к жилью, когда в окнах уже горели огни, а по стенам внутри дома бегали отсветы от камина. «Ничего, ничего, - утешал егерь, - будет еще и утро. Обязательно зверя докличемся».

За ужином вспоминали разные охоты в Африке и в здешних местах. Патрик с фонариком обошел наш приют, рассматривая на стенах рога лосей и оленей, чучела кабанов, глухарей и гусей. Спать легли уже за полночь. А в четыре часа нас разбудил вежливый стук в окно. Это был егерь: «Пора...»

Зарею светилось чудесное утро «бабьего лета». Мы ехали в темноту леса на двухколесных тележках. Резиновые шины гасили все звуки, лишь фырканье лошади нарушало покой еще спавшего леса.

Но вот заря осветила пожелтевшие верхушки берез, вот лучи восходящего солнца пронизали туман между елок. Вблизи какой-то поляны егерь сделал нам знак соблюдать тишину и быть наготове. Прислонившись спиной к стволу старой сосны, он огласил лес обманным призывным стоном. Еще раз... И тут мы услышали стон ответный. Вызов был принят. Мы замерли, не зная, куда глядеть. Егерь осторожно указал направление, и мы увидели в молочном, подсвеченном солнцем тумане фигуру лося. Ноги и низ живота были туманом скрыты, но спина с горбиною в холке и голова, увенчанная рогами, видны были ясно. До зверя не больше двухсот шагов. Егерь рукою подал сигнал, и гость из Африки, подняв ружье, стал старательно целиться... Гром выстрела был поглощен сыростью леса. Глухарь, хлопая крыльями, сорвался с дерева сзади нас, а лося мощная сила дернула с места, и он растворился в затуманенном мелколесье...

Промах. Егерь понял это сразу. А Патрик, на что-то надеясь, побежал к месту, где только что темнела фигура большого зверя, и убедился: промах. На росной желтой траве не было крови, следы лося ясно говорили, что пуля счастливо его миновала.

Лицо Патрика было озабоченно-виноватым: «Как же так? Я ведь неплохо стреляю...» Дружески-ласково ему были сказаны все подобающие слова утешенья: «Охота есть охота... Незнакомая обстановка, бессонная ночь. Волненье... Чужое оружие...» Но младший Хемингуэй знал цену таких утешений. Он хлопнул ладонью повыше колена и тоже сказал подобающие слова. Он понимал: в охоте бывают удачи и неудачи. Об этом хорошо писал старший Хемингуэй.

На полянке мы потоптались, прошли по росному следу на травах - убедиться, что нет подранка, и тронулись к дому. Лес приветствовал неудачный наш выстрел. Пировали на рябинах дрозды, перебежала, оглядываясь, дорогу белка, потом лошадь остановилась, увидев лениво переползавшего колею, озябшего за ночь ужа. Желтые кроны берез были пронизаны утренним солнцем, на траве стекляшками светились капли росы, остро пахло грибами и палыми листьями. «Хорошо...» - сказал Патрик, уже как бы и радуясь, что промахнулся.

В девять часов егерь провел нас к лодке. Доплыли до середины Волги и тут согрелись содержимым бутылочки, неизбежной при удачной охоте и неудачной тоже.

Течение снесло нас к другому берегу, в аккурат к дому, где егерь жил. Тут ждал нас завтрак. Под березами на некрашенном длинном столе со скамейками на врытых в землю пеньках появились сковородки с жареной рыбой, тарелки с солеными груздями и кастрюля горячей картошки. Но я увидел, как растерялся вдруг гость из Африки. Он стал поспешно класть себе на тарелку жареного леща, с испугом поглядывая, как мы набросились на грибы.

Американцы и европейцы грибов боятся. А тут еще и лес незнакомый. Патрик, делая веселое лицо, глядел на нас, как бы уверенный: что-то должно случиться. Ничего не случилось! Опорожнив две тарелки, мы облизывались, и хозяйка явилась с новой посудой грибов. Гость, видя такую картину, чуть осмелел - зацепил ускользавший из-под вилки грибок и, отрезав кусочек, сосредоточенно пожевал: «А что, пожалуй, вкусно...» Сказано это было так, как я бы в Китае одобрил вкус поданной на закуску маринованной змеи. Посмеялись. Вспомнили французов, у которых нет в еде предрассудков, но не признающих, однако, гречневую кашу.

Хорошее было утро! Волга несла тихую синюю воду, а все кругом было желтым с примесью красного. «Где-то теперь наш лось?» - весело сказал Патрик и попросил егеря научить его хитростям подзывания зверя. Егерь старательно изображал нужные звуки, а Патрик за ним столь же старательно повторял. Закончилось все веселым спектаклем. Хемингуэй-младший «вабил», а егерь из кустов ему отвечал и гордо выходил на открытое место. Вабильщик изображал рукой, что стреляет, и кричал «Пах!..», а егерь шутливо валился на куст.

Мне тоже интересны были уроки старинной охоты, и я не знал, что уже через день успешно сдам по этим урокам экзамен.

С Патриком в день отлета его в Найроби мы ездили по магазинам - искали хорошую куклу для дочки. А через день с приятельницей мы пошли в лес и с опушки через полосу пшеничной стерни, на другом крае березняка увидели лося. Шутя я сказал: «А хочешь, я его подзову?» И сделал то, чему учил нас егерь на Волге. К моему изумлению, лось кинулся в нашу сторону по открытому месту и так резво, что я, подсадив спутницу на березу, успел бегущего зверя снять и тоже вскочил на дерево.

Лось подбежал к нам шагов на пятнадцать и спрятался за ивовый куст. Сквозь ветки мы его видели. Он возбужденно топтался, а потом повернулся уйти. Тут я опять «завабил», и лося как будто какая пружина заставила развернуться. Нас он, конечно, видел. Но «мычанье» заставляло его раз за разом возвращаться к кусту. Из всех звуков на свете главным для него был этот - вызов на бой... Интересную и безопасную игру прервал мелкий дождик, означавший, что «бабье лето» закончилось. Я хлопнул в ладоши, и лось, словно опомнившись, ломая ветки, метнулся в чащу.

Было это тридцать четыре года назад. Где теперь младший Хемингуэй? Возможно, отрастил бороду, как у отца. Вряд ли уже охотится. И в подходящих случаях, наверное, тоже рассказывает, как встретился с лосем в «рашен форест» на Волге.

02.10.2003 - Очей очарованье

В погожий день октября.

«С берез неслышен, невесом слетает желтый лист...» - так поется в прекрасной песне, рожденной осенью 41-го года. Шла война, но природа жила по извечным своим законам - прифронтовой лес пылал осенними красками, до предела обостряя у людей любовь к жизни. И вспомним Пушкина: «Унылая пора, очей очарованье, приятна мне твоя прощальная краса...» «В багрец и золото одетые леса» всегда волновали и восхищали людей. Эти чувства находим мы в музыке, стихах, живописных полотнах. Вспомним хотя бы «Золотую осень» Левитана или тот же сюжет Остроухова - помните двух сорок на лесной тропке, кажется, освещенной не солнцем, а пламенем кленов?

Нет времени более поэтичного, чем время «пышного природы увяданья». Нам кажется: для людей специально природа устраивает этот праздник красок, тревожащих сердце, заставляющих думать о течении жизни, ее кругах с листопадами, снегопадами, майским «зеленым дымом», с благоуханием лета и опять с багрянцем и золотом предзимнего увяданья. Однако и до появленья людей на Земле этот круг перемен действовал так же, как и сегодня. Так же летели осенью птицы на юг, так же белели зайцы к зиме, пробуждались от сна медведи весной и трепетали от страха зайчата, рожденные на пороге осени («листопадники»), - шорох опадающих листьев их очень пугает.

А людей листопад всегда волновал. Это славное время у нас называется «бабьим летом», в Америке - «летом индейским», канадцы, очарованные полыханием теплых красок, кленовый лист сделали символом государства. А мы с канадцами живем в одном климатическом поясе - кленовые листья у нас такие же яркие.

Все сказанное - дань поэтическому чувству людей. А что значит преображенье лесов в начале серединного месяца осени? Ответ на этот вопрос существует: деревья готовятся встретить зиму.

Три дня назад напросился я в собеседники к ученым Института физиологии растений. Их так же, как Пушкина, как Левитана и всех нас грешных, волнует осеннее «багрец и золото». Но они знают и тайну, почему ежегодно повторяются праздники цвета, почему с весны зеленые листья вдруг начинают дружно краснеть и желтеть, а затем опадают.