Евразийский реванш России

Третья, заключительная, лекция была посвящена направлениям российско-иранского партнерства в евразийской перспективе. Вкратце, на мой взгляд, здесь можно выделить следующие аспекты:

• геополитическое партнерство — сближение геополитических и стратегических элит, освоение иранцами основ евразийской геополитики, совместные мероприятия в рамках геополитического мониторинга основных геополитических трендов;

• стратегическое партнерство — сотрудничество в вопросе обороны, безопасности, поставок вооружений, обсуждалась идея создания российских военных и военно-морских баз в Иране и иранских военных баз на территории России и близких ей стран СНГ;

• партнерство в области ядерной энергетики — было бы целесообразным максимально широкое сотрудничество в этой сфере вплоть до участия в проекте иранской ядерной бомбы; в этом вопросе мы расходимся с Кремлем и является убежденным сторонником распространения ядерного оружия как гаранта создания сбалансированного многополярного мира (подробно эта теория развита французским генералом Пьером-Мари Галуа, соратником де Голля и членом Высшего Совета «Международного Евразийского Движения»);

• партнерство в области экономики — создание российско-иранского нефтегазового картеля по образу ОПЕК, который позволил бы нашим странам не просто оптимизировать процессы ценообразования и маршруты энергопоставок евразийского сырья, но и создать эффективный инструмент геополитического влияния на потребителей иранских и российских нефти и газа на Западе и Востоке континента;

• культурное сотрудничество — обмен философскими идеями, продуктами культуры, широкий обмен творческой интеллигенцией, чтобы наши страны лучше узнали друг друга, — автор этих строк, правда, высказал опасение, что многие продукты современной российской культуры настолько отвратительны, что их не стоит показывать нравственным и духовно цельным иранцам, так как о России у них может сложиться превратное впечатление, — на мой взгляд, от них следовало бы, конечно, в первую очередь обезопасить самих русских;

• информационное сотрудничество — создание российско-иранских информационных каналов и интернет-порталов, широкое освещение наших стран в СМИ — можно привести в пример православный канал «СПАС», который открылся незадолго до моей поездки в Иран; телеканал, будучи конфессиональным и ориентированным на Русскую православную церковь, уделяет большое внимание и межконфессиональному диалогу, в частности теме Ирана и развитию с ним активного и конструктивного диалога;

• сотрудничество в среде экспертов — тут, правда, следует разобраться, кого можно считать экспертами в строгом смысле этого слова.

Обсуждение лекций прошло довольно эмоционально. Иранские интеллектуалы никак не могли понять, почему власть в России сплошь и рядом совершает поступки, в корне противоречащие стратегическим и национальным интересам России. И не только в отношениях с Ираном, но и в отношении собственных граждан. Иранцы, почти 30 лет назад изгнавшие из своей страны атлантистских марионеток и обильно украсившие стены домов своей прекрасной столицы выразительными лозунгами «Down with the USA», восстановившие устои традиции, нравственные критерии жизни и основы социальной справедливости с опорой на ярко выраженную национальную идею и религиозные нормы, никак не могли понять, что у русских аналогичная консервативная революция еще впереди, а пока существующая власть плотно контаминирована атлантистской агентурой, разлагающей основы русской государственности и саботирующей национальное возрождение.

В результате многочасовых обсуждений было решено подписать соглашение о сотрудничестве Тегеранского института стратегических исследований и «Международного Евразийского Движения». Директор Института, ведущий иранский специалист в области безопасности г-н Хани и евразийцы подписали договор о сотрудничестве. В качестве первого шага было решено сделать перевод на фарси основных теоретических трудов по евразийству и программы «Евразийского Движения». В конце августа того же 2005 г. состоялся ответный визит иранских экспертов в Москву, в штаб-квартиру МЕД.

Следующим пунктом в программе пребывания в Иране был Тегеранский государственный университет, где состоялся разговор с деканом факультета политики и политологии, лучшим иранским специалистом по России и странам СНГ г-жой Йахья Кулаи. Она является влиятельным иранским политиком, ранее работала в меджлисе и оказывает большое влияние на выработку иранской политики в отношении России. Кроме того, г-жа Кулаи руководит Центром «Исследований Центральной Евразии» и главным редактором содержательного интеллектуального журнала «Фарханги Андишен» («Культура Мысли»), который постоянно публикует евразийские тексты самой г-жи Кулаи и других иранских русистов и аналитиков. В ходе встречи было решено организовать постоянные контакты образовательного департамента МЕД и «Института Евразийства» в Астане, действующего под патронажем МЕД, с Тегеранским Госуниверситетом и Центром «Исследований Центральной Евразии». Была достигнута договоренность об обмене материалами и об открытии на портале evrazia.org иранской странички с материалами, почерпнутыми из архивов «Фарханги Андишен» и других изданий.

На встречах с иранскими экспертами и политическими деятелями было решено организовать культурный обмен и на уровне молодежных движений. Так, представителей Евразийского союза молодежи с нетерпением ожидают иранские студенты, полностью разделяющие антиглобалистские и консервативно-революционные идеи и симпатии русских младоевразийцев.

Геополитика индо-пакистанского конфликта

Если Иран — потенциальный гегемон Среднего Востока, то в Южной Азии геополитическая ситуация определяется противостоянием двух держав, рожденных благодаря «удачному» разделу Британской Индии — собственно Индией и Пакистаном.

Современный индо-пакистанский конфликт отражает в себе те же основные тенденции, коих четыре, что и все ныне происходящее в остальном мире. А возможное применение ядерного оружия делает ситуацию еще более тревожной — глобально значимой для всего человечества. Нас же, безусловно, заботит то, как это скажется на России, тем более что Запад недвусмысленно подталкивает российского президента Путина к активной вовлеченности в решение данной проблемы. Каковы же эти четыре основных геополитических фактора, описывающих современную ситуацию в целом и индо-пакистанский конфликт в частности?

1. Мы живем в мире, который представляет собой продукт распада ялтинской системы, основанной на противостоянии двух идеологический блоков. На политическом уровне ялтинский мир в прошлом. Нет больше СССР, восточного блока, нет больше коалиции неприсоединившихся стран. Но инерция почти полувекового расклада сил в пространстве планеты сохраняется. Процессы сотрудничества в военной сфере, культурные и цивилизационные взаимосвязи, да и сам факт существования такой организации, как ООН, — все это является ощутимыми и весомыми следами не испарившейся до конца геополитики двухполярности.

В двухполярном мире баланс сил индо-пакистанского конфликта отражал эту самую логику — логику биполярности.

В этой системе Пакистан всегда находился в зоне влияния США (шире, Запада). Его военная мощь, разведывательные структуры и основные политические инструменты были аффилированы со стратегическим полюсом атлантизма. Кстати, исламский фундаментализм в Пакистане в эпоху двухполярности выполнял сугубо атлантистские функции, так как был аналогом исламского фронта в Афганистане, боровшегося против просоветского режима. Эти же исламские террористические структуры, сверстанные при прямом участии США, действуют и в Кашмире. Как бы ни менялась современная геополитическая конъюнктура, основа этого контроля над пакистанскими радикально-исламскими движениями (откуда вышли и талибы) со стороны США сохраняется до сих пор.

Симметрично этому СССР инвестировал свои стратегические усилия и ресурсы в создание и развитие вооруженных сил Индии, чья позиция неприсоединения резонировала с интересами советского блока в региональном масштабе.

Одинаково враждебный как СССР, так и США Китай играл свою собственную партию, в данном случае помогая укреплению вооруженных сил Пакистана. И хотя сегодня прямой биполярности нет, мы продолжаем сталкиваться с ее многочисленными рудиментами. Российско-индийское сотрудничество является одним из них. Если бы современная Россия строила свою геополитическую стратегию как прямое продолжение стратегии СССР (сторонники чего еще сохранились в ряде силовых министерств и ведомств), то она должна была бы, безусловно, поддерживать Индию и сегодня. Но если в данной ретроспекции все однозначно, то в новой (послеялтинской) реальности место России далеко не очевидно, и, более того, сама эта реальность крайне неопределенна. И здесь мы подходим ко второму важнейшему процессу, влияющему на общую ситуацию…

2. Вторым важнейшим процессом современности является фундаментальный системный кризис такой политической категории, как государство-нация. Государства-нации сегодня в асимметричном, стохастическом режиме распадаются, создаются заново, трансформируются в нечто иное в разных частях планеты. В Западной Европе они постепенно сплавляются в Евросоюз. Страны Восточной Европы, едва возникнув или отколовшись от прежней геополитической конструкции Варшавского договора, стремятся раствориться в Евросоюзе практически на любых условиях. В Азии их становление идет долго и мучительно, от нуля к пока малопонятному, но уже малоприятному результату. Все это подчеркивает тот факт, что олицетворяемая государством-нацией модель политического устройства является далеко не оптимальной и едва ли способна отвечать на вызовы времени.

Процесс формирования государств-наций в Пакистане и Индии затянулся на пятьдесят лет. До 1947 года Индия, включая современный Пакистан, представляла собой многополярное традиционное общество, управлявшееся созвездием полуавтономных магараджей под колониальным контролем Англии. До сих пор государственные языки Индии и Пакистана — хинди и урду соответственно — отличаются друг от друга примерно как диалекты одного и того же языка.

Английское господство ограничивалось стратегическим контролем над территориями (оправданного т. н. «бременем белого человека», подробнее смотрите у Киплинга) и экономической эксплуатацией населения. Деколонизация поставила вопрос о создании на полуострове Индостан национального государства. Государственное размежевание по конфессиональному признаку последовало незамедлительно (естественно, не без активного участия такого опытного геополитического игрока, как Британская империя).

Мусульманское население северо-западной Индии при английской поддержке провозгласило создание независимого от Индии государства. Историческая беспрецедентность разделения по конфессиональному признаку подчеркивается тем фактом, что река Инд, давшая название Индии, до самых верховий оказалась в отделившейся от Индии части.

После провозглашения в преимущественно мусульманской части Индии государства Пакистан на территории, которую оно взяло подсвой контроль, начались депортации и геноцид индуистского меньшинства. Ныне спорный Кашмир, населенный преимущественно мусульманами (меньшинство составляли индусы-шиваисты), управлялся магараджей-индуистом, который в критический момент все же решил присоединить свои владения к Индии. В ответ Пакистан, не смирившись с этим решением, силовым образом аннексировал у него часть Кашмира в свою пользу, оккупировав ее. Остальную же часть штата успели взять под контроль индийские войска. Трения на линии контроля постоянно возникали начиная с 40-х годов. Они отражали стадии становления государственности в обоих образованиях, требовавшей повышения степени социальной однородности.

В конце 90-х годов в Индии укрепилась правая «Бхаратия Джаннат», партия республиканского толка, ставившая своей целью завершение процесса формирования в Индии «полноценного государства» в том виде, в каком его представляют в Европе и Америке. Предыдущая «партия власти» — либерально-демократический Индийский Национальный Конгресс — продемонстрировал полную неспособность придерживаться традиций толерантного отношения к этническим меньшинствам и конфессионального плюрализма, которые составляют суть полноценного, уходящего в глубь веков индуистского традиционализма и сами по себе старше методов белого (европейского) человека на много тысячелетий. Нынешняя эскалация ситуации в Кашмире открывает зловещую перспективу: если Дели будет упорствовать в стремлении создать однородное государство-нацию, противоположное традиционному типу, то все стомиллионное население индийских мусульман — не только в штате Джамму и Кашмир, но и во многих других местах — будет дестабилизировано. Особенную тревогу вызывает тот факт, что затянувшееся становление государств-наций протекает довольно брутально, при том что данная политическая форма испытывает всеобщий кризис.

Позиция России, имеющей в случаях стран СНГ в чем-то схожие проблемы, должна логически проистекать из исторического решения: собирается ли сама Россия окончательно закрепиться в статусе государства-нации, и, соответственно, региональной державы, или она видит себя чем-то большим, а не дай Бог, и чем-то меньшим? Заметим сразу, что если исходить из перспективы региональной державы, то России выгодно поддерживать Индию, чтобы не давать повода для симметричных сепаратистских поползновений представителей своих собственных этнических и конфессиональных меньшинств.

3. Третьим фундаментальным геополитическим процессом является возникновение «цивилизационных единиц» на основании культурных, геополитических и конфессиональных признаков. Об этом писал Хантингтон в своем знаменитом эссе «Столкновение цивилизаций» (Clash of civilizations). Эти «цивилизационные единицы» (или «цивилизации») представляют собой нечто новое, нежели идеологические блоки или государства-нации. Примером таких цивилизаций или «больших пространств» является Евросоюз, пространство Северной Америки, стран СНГ (и особенно ЕврАзЭС). В менее различимых контурах пока видятся исламская, дальневосточная, африканская или латиноамериканская цивилизации.

Индия, как, впрочем, и Китай, по своему историческому и демографическому масштабу сама по себе может считаться цивилизацией. Под этим углом зрения события в Кашмире и возрастающая вероятность обмена ядерными ударами может рассматриваться как обострение цивилизационного конфликта исламской цивилизации с цивилизацией индуистской. И в таком случае вышеупомянутые 100 миллионов индийских мусульман приобретают особое геополитическое значение.

При таком «укрупненном» видении больших пространств сама Россия может восприниматься как Евразия, самостоятельная континентальная цивилизация. В этом качестве она и должна выстраивать свою стратегию применительно к данному конфликту. И здесь открывается совершенно иная картина: для России как Евразии жизненно важен альянс и с индуистской цивилизацией, и с большим пространством континентального ислама, включающим в себя Турцию, Сирию, Иран, Ирак, Афганистан, Пакистан и исламские республики Средней Азии.

С учетом этих обстоятельств Россия должна предложить свой алгоритм решения конфликта обеим сторонам. Решение естественным образом обнаруживается в области такого политического устройства, которое представляло бы различным этническим и конфессиональным группам каждой страны евразийского континента статус полноценного политического субъекта — т. н. «евразийский федерализм» — при безусловном ее стратегическом единстве (общий принцип «демократической империи», где «империя» понимается не в идеологизированном, а в собственном смысле, как дом, если можно так выразится, «одинаково родной» для множества разных народов, где нет разделения на «государствообразующую нацию» и «меньшинства»). Это, кстати, вполне резонирует с подходом традиционной Индии до английской колонизации и, соответственно, начала построения «национального» государства.

4. Четвертым геополитическим процессом, влияние которого необходимо обязательно учитывать, является глобализация. Этот проект предусматривает новую политическую конфигурацию планеты через создание единого «мирового государства-нации» под стратегическим руководством США и шире — Запада на основе непротекционистской рыночной экономики и «либерально-демократической политической системы» (т. е. политической системы западного образца). В ходе глобализации все элементы нынешней конструкции — и остаточные тенденции двухполярности, и государства-нации, и самостоятельные большие пространства («цивилизационные единицы» по Хантингтону) — подлежат ликвидации.

Глобалистский проект, находящийся в стадии реализации, уже сегодня проявляется в том, что США берут на себя роль главенствующего геополитического субъекта, выступающего в качестве верховного арбитра и главного управляющего нового миропорядка (НМП). Из этого следует, что индо-пакистанский конфликт — это, в значительной степени, партия, которую должна разыграть Америка сама с собой, передвигая пакистано-индийские шахматы на глазах у народов мира, чьи функции свелись к простым наблюдателям матча. Это проявляется в том, что традиционно поддерживающие Пакистан американцы под предлогом борьбы с исламским экстремизмом — который они же и породили и чье присутствие дает о себе знать в терактах, совершаемых на территории Кашмира, — готовы выступить и на стороне индийских «государственников», особенно с учетом возможного вовлечения в конфликт соседнего Китая. Наличие мощных американских баз в этом регионе позволило бы США контролировать важнейший геополитический узел, где сходятся интересы России — через Таджикистан, — Афганистана, Пакистана, Индии и Китая в непосредственной близости от Синьцзян-Уйгурского автономного округа и Тибета — слабых мест китайской геополитики.

Признав необратимость и неизбежность глобализации, Россия должна в таком случае либо отстранится от происходящего в Кашмире, либо согласиться на незавидную роль технического исполнителя американской воли. Данный анализ показывает, что пакистано-индийский конфликт своим наличием создает фундаментальные геополитические проблемы, заведомо превосходящие любые технологические прогнозы или прагматические методы решения. Поэтому Россия, прежде чем тем или иным образом вовлекаться в разрешение данной проблемы, должна сама определиться в этих четырех геополитических контекстах. Признав необратимость и неизбежность глобализации, России нужно либо отстранится от происходящего в Кашмире, либо согласиться на незавидную роль технического исполнителя американской воли.

Океанический бросок Китая

Выход дракона

Одним из важнейших факторов геополитики современного мира является неуклонно растущая мощь Китая, который традиционно заинтересован и в «индо-пакистанском вопросе», а теперь проявляет активный интерес и к бывшим советским республикам Центральной Азии, и к Африке, и к Юго-Восточной Азии, и к российской Сибири. Россия должна выработать ясное отношение к этому феномену, вывести российско-китайские отношения на последовательный и продуманный курс. Для этого надо осмыслить в общих чертах геополитику Китая.

Современный Китай обязан своему возвышению целой совокупности факторов. В коммунистическую эпоху, которая, кстати, в самом Китае еще не завершилась окончательно, относительно слабый и перенаселенный Китай выполнял функцию обширного берегового пояса на Дальнем Востоке, и борьба за влияние на него велась с переменным успехом основными игроками — СССР и США. Сближение Москвы с Пекином усиливало евразийский потенциал советского лагеря, противоречия между ними, напротив, было на руку атлантистам. Эта диалектика прекрасно вписывается в основное русло геополитики — борьбу континентальных и океанических пространств за контроль над береговой зоной.

Запад варьировал свою стратегию в отношении Китая и на рубеже 80-х годов перешел к более активному сближению. Согласно докладу «Трехсторонней комиссии» от 1980 года, в этот период Запад наметил ряд мер по мощной экономической помощи Китаю, закрывая глаза на «тоталитарный» характер политического режима и несоблюдение «прав человека», что было важным ходом в позиционной борьбе против СССР. «Трехсторонняя комиссия» в лице Жоржа Бертвена провела секретные переговоры с китайским руководством относительно многомиллиардных инвестиций в китайскую экономику на условиях сохранения политической власти КПК и начала либерализации экономики.

С этой точки начинается новый этап развития Китая: сохранив политическую власть Компартии, отныне Пекин опирался в значительной мере на экономическую поддержку стран Запада и в первую очередь США, чьи льготные многомиллиардные инвестиции стали основой китайского экономического рывка.

Далее последовали драматические события конца 80-х — начала 90-х годов, в результате которых советский блок, а затем и сам СССР распались. Причем так стремительно, что возникли новые проблемы и для самого Запада. Резкое и внезапное ослабление евразийского полюса в лице Москвы качественно изменило функцию тех береговых геополитических регионов, которые были призваны выполнять вспомогательную роль для атлантизма в позиционной войне против континентального ядра. Китай, впрочем, как и объединенная Европа на западе Евразии, следуя за инерциальной логикой геополитики эпохи «холодной войны», непомерно увеличил свою мощь и, в свою очередь, стал представлять за счет темпов роста определенную угрозу для США. Так постепенно Китай из вспомогательного фактора превратился в самостоятельную силу. Хотя не следует сбрасывать со счета качественный характер этого нового возвышения Китая — в огромной степени это связано именно с экономической поддержкой США, и это будет сказываться до того момента, пока Китай не выйдет полностью на самостоятельный курс, а по всем расчетам это произойдет не так скоро. В самом Китае существуют очень серьезные преграды для дальнейшего экономического роста — бурный демографический потенциал, скудость природных ресурсов, крайне неравномерное развитие богатых береговых и бедных континентальных зон и т. д.

Полюса власти в современном Китае

В этой гигантской и бурно развивающейся стране существует политический централизм, поэтому Москва может иметь в ней дело только с коммунистическим руководством, которое полностью контролирует внешнюю и внутреннюю политику. Но, несмотря на политико-партийную монолитность, и в Китае есть несколько центров влияния. Наиболее существенными является экономическая группа и политико-идеологическая группа. «Молодые экономисты» КНР опираются на прибрежную зону активного экономического развития, и их позиции в значительной степени связаны с интеграцией Китая в мировой рынок — в частности в американский, который дает Китаю значительный процент доходов. Собственно политическое руководство поддерживается гигантскими массами внутриконтинентального Китая, живущего по весьма скромным стандартам и не вовлеченного в экономический рост юго-восточной береговой зоны. На равновесии этих факторов основывается «китайское чудо», так как перекос в ту или иную сторону — в «демократию» или «тоталитаризм» — дал бы неминуемо катастрофический эффект. В обеих этих группах Россия может найти партнеров по многополярности. Политическое руководство, вслед за традициями Мао, в значительной степени продолжает скептически относиться к «северному соседу», уличенному в «ревизионизме» и «империализме». Но вместе с тем именно китайские коммунисты лучше всего осознают геополитические противоречия между Пекином и Вашингтоном, неизбежность обострения конфликта. Китаю нет места в однополярном мире, и антиглобализм (многополярность) является важнейшим пунктом внешнеполитической доктрины КНР. А в этой стране с миллиардным населением и сохранением политического централизма такой пункт является не пустым словом. Провозгласив четкую антиамериканскую ориентацию, Москва обретает в коммунистическом руководстве Китая стратегического партнера.

Вместе с тем дальнейший экономический рост Китая во многом зависит от природных ресурсов, фундаментальный дефицит которых грозит застопорить темпы роста китайской экономики уже в ближайшие годы. Это значит, что у России и в экономической группе КНР есть субъект диалога. Хотя вовлеченность китайской экономики в мировой рынок позволяет предположить, что диалог с экономической группой будет складываться непросто — не стоит недооценивать и американское влияние на Пекин.

Для Китая чрезвычайно важна Россия как носительница ядерного потенциала и обладательница природных ресурсов. Антиглобалисктий контекст позволяет найти в этом обмене максимум общих интересов при соблюдении китайской стороной контроля за миграционными процессами между китайской и российской территориями.

Рывок на юг

Геополитика Китая сегодня определяется следующими факторами: самое главное и принципиальное — отношения с США — весьма тонкий вопрос. Китай, оставаясь номинально коммунистическим и претендуя на самостоятельную роль в региональной политике, естественно, всячески дистанцируется от США, не устает подчеркивать свою приверженность «многополярной» модели — читай альтернативе глобальной единоличной гегемонии США. Но вместе с тем глубина интегрированности Китая в западную и в первую очередь американскую экономику такова, что любой люфт для серьезных конфронтационных демаршей в этом направлении весьма ограничен. Поэтому здесь Китай, скорее всего, будет придерживаться выжидательной тактики, стараясь увильнуть от прямого американского влияния, но вместе с тем стремясь избежать прямой, фронтальной конфронтации. Для США такой противник, как Китай, чрезвычайно удобен: его политический режим оправдывает рост военных расходов в американском бюджете, а зависимость китайской экономики от внешнего рынка до определенной степени страхует от неприятных неожиданностей.

С востока Китай подпирает активная сила Японии, представляющая собой конкурентную модель организации всего Дальневосточного региона. В этом смысле пределы китайской экспансии на восток строго ограничены. Китайский вопрос является главнейшим геополитическим вопросом в современной Японии, где конкурируют между собой различные модели видения будущего — наряду с атлантистской, откровенно проамериканской позицией рассматриваются как проект «желтого мира» (альянс Япония & Китай), так и евразийский вектор (ось Москва — Токио).

С запада Китай ограничивается исламским пространством Центральной Азии и Индией. Это довольно активные политически пространства с демографическими показателями, отчасти сопоставимыми с самим Китаем. Различие и отчасти антагонизм по многим вопросам: проблема уйгуров-мусульман Синьцзяна, китайско-индийские споры по Тибету и т. д. — ставят естественные преграды для западного вектора развития.

Более или менее открытыми являются два направления: север и юг.

Геополитическая проблема севера для Китая воплощается в китайско-российские отношения. Если взглянуть на этот вопрос из Москвы, то же самое становится китайской проблемой для России. У Китая с Россией на данном историческом этапе крайне слаба т. н. «геополитическая комплиментарность» — «взаимодополняемость». Если для самого Китая российские природные ресурсы, продукты военно-промышленного комплекса и особенно слабозаселенные территории Сибири являются в высшей степени привлекательными, то для России Китай представляет собой только краткосрочный интерес — в первую очередь в вопросе финансовой мощи; стратегически же — геополитически, демографически, геоэкономически и т. д. — Китай, обратившись к северу, представляет собой колоссальный риск и серьезную опасность. И наоборот, Россия жизненно заинтересована в геополитическом сближении с региональными конкурентами Китая — Японией, Индией, исламскими странами Центральной Азии, с которыми «геополитическая комплиментарность» у России, напротив, налицо.

Эти противоречия решаются только в одном направлении: если Китай выбирает в качестве основного геополитического вектора «рывок на юг». Южный вектор геополитической экспансии Пекина, стесненного на востоке и на западе, идеально соответствовал бы стратегическим интересам России. Гигантский Китай вступает на этом направлении в геоэкономические, демографические, военно-политические и дипломатические игры, которые никак не затрагивают евразийские интересы России. Океанический бросок Китая — единственное, что может сделать из него нашего полноценного партнера и союзника. Этот фактор должен рассматриваться как главный аргумент в российско-китайской геополитической игре, входить в перечень основных условий при неформальных переговорах.

Россия заинтересована в том, чтобы в альянсе с Японией и Индией направить китайский вектор в южном направлении. Речь не идет о потворстве колониализму. Речь идет о грамотной и долгосрочной стратегии России в тихоокеанском регионе.

Хороший Китай — Китай, идущий на юг. А это значит, что «ориентация на север» должна быть для него заказана.

Прекращение китайской миграции в обмен на нефть

Снабжая нефтью Китай, мы укрепляем экономические позиции нашего возможного конкурента. Особенно опасна демография Китая, способная стремительно наводнить Восточную Сибирь и Дальний Восток и, по сути, легко отломить их от России. А так как эти земли являются залогом экономического развития и конкурентоспособности Китая в ближайшем будущем, то Пекин не станет рисковать из-за диалектики отношений с Россией и предпочтет иметь эти земли под ясной и понятной китайской властью — пусть через экспорт своего гигантского населения.

России гораздо более выгодно поставлять нефть в Японию, так как денег у японцев не меньше, а демографической угрозы они для Сибири не представляют. Япония же реагирует на российско-китайское энергетическое партнерство крайне болезненно. Сделав лишний шаг в сторону Китая, мы рискуем потенциалом российско-японских отношений, который куда как выгодней для нас.

Но вместе с тем Пекин последовательно проводит политику, направленную против однополярности и усиления американской гегемонии. А значит, является стратегическим партнером России. Динамичным и сильным.

Этим и объясняются колебания Моосквы. С Китаем необходимо дружить, но при этом от его крепких объятий стоит одновременно увертываться. Иначе уже лет через тридцать наше население заговорит на другом языке или мы вообще проснемся в другой стране. При этом торговый оборот с Китаем по состоянию на 2013 г. достигает 100 млрд долларов (для сравнения, по данным официального представителя Главного таможенного управления КНР Чжэн Юэшэна, объем общего торгового оборота Китая за первое полугодие 2013 года приближается к 2 трлн долларов).

Предполагаемая численность группировки, против которой во время российско-китайских совместных учений действовуют объединенные вооруженные силы двух стран, составляет 100 тысяч боевых единиц. Учитывая это, можно предположить, что китайская сторона постепенно готовится к окончательному решению тайваньского вопроса, а заодно и к возможным проблемам в Синьцзян-Уйгурском автономном округе, населенном преимущественно мусульманами. Нелишне было подготовиться к угрозе сепаратизма и российским военным. Очевидно, что Москва и Пекин все яснее осознают близость стратегических интересов, да и проблемы у обеих стран довольно похожи. Китай становится основным клиентом России по закупке военной техники, а значит, напрямую способствует росту оборонного заказа и развитию обороноспособности России.

Российско-китайское сближение — явление в целом весьма позитивное. За прошедшие 10 лет США настолько напугали Пекин и Москву своими «цветными революциями» на постсоветском пространстве, что две мощные региональные державы всерьез забеспокоились и приступили к выработке совместной ответной стратегии. Вопрос только в одном: Китаю в XXI веке кровь из носу необходим доступ к ресурсам Восточной Сибири. Без этого о конкуренции с США и создании Великого Китая можно забыть.

Пекин, видя геополитическую слабость и растерянность Москвы, ее колебания в отношении Америки и глобализма, на всякий случай направляет избыток своего населения через северную границу. Не успеешь оглянуться, и Восточная Сибирь заговорит по-китайски. Вот это как раз смертельно опасно для России. Стратегическое партнерство Москвы с Пекином — и нефтепровод, и продажа оружия, и совместные учения — должны обставляться главным условием: прекращением демографической экспансии. Пусть Китай экспортирует эксцессы своей демографии на Юг: Австралия до сих пор заселена только по побережью, так что будет где развернуться.

Мы же должны показать Китаю свою силу: доступ к нашим ресурсам он получит, но только из рук сильной, свободной и самостоятельной России, населенной русским населением и другими нашими исконными евразийскими этносами. Формула проста: нефть, газ и оружие в обмен на прекращение демографической экспансии.

В 2010 г. Владимир Путин (тогда премьер-министр) и тогдашний председатель КНР, генсек КПК Ху Цзиньтао подписали «Совместную декларацию о международном порядке в XXI веке». Самым главным моментом этой декларации стало заявление о приоритете многополярного мира над однополярным. И за этим скрывается очень серьезный геополитический смысл.

Сегодня между собой все острее сталкиваются два образа будущего: американское видение мировой империи, с главной ведущей державой США, и концепции тех народов и стран, которые отвергают однополюсную архитектуру в пользу многополюсной. США в соответствии со своей логикой выстраивают страны по ранжиру — те, кто признает их верховенство и готовы за ними следовать во всем, получают одобрительное название «демократических» и «свободных», причисляются к друзьям и союзникам. Те, кто оспаривают такое положение дел и настаивают на собственном пути и сохранении своей самобытности, заносятся в черный список, а то и причисляются к «оси зла». До самого последнего времени Россия и Китай балансировали на довольно тонкой грани. Не желая ссориться с Америкой, от которой и Москва, и Пекин сегодня слишком зависят, они все же прекрасно понимали, что в однополярном мире у таких великих держав с региональными амбициями нет достойного места, и им уготована незавидная участь — ослабление, а то и расчленение. До какого-то момента мы пытались выкрутиться из сложного положения в одиночку, но строительство американцами «нового мирового порядка» на Ближнем Востоке, на Кавказе, в Восточной Европе и в Средней Азии явно подталкивает две крупнейшие евразийские державы к более решительным действиям.

Если Путин и Ху Цзиньтао, вопреки предсказуемой реакции США, все же пошли на подписание декларации, значит, обе страны оценивают сложившуюся ситуацию как критическую. Ясно, что к этому Китай и Россию подтолкнули события прошлого года, когда процесс «цветных революций» на постсоветском пространстве вошел в полную силу. Американский след в событиях в Грузии, на Украине, в Киргизии и Узбекистане недвусмысленно показывал: США всерьез занялись переформатированием постсоветского пространства в своих стратегических интересах. И сделано это было против России и Китая, чьи позиции становились все более уязвимыми. Москва предельно болезненно восприняла оранжевую пощечину в Киеве, а Пекин почувствовал серьезную угрозу из-за событий в Бишкеке и Андижане. Активизация американцев и проамериканских сил в этом регионе напрямую влияет на уйгурский Синьцзян и зону Тибета.

Резкая и жесткая политика США в Евразии сама подталкивает российскую и китайскую власть к геополитическому союзу. Основные вопросы геополитики, естественно, обрамляются побочными проектами — сотрудничеством в сфере нефтепоставок, кооперацией в технологическом рывке, совместными гуманитарными проектами. 2006 год стал годом России в Китае, а 2007 — годом Китая в России. Все эти вопросы могли бы остаться частными вопросами бизнеса или миролюбивыми дипломатическими формальностями, если бы не серьезное сближение по самому главному вопросу стратегической самоидентификации и нарастающему напряжению в отношениях с США. Поэтому общие нефтепроекты и мероприятия празднования года России и Китая в соответствующих странах обретают совершенно иное значение.

Однако вновь и вновь необходимо возвращаться к тому, что перспектива такого союза сталкивается с серьезной проблемой: фактором китайской демографической экспансии в Сибири и на Дальнем Востоке. Это та проблема, которую постоянно подчеркивают американские стратеги, прекрасно осознающие опасность для них российско-китайского партнерства и болезненность демографической темы для России. Явно, что процесс миграции китайского населения не спонтанный. Пекин не может не понимать, что в XXI веке экономический рывок и конкуренцию с США он выдержит только с опорой на ресурсы Сибири. Слабость России и ее неопределенность в отношении Америки и однополярного мира провоцирует Китай использовать демографическую карту в свою пользу. Другое дело, если Россия четко заявит о своих геополитических приоритетах, без колебаний поддержит многополярность и выработает мобилизационный национальный проект для Сибири и Дальнего Востока, не оставляющий места для двусмысленных демографических стратегий. В таком случае Китай может рассчитывать на сибирские ресурсы в формате четко зафиксированного геополитического альянса — с наличием общего противника или, мягче скажем, конкурента в лице США, с ясными целями в отношении других региональных игроков, с общей решимостью не допустить сепаратистских тенденций в обеих странах.

Пекин должен понять, что инфильтрация китайского населения на российские земли — не только не единственный, но и не самый лучший способ доступа к сибирским ресурсам. Сильная Россия, строго ставшая на позиции многополярного мира и решительно отстаивающая свою национальную целостность, вполне могла бы стать надежным партнером для Китая. А избыток своего населения Китай вполне мог бы обратить в сторону Юга. Давая понять китайцам, что мы относимся к ним серьезно, с нефтепроводом Путин все же решил не спешить. И правильно. Вначале урегулирование китайской миграции, потом нефть.

Азиатский постмодерн

и скрытый расизм европейцев

Пока премьер-министр Таиланда Таксин Чиннават был в Нью-Йорке на 61-й сессии Генассамблеи ООН, военная хунта, назвавшаяся «Советом по административным реформам», его свергла и сместила правительство. Обязанности премьера временно возложены на главу путчистов, генерала Сонтхи Буньяратглина (бывший командующий Королевской армией Таиланда, с 2011 г. — депутат парламента). Руководители переворота заявляют о верности королю. Свергнутого же Чиннавата они обвиняют в том, что его политика привела к увеличению разрыва между богатыми и бедными, а также в попытках подрыва демократических институтов и в «безудержной коррупции». По их мнению, переворот был необходим для того, чтобы «вернуть народу нормальную жизнь и гармонию».

В отношении военного переворота в Таиланде большинство политических аналитиков либо обсуждают формальные детали, либо шутят по поводу туристов. Такое впечатление, что политика Азии мало интересует мировую общественность, в отличие от мельчайших деталей происходящего в Европе, в США или на Ближнем Востоке. А ведь на самом деле именно в Азии и вообще в Третьем мире живет подавляющее большинство человечества. И эти люди страдают, думают, принимают решения, сомневаются и, как мы видим, устраивают военные перевороты.

В отношении к Таиланду трудно не заметить того скрытого расизма, который до сих пор жив в странах «золотого миллиарда». При всех нормах политкорректности, вытравить из европейцев колониальный снобизм, видимо, так никогда и не удастся. А между тем происходящее в Таиланде в высшей степени показательно. Только что свергнутый премьер министр Таксин Чиннават был образцовой фигурой азиатского постмодерна. Этакий таиландский Берлускони — он вошел в большую политику через средства массовой информации, так как ему принадлежит крупнейший медиахолдинг этой страны. Чиннават сделал себе медиа-партию с очень странным названием «Тай рак тай», что означает приблизительно «Тайцы любят тайцев», обещал всем «все и немедленно» и особенно поднялся после опустошительного цунами 2005 года, когда поклялся «все вернуть назад». Такой медийный цинизм вызвал возмущение традиционных партий, многие из которых просто бойкотировали выборы.

Чиннават, быстро сориентировавшись в трендах, решил форсировать ситуацию и перейти от половинчатой и только начинающей демократии в традиционном азиатском буддистском обществе сразу к самой продвинутой фазе — куда перешли общества Запада, по сути, подменив соучастие народа в политической жизни обществом спектакля — к политическому постмодерну. Но если западные демократии превратились в бессмысленное шоу после того, как достигли пика развития, то Чиннават решил не терять времени и сделать аналогичный шаг еще до того, как демократические традиции укоренятся в тайской среде. Тем более что нет четкой уверенности в том, что они вообще когда-либо в ней укоренятся.

Получился классический пример политики постмодерна — наследственный монарх, покровитель буддизма, странноватый парламент и теперь еще телевизионный виртуальный премьер-министр, обещающий всем все и ничего не выполняющий. А вокруг роскошные пейзажи, жаркий океан, тайский массаж и толпы изнывающих от безделья туристов — среди которых много наших соотечественников. Кстати, о русских туристах. Их, похоже, никакие перевороты и даже теракты и цунами нисколько не пугают. Как сообщают туроператоры, узнав, что в Банкгоке танки, русские хлынули туда с новой энергией — сняться в шортах на фоне экзотических тайских военных.

Понимание, что Таксин Чиннават — это что-то не то даже для Таиланда, было у тайцев уже давно. Парламентский кризис длится с апреля этого года, а парламентские выборы назначены только на октябрь. Чиннават, по сути, до настоящего времени являлся премьером не совсем легитимно. Так что его свержение с помощью силы, в свою очередь, не такое уж преступление.

Занятно, что среди массы нейтрально ироничных отзывов на происходящие в Таиланде события только сайт Гарри Каспарова отличился горячей и проникновенной тирадой с проклятиями в адрес путчистов. Все правозащитники — люди странные, но наши бьют по странности все рекорды. Дался же тайский постмодернист Таксин Чиннават российскому горе-политику Гарри Каспарову…

Геополитическая функция России

в отношениях между Востоком и Западом

По внешним признакам российско-японские и российско-корейские (имеется в виду Северная Корея) отношения принадлежат к совершенно разным политическим системам: Япония — блистательная цитадель либерал-капитализма в Тихоокеанском регионе, а потому отношения с ней вписываются в план «сближения с Западом» и имеют прямое касательство к построению «будущего мира». Северная Корея — напоминание о коммунистическом прошлом, и отношения с ней в большей степени представляют собой инерциальное наследие советской эпохи. Но обе эти страны, безусловно, явление евразийское, азиатское. Под внешней оболочкой западных политэкономических идеологий (либерализм и коммунизм) там скрывается глубинное архаическое азиатское нутро. Поэтому, когда Москва обращает свое внимание на Восток, это всегда затрагивает некоторые евразийские струны нашей внешней политики. А все евразийское — по неумолимой логике геополитических пар противоположностей — всегда несет в себе нечто антизападное.

Япония, являющаяся современным стратегическим партнером США, за счет своих исторических традиций, экономического потенциала, ресурсных проблем и политических амбиций отнюдь не является простым продолжением Запада. Да, после поражения во Второй мировой войне и ядерного геноцида японцы приняли логику победителей; хотя это не так уж и странно, если понимать ход мысли этого специфического народа: победить «божественную нацию» страны восходящего солнца (теория «Святой Японии» — шинкоку) могут только еще более «божественные» силы.

Приняв западную модель развития и достигнув на этом пути впечатляющих результатов, японцы получили новые энергии и новые инструменты. Однако по сути они остались точно такими же, какими были всегда: нацией жестоких и презирающих смерть (свою и чужую) воинов-самураев. Я обратил внимание на то, что в 2003 г., после японо-российского саммита, тогдашний премьер Японии Дзюнъитиро Коидзуми по возвращении на родину посетил кладбище самураев, отдавших жизнь за Святую Японию, — среди них красуются почитаемые могилы вождей «милитаристской Японии», которых американская администрация в послевоенные годы причислила к лику «военных преступников». То, что безнадежно разделено у европейцев, у японцев слито воедино.

Сближение Москвы с Токио усиливает потенциальный евразийский блок: Японии жизненно важен доступ к энергоресурсам Дальнего Востока и Сибири, т. к. только это может сделать Японию полноценным геополитическим и экономическим гигантом в масштабе всего Тихоокеанского региона. Для России же особо привлекательны японские инвестиции, технологии, транспортные системы, способные реанимировать бескрайние азиатские земли России. Следует также учитывать, что с демографической точки зрения японцы — в отличие от китайцев — идеальные партнеры.

Русско-японское сближение укрепляет и развивает геополитический потенциал обеих держав, делает их более суверенными и самостоятельными в условиях прогрессирующей глобализации. Двигаясь в этом направлении, каждая из держав удваивает, если не утраивает, свой стратегический потенциал. Японии необходимо как раз то, чего у России в избытке, и наоборот. Вопрос же о Курилах перед лицом столь глобальных перспектив сотрудничества на самом деле непринципиален ни для той, ни для другой стороны.

При этом с формальной точки зрения у США нет никаких оснований для недовольства: что можно возразить против активного сближения двух демократических держав с рыночной экономикой! Но по сути исподволь готовится база нового многополярного мира, существенно ограничивающего всевластие США, к которому они так стремятся.

Северная Корея — совершенно иной случай. Это по американским стандартам — страна-изгой, полюс в «оси зла», «рудимент прошлого». Решение Пхеньяна выйти из договора о нераспространении ядерных вооружений бросает американоцентричному миру уже не косвенный, а прямой вызов. Ясно, что маленькая Корея ничего не сможет противопоставить военному гиганту США, но брошенный вызов сам по себе имеет огромное символическое значение. Это тоже своеобразное «евразийство», только на сей раз экстремальное и совершенно неполиткорректное. Вместе с тем такая позиция Северной Кореи стратегически чрезвычайно выгодна России. Конечно, не напрямую, но косвенно.

Если Москве удастся успешно выступить в данной ситуации в роли посредника, она приобретет очень серьезный дополнительный вес в международной политике. Естественно, речь идет не просто о том, чтобы уговорить «ось зла» мирно сдаться американцам и отбросить мечты о «многополярности». Напротив, Москва должна найти внятные и вполне политкорректные термины для того, чтобы донести до Вашингтона истоки радикальных геополитических вспышек неповиновения, предложив со своей стороны «третий вариант» — свою собственную, евразийскую модель глобализации. Этот вариант в целом напрашивается сам собой — не один «глобальный мир» на всех, но несколько «глобальных миров»: американский, европейский, азиатский, евразийский, африканский и т. д. Страны-изгои — не просто фанатики-безумцы, они выражают в неприемлемой и экстремальной форме объективные возражения против глобализации по-американски. Такие возражения присутствуют практически у всех народов земли, включая и самих американцев, в значительной степени разделяющих изоляционистские проекты правого крыла республиканцев.

В нынешней внешнеполитической ситуации у России есть шанс вернуться в разряд великих держав, но только за счет исполнения функции глобального геополитического посредничества. Мы не можем быть более цитаделью Востока против Запада, но вполне можем быть глобальным евразийским полюсом, весами, уравновешивающими цивилизационные противоположности — модернизм и традиции, технологическое развитие и сохранение культурной самобытности, рывок в будущее и верность истокам, взгляд на Восток и взгляд на Запад.

Если этот тонкий баланс будет освоен и взят на вооружение, акции России в международной политике стремительно возрастут. Глобализирующийся Запад воспринимает Восток как преграду, Восток воспринимает такой Запад как удачливого и мощного врага. Россия как Евразия понимает и тех, и других, и способна исторически выносить здравое, взвешенное и беспристрастное суждение. Объективность в вопросе глобальных геополитических и цивилизационных противоречий должна стать лучшим способом защиты наших российских национальных интересов.

Ничего себе Кунашир…

Действующий (с 2012 года) премьер-министр Японии Синдзо Абэ до этого уже возглавлял правительство — в 2006–2007 годах — и уже тогда запомнился тем, что начал вовсю перекраивать японскую внешнюю политику. Влиятельный американо-израильский аналитический центр «Стратфор», чьи прогнозы иногда бывают весьма точными, сразу же после первого назначения Абэ сделал предположение об основных направлениях новой политики Японии. «Стратфор» утверждал, что премьер Абэ постарается резко улучшить отношения с Китаем и с Кореей, которые при прежнем главе Дзюнъитиро Коидзуми зашли в тупик. Но так как в политике обязательно нужны друзья и враги, «Стратфор» выдвинул предположение, что ухудшения следует ожидать на российско-японском фронте.

Россия как тогда, так и сейчас готова к обсуждению в формате предложения 1956 г. о передаче двух островов южнокурильской гряды — Шикотана и Хабомаи. Владимир Путин называет это «сильной политикой». Правильно, тот, кто настаивает на своем, тот и выигрывает.

Министр иностранных дел в первом кабинете Абэ — Таро Асо (который впоследствии, в 2008–2009 г., сам стал премьер-министром, и первым из послевоенных глав правительства посетил Сахалин) — внезапно заявил, что Токио, который раньше также играл в сильную политику и требовал назад все четыре острова — Шикотан, Хабомаи, Итуруп и Кунашир — готов на компромисс и согласен на три острова — Шикотан и Хабомаи, которые Москва и так готова отдать, и в придачу только Кунашир. А вот Итуруп, мол, ладно, так и быть, пусть Россия берет себе. Правда, японский МИД немедленно опроверг высказывания своего главы, якобы тот высказал свое личное мнение, привел неудачный пример и был не так понят. Но так не бывает. Если нам предложили оставить Итуруп себе, значит, Итуруп теперь наш. Осталось только решить проблему с Кунаширом. Уже легче. Какой урок можно извлечь из этой истории семилетней давности?

России в высшей степени важно было бы заключить мирный договор с Японией. Точно так же это необходимо и Японии. Россия и Япония в начале XXI века — как два элемента паззла, идеально подходящих друг к другу. У нас — экономически отсталая Восточная Сибирь с гигантскими ресурсами, которую надо развивать, поднимать, защищать и, по сути, заново осваивать, но при этом не так много лишних средств и новых технологий. А у японцев — дикая нехватка природных ресурсов, отсюда застой в экономике, больший излишек средств, а высоких технологий просто некуда девать. И между столь желанными друг для друга берегами — четыре проклятых острова. Или (если бы предложению Таро Асо дали ход тогда или если вернуться к нему сейчас) только три. Итуруп нам отписали. А так как два мы и сами готовы отдать, то остается один маленький островок Кунашир. Решим его судьбу — и деньги и технологии польются рекой к нам, а газ и нефть — к ним.

Американцев хватит от такой картины сердечный приступ — именно этого они и боятся больше всего. Поднимется и Россия — их геополитический конкурент, и Япония — их экономический конкурент. Ось Москва — Токио — страшный сон атлантистских стратегов. Ничего себе Кунашир… Судьбы мировой геополитики завязаны на этот маленький тихоокеанский остров.

Император-солнце обретает имя

6 сентября 2013 года наследному принцу Хисахито исполнилось 6 лет. Он третий в порядке наследования императорского престола Японии, после своего дяди — принца Нарухито — и своего отца принца Акисино. Не исключено, что когда-нибудь он займет Хризантемовый трон и продолжит династию, ведущую свой род от богини Аматэрасу-омиками. До этого у императора Акихито были только внучки, а престолонаследие по японской традиции синто передается по мужской линии. Когда принц родился и получил свое сакральное имя, означающее «ясный и добродетельный», по всей Японии по этому случаю прошли грандиозные торжества.

Традиция императорской власти в Японии уходит в глубокую древность. Религия синто утверждает, что поскольку японские императоры происходят от богини Аматэрасу, то и сами являются «богами во плоти». На этом было построено все японское общество. Правда, императорскую власть в средние века узурпировали представители самурайской знати — сегуны. Но императорский род сохранился, и почести ему оказывались, как и прежде.

В эпоху революции Мэйдзи в 1868 году императорская власть в Японии была восстановлена, и от феодальной раздробленности японцы снова перешли к абсолютной монархии. Однако значение фигуры императора для японцев не сводится к чистой политике. Император — это центр японского космоса, солнечный принцип. От него не ждут ни мудрого правления, ни социальной политики, ни экономических реформ. Задача императора просто быть, находиться в центре вещей, распространяя на народ и общество благодать своего божественного присутствия.

Верность императору является основой пути любого японца, того, что в Японии называется «до», кодексом жизненного поведения. Это касается не только традиционалистов, но и японской интеллигенции. Очень показательна история жизни и смерти одного из самых выдающихся японских писателей ХХ века Юкио Мисимы. Всю свою жизнь Мисима испытывал глубочайший интерес и почтение к самурайскому мироощущению, стараясь осмыслить и прочувствовать его философию. По своим политическим взглядам Мисима был монархист, сторонник традиционных ценностей, противник «мирной» конституции, по которой Япония не имела права иметь свою армию. В 1968 им была создана военизированная студенческая организация ультраправого толка «Татэ-но кай» — «Общество щита». Юкио Мисима был ее вождем и содержал на собственные средства. Под его руководством специальные инструкторы обучали молодых людей обращению с оружием, национальным видам борьбы, глубоко штудировали древнюю и новую самурайскую литературу.

Феномен Мисимы невозможно рассматривать иначе, как через призму последнего дня его жизни, когда он фактически сам срежиссировал собственное самоубийство в духе близкой ему самурайской традиции. Утром 25 ноября тысяча девятьсот семидесятого года, в день, когда Мисима закончил роман «Падение ангела», входивший в масштабную тетралогию «Море изобилия», он надел форму «Общества щита» и пристегнул к поясу старинный самурайский меч. Написал записку: «Человеческая жизнь не беспредельна, я же хочу жить вечно. Юкио Мисима».