Евразийский реванш России

Нынешний арабский мир, в значительной степени совпадающий с ареалом распространения древних финикийцев, тем не менее имеет несколько иной геополитический исток. Осью современного арабского мира являются потомки выходцев из Аравийского полуострова, влекомые подъемом исламской религии. В VII веке семитский мир был раздроблен, и отдельные его части входили в различные государственные образования — в частности в Византийскую империю и т. д. Появление в Западной Аравии исламской религии стало основой радикального преобразования всего мирового пространства. Для геополитического анализа важно, что ислам зародился среди арабских племен бедуинов, жителей внутренней пустыни, чей ландшафт («месторазвитие») представляет собой чистую стихию суши, парадигмальный пейзаж теллурократии. В своей картине мира один из первых геополитиков англичанин Хэлфорд Маккиндер использует термины «разбойники суши» и «разбойники моря», понимая под ними истоковые импульсы, лежащие в основе наиболее масштабных мировых империй противоположных геополитических ориентаций. «Разбойники моря», корсары, мореплаватели, торговцы, колонизаторы и их потомки создают морские империи, талассократии; «разбойники суши», кочевники, воины, завоеватели — сухопутные империи, теллурократии. В этом смысле созданный Мухаммадом и его последователями халифат был по происхождению, структуре и геополитическому качеству продуктом именно «разбойников суши» (равно как и империя Чингисхана, положившая основу Российской Империи и собственно политической интеграции Евразии).

Халифат, таким образом, в семитском мире проистекал из матрицы, геополитически полярной Финикии. Это была антитеза Финикии, своего рода «арабский Рим» (если под «Римом» понимать не город и цивилизацию, а геополитический принцип, архетип теллурократии).

Изначальный халифат является парадигмой современного арабского мира, его генетическим и геополитическим стартом, его надвременным идеалом и образцом. Структура халифата соединяла в себе религиозные, правовые, этнические, обрядовые, доктринальные, этические и иные нормы. По сути, это геополитическая матрица арабского мира, в каком-то смысле сам арабский мир. Дальнейшая судьба арабских народов, завоевание Северной Африки, Сирии, Палестины, Пиреней, Анатолии, Персии и так вплоть до Средней Азии, Кавказа, Синда и т. д. — было, по сути, распространением халифата с интеграцией в его состав инонациональных элементов и царств, принимавших основные параметры аравийско-исламского религиозно-культурного цивилизационного стиля. Изначально весь исламский мир был чем-то наподобие единого халифата, расширенного до мировых пропорций.

Это очень важный момент: халифат является геополитической матрицей арабского мира. И именно потому, что ислам представляет собой не просто «религию» в ее современном западном смысле, но еще и политическое, социальное, экономическое, этическое и культурное учение, его возрождение остро и жестко (подчас ультимативно) ставит геополитические проблемы.

Геополитические и государственно-политические мотивы заложены в самой сердцевине исламской традиции, генетически и цивилизационно восходящей к изначальной системе арабского халифата. Геополитика халифата актуальна вплоть до сегодняшнего дня, так как среди всех остальных вариантов, именно эта форма идентификации является для арабского мира, понятого как целостность, наиболее ясной и надежной, соответствующей фундаментальным историческим и цивилизационным основам.

Геополитика ислама

В IX в. единый халифат распался на несколько фактически самостоятельных феодальных государств. С первой половины Х в. существовали халифаты Фатимидов (909—1171), Омейядов в Испании (929—1031) и Аббасидов. В этом процессе разложения халифата все отчетливее проявлялись местные особенности конкретных пространств, объединенных изначально «импульсом пустыни» и свежим новорожденным исламом.

Одной из важнейших линий был заложенный на ранних стадиях раскол на суннитов (подавляющее большинство мусульман) и шиитов. С самого начала шиитское меньшинство стало полюсом «регионализации» ислама, нюансированной и тонкой дезуниверсализации его религиозной и геополитической миссии. Будучи в большинстве случае миноритарными диссидентами, шииты формировали в себе альтернативную геополитическую модель ислама, толковавшую смысл и содержание уммы и ее политико-правовое устройство на свой собственный лад. Шиизм нес в себе открытость к мистико-созерцательному элементу, экстатической харизматике имамата, наделенного особыми духовными и политическими привилегиями, и оспаривал политико-религиозную легитимность магистрального развития халифата. По сути, это был полюс внутриисламской цивилизационной альтернативы.

В Фатимидском халифате и много позже в шиитском Иране этот шиитский геополитический проект получил свое выражение, довольно жестко противопоставленное мажоритарному исламу. Контекст шиитской версии исламской теологии предрасполагает к учету региональных культурных особенностей, что облегчает проникновение в исламский контекст местных геополитических элементов. В любом случае разложение единства халифата на отдельные составляющие размывало изначальную идентичность арабского мира, открывало дверь проникновению в общий универсальный контекст местных элементов, что в сочетании с этнической и религиозной арабизацией порождало мозаичную картину полуинтегрированного единства, в котором отдельные составляющие могли довольно далеко отходить от универсальной халифатско-аравийской матрицы, увлекаясь иными геополитическими энергиями.

Реальная геополитическая история исламских стран и народов дает богатую картину этого процесса, динамичного взаимообмена культурными, политическими и религиозными элементами, что составило разнообразную и чрезвычайно разнородную картину реального исламского мира.

Для нас важно, что, будучи продуктом широкой экспансии изначально унифицированной и единообразной этнокультурной религиозно-политической модели, сопряженной с общим и единым для все геополитическим проектом (арабский халифат), исламский мир постепенно стал геополитической мозаикой, состоящей из довольно разнородных частей, значительная часть которых довольно далеко отошла от изначальной матрицы. Геополитика исламского мира исторически и этно-политически совпадала с геополитикой арабского мира лишь до определенного момента; после него мы имеем дело уже с более сложной и разнородной геополитической системой, в которой следует учитывать многомерные влияния этнических и культурных факторов в сочетании с проекциями «качественного пространства».

Османская империя

После взятия Египта в 1517 г. турками каирские халифы Аббасиды передали инвеституру победителям, и Османская империя стала новой геополитической структурой исламского мира, его политическим выражением. В определенном смысле турки взяли на себя миссию восстановителей халифата, но на самом деле Османская империя была устроена совершенно иным образом и имела иной геополитический вектор. Сразу следует сказать, что турки пришли из евразийских степей и по геополитической классификации были типичными представителями «разбойников суши». Османская империя в своих истоках есть типичная теллурократия, основанная на импульсе энергичных кочевников-завоевателей. Но, в отличие от изначального арабского халифата, в ней полностью отсутствует религиозно-культурная универсальная составляющая. Турецкая империя настаивала лишь на административном единстве правления — вполне в духе монголов или в меньшей степени русских, в остальном она, опираясь на номинальный ислам, вполне терпимо относилась к региональным особенностям народов и культур, попавших под ее контроль.

Турецкий «халифат», претендовавший на формальную преемственность Аббасидам, был не унитарной, но плюральной империей, разнородной культурно, этнически и социально, и не случайно в Османской империи процветали разнообразные суфийские ордена, впитывавшие и свободно развивавшие формально исламизированные местные национальные культы и традиции.

В Османской империи арабы были лишь одной из этнических составляющих наряду со многими другими, и не случайно национальный подъем арабского мира в XIX–XX веках мыслился как процесс национального освобождения от власти турок — почти как и в среде православных народов Греции и Балкан, попавших в сходную ситуацию, с тем лишь различием, что завоеватели навязывали побежденным иное вероисповедание.

Таким образом, с XVI века арабский мир как осколок изначального халифата, разрозненный и покоренный, постепенно шел к выработке новой геополитической программы. В XIX веке эти геополитические тенденции стали воплощаться в теории арабского национализма.

Появление современных арабских государств и панарабский проект

Распад Османской империи провоцировался не только внутренними процессами и национально-освободительной борьбой народов, в нее входивших, но и внешними силами — в первую очередь Великобританией, мечтавшей колонизировать обширные пространства Средиземноморья, необходимые ей для геополитического контроля над Европой. Колониальная политика Англии использовала в своих интересах подъем арабского национализма и способствовала возникновению новых независимых арабских государств.

Практически все новосозданные после распада Османской империи арабские государства, кроме Саудовской Аравии, строились по светским принципам, как прямой аналог западноевропейских атеистических держав. Границы между современными арабскими странами абсолютно произвольны. Они основаны на том, что принято называть «постимперской легитимностью». Эти границы не несут в себе никакого качественного или исторического содержания, по обе их стороны живет, как правило, один и тот же народ с одной и той же культурой. Государственная история каждой из этих стран коротка и довольно малозначительна. Межгосударственные конфликты напоминают более внутрисемейные склоки, нежели эпизоды диалога культур, политических идей или цивилизаций.

Осознание искусственной природы арабских государств, подъем интереса к исламской религии, вступление в политические процессы социальных низов арабского мира, продолжающих стихийно жить в условиях традиционного общества, — все это привело к постепенной ферментации панарабского проекта как воли к объединению арабов в единую политическую конструкцию.

Панарабский проект имеет две принципиальные версии: социал-национальную — в стиле партии Баас или Муаммара Каддафи, светскую, основанную на национализме, — и религиозную (фундаменталистскую), основанную на идее возврата к интегральному традиционализму (она ориентирована боле на Саудовскую Аравию, ваххабизм и его аналоги). Оба проекта совпадают в характере геополитической воли: объединение арабских стран в единое политико-стратегическое пространство. Однако идеология этого объединения существенно различается. Как бы то ни было, геополитика интеграции арабского мира представляет собой увлекательную модель конструирования будущего. И привлечение к верстке этого проекта геополитического инструментария в высшей степени важно и своевременно.

С другой стороны, даже в таких искусственных образованиях, как существующие арабские государства, постепенно накапливается историческая инерция, складывается некое подобие национальной идентичности, что на практике создает многополюсную картину, мозаику локальной геополитики.

Война в Персидском заливе 1991 г.: геополитический анализ

Классик современной геополитики австрийский генерал Йордис фон Лохаузен привел пример геополитического анализа войны в Персидском заливе 1991 года. Этот разбор показывает функционирование геополитической методологии применительно к конкретным ситуациям. Ирак Саддама Хусейна представляет собой сухопутное государство, тяготеющее к автаркии, чрезвычайно богатое нефтью и стремящееся к ее экспорту. Ирак — это региональный heartland. Понимая это, англичане создают в береговой зоне марионеточное государство Кувейт, запирающее Ирак и прямо контролируемое Англией (позже США). Теперь экономический и стратегический контроль над полуавтаркийным и довольно крупным унитарным Ираком зависит от контроля над небольшой береговой зоной Кувейтом. Пока Ирак следует в русле атлантистской (западной) политики, запор в виде Кувейта имеет ограничительное значение. Но когда Ирак пытается выйти на самостоятельный курс, вопрос контроля над Кувейтом приобретает жизненно важное значение. Кувейт населен теми же арабами, что и Ирак, но геополитически это зона более прямого атлантистского контроля. Саддам Хусейн вторгается в Кувейт, чтобы иметь свободу доступа к портам. В ответ американские и европейские войска, при попустительстве контуженного геополитически СССР, вступают в Кувейт, потом в южную часть Ирака, и отбрасывают Хусейна вглубь страны. Кувейтский запор укрепляется, континентальный Ирак замкнут, через 11 лет блокады его оккупация атлантистскими войсками составляет уже чисто техническую задачу. Все формальные поводы и предлоги войны ничего не значат. Единственное истинное содержание — нарушение, сохранение или изменение геополитического баланса.

Арабо-израильский конфликт

Геополитика арабо-израильского конфликта — отдельная большая тема. Самым общим образом она описывается так. Израиль был задуман как антибританское образование с опорой на евреев, выходцев из России. Это национал-социалистическое расистское государство стало зоной общего внимания Англии и России (СССР). С конца 40-х СССР сделал выбор в поддержку арабской стороны, и Израиль стал ассоциироваться геополитически с Западом. До определенного момента — начало 60-х — Тель-Авив старался ориентироваться преимущественно на Европу наподобие политики Франции, и лишь к 1967 американское влияние там укрепилось окончательно. С этого момента геополитические роли в нем установились окончательно: евразийский СССР поддерживал сторону палестинцев и арабов в целом, США последовательно поддерживали Израиль как региональный оплот атлантизма.

До момента краха СССР и распада двухполюсного мира тезис интифады имел строго евразийский характер, и поддержка Палестины была нормативом евразийской геополитики. Но после краха СССР и переход евразийской геополитики из актуального состоянии в потенциальное, вся картина изменилась. Инерциальная и существенно ослабленная поддержка Москвой ООП и Арафата стала значить намного меньше, чем ранее. Со своей стороны, смысл одномерной поддержки Израиля со стороны США тоже несколько утратился, и конфликт приобрел региональный характер, в котором США стремится играть уже не с одной, но с обеих сторон, тогда как России, утратившей геополитическую субъектность, остается только подыгрывать США также с обеих сторон, причем отныне весомость ее действий резко падает.

Вместе с тем, все более двусмысленным становится сам курс на создание Палестинского государства. Оно теряет смысл как в панарабском проекте, так и в проекте возрождения исламского халифата. Кроме того, в эпоху интеграций национальных государств в «большие пространства» потенциальному палестинскому государству не сулит получить даже призрака суверенитета. Таким образом, палестино-еврейский конфликт становится не столько геополитическим, сколько цивилизационным, и провоцирует обращение к фундаментальным религиозно-философским вопросам, на которые заведомо не существует однозначного банального ответа.

Вместе с тем, рассмотрение региональной геополитики этой сложнейшей проблемы может дать множество полезных результатов.

Евразийский проект для арабского мира

В заключение скажу несколько слов о евразийском видении будущего арабского мира. Евразийский проект исходит из того, что человечество в XXI веке должно жить в условиях многополярности, а не однополярности. Однополярный глобализм несет в себе смертельную угрозу человечеству, и ему должна быть предъявлена реальная альтернатива. Такой альтернативой заведомо не может стать проект сохранения прежних национальных государств — таких как Франция, Египет, Ливан, Россия, Иран и т. д. Каждая из существующих сегодня стран (за исключением США) не дотягивает до статуса «полюса» в одиночку. Только при интеграции в созвездие «больших пространств» можно выстроить подлинную многополярность. Евразийский проект многополярного мира видит 4 планетарных пояса, расположенных по меридиану: американский, евроафриканский, евразийский и тихоокеанский. Каждый пояс состоит из нескольких «больших пространств». Арабский мир представляет собой в этой картине одно из трех «больших пространств» евроафриканского пояса. К северу от него находится единое «большое пространство» Евросоюза, к югу — «большое пространство» Черной Африки. «Большое пространство» панарабского мира представляет собой самодостаточный автаркийный блок, объединенный цивилизационно, культурно, религиозно, экономически и стратегически. Техно-экономическую поддержку он получает с севера и продлевает этот развивающий импульс в сторону африканского транссахарского юга.

При этом следует учесть, что евразийский проект видит континентальный (неарабский) ислам самостоятельным «большим пространством», технологически связанным по меридиану с Россией-Евразией, что, естественно, не означает трений с арабским «большим пространством». Эти проекты поясов и «больших пространств», впрочем, принадлежат к геополитике будущего, и их детальная разработка — дело новых геополитических школ.

Каким будет идеологическое содержание панарабского проекта, решать самим арабам. Единственно, следует предупредить о том, что слишком формальное утверждение универсалистских, почти одномерно-тоталитарных мотивов такой интеграции, с которым мы часто сталкиваемся в проектах фундаменталистов, салафитов и ваххабитов, распространяющих модель халифата не просто на весь исламский мир (в том числе неарабский), но и на все человечество, явно не способствуют реализации чаяний арабского единства на практике. Более того, слишком агрессивные лозунги фундаменталистов в стиле «Islamic World State» легко могут превратить друзей и союзников арабского мира, к которым, безусловно, отношусь и я, в нечто иное, вплоть до противников. Последнее: с арабами русских связывает многочисленные исторические узы. Но помимо прошлого у нас впереди общее будущее: нам предстоит строить справедливый многополярный мир, уважающий различие культур, религий и цивилизаций. А это значит, что у нас есть и общий враг — глобализм, планетарное насаждение атлантизма. Известно, что ничто так не сближает, как общий враг. Поэтому я рассматриваю перевод моей книги на древний арабский язык как еще один кирпич, положенный в здание великой борьбы суши против моря. И я убежден, что с опорой на геополитику мы вместе построим новый лучший мир — справедливый и свободный от эксплуатации, насилия и лжи.

Проект «Великого Ближнего Востока»

и его враги

Исламский мир и образ «глобального врага»

Для понимания стратегии атлантистов на Ближнем Востоке, отношения Запада к войне в Сирии, переворотам в Египте, послевоенному хаосу в Ливии и т. д. необходимо иметь в виду проект, обнародованный 9 лет назад администрацией Буша и не теряющий своей актуальности и сейчас — и как «дорожная карта» для пока что отставленных от власти неоконсерваторов, и как выражение внешней политики Вашингтона в целом.

Проект американских консерваторов, призванный спасти постоянно ухудшающуюся для американцев ситуацию, получивший название «Великий Ближний Восток» (Greater Middle East), был подготовлен весной 2004-го, а в июне того же года обнародован Джорджем Бушем на Стамбульском саммите НАТО. Этот проект дает американскую трактовку всей ситуации, определяет основные моменты американских интересов.

Показательно, что этот проект не только вызвал тогда бурю возмущения в арабском и исламском мире, но и встретил жесткое сопротивление со стороны Франции и мягкое — со стороны Берлина.

Проект «Великого Ближнего Востока» основан на геополитической концепции американских правых неоконсерваторов о необходимости найти нового «глобального врага». После краха СССР и резкого ослабления России США понадобился новый претендент на роль «империи зла», и эта роль постепенно отошла исламскому миру. Демонизации мусульман в глазах американских стратегов помогли теракты исламских экстремистов 11 сентября: реальность американской трагедии подтверждала теоретические конструкции неоконсерваторов. Яснее всех эту позицию сформулировал неоконсервативный теоретик — очень влиятельный в республиканских кругах — Майкл Ледин. Его мысль сводится к следующему: «современный исламский мир — это новое издание фашизма», но «фашизм играет без правил», следовательно, победить «фашизм (т. е. исламский мир) можно только с помощью фашизма (т. е. крайне жестких и агрессивных действий, попирающих — ради «благих» целей — некоторые основополагающие нормы демократии)». На протяжении последних 20 лет Майкл Ледин настаивал на американском вторжении в Афганистан и Ирак, на объявлении войны Ирану, Сирии, Ливану и, в перспективе, даже Саудовской Аравии. Некоторое время официальный Вашингтон от него отмахивался, но с конца 90-х годов прошлого столетия все пошло именно по его сценарию, а события 11 сентября 2001 года сделали Ледина «политическим пророком» американских ястребов-республиканцев.

Концепция «Великого Ближнего Востока» сформулирована в той же неоконсервативной лаборатории идей, что и остальные проекты Ледина. Ее смысл: прямое силовое вторжение американской военной и политической системы в исламский мир; свержение исламских режимов, отказывающихся активно сотрудничать с США; военные действия против Ирана, Сирии, Ливана, позже Саудовской Аравии; жесткое подавление в исламских странах, лояльных Вашингтону, любых признаков политической исламской оппозиции. Враг понятен: политический ислам, приравненный к «фашизму». Методы понятны: военно-политическое, дипломатическое и экономические давление США на упорствующие арабские режимы. Цель понятна: установление в исламском мире либерально-демократической светской проамериканской политической системы. Таким образом, проект «Великого Ближнего Востока» есть прямое объявление войны всему исламскому миру, чьи политически режимы — как радикальные, так и умеренные и относительно проамериканские — оказываются в такой ситуации «козлами отпущения» и «зданиями, подлежащими сносу».

«Американский порядок» против интересов арабского мира, России и Европы

Можно задаться вопросом: почему США берут на себя роль арбитра в столь сложных вопросах? Прямолинейная ментальность Буша и Вашингтона отвечает: мы выиграли «холодную войну» и отныне имеем право устанавливать во всем мире наш собственный «американский порядок»; кто не согласен, пусть попробует возразить — смотри судьбу Афганистана — муллы Омара, или Ирака — Саддама Хусейна; право силы, приравненное Вашингтоном к «торжеству исторической справедливости».

Что может возмущать в таком проекте арабские страны региона, вполне понятно. Им просто предъявлен ультиматум: либо вы отказываетесь от своего политического суверенитета, религиозно-культурной и социальной самобытности в пользу США и светского либерал-демократического устройства, либо вам будет объявлена война. «Аль-Каида», «Талибан» и тоталитарный режим Саддама Хусейна — как очевидные «образы зла» — оправдывают (должны оправдывать!) жесткое поведение Вашингтона: «с волками жить — по-волчьи выть». В который раз создается впечатление, что радикальные исламисты просто подыгрывают США в реализации их мирового господства, снабжая противника «неопровержимыми аргументами». От арабов Америка требует не просто конкретных уступок в политической или экономической областях: ей нужно все и немедленно, особенно нефть.

Но что проект «Великого Ближнего Востока» несет Европе и России? Внимательное рассмотрение этой темы объясняет жесткую позицию Франции, сделавшей ставку на повышение геополитической самостоятельности Евросоюза. Дело в том, что Вашингтон старается сделать конфликтный, фактически экстремистский проект «Великого Ближнего Востока» делом не просто Америки, но всего Запада, всех стран НАТО. Иными словами, в жесткий конфликт с исламским миром планируется вовлечь не только собственно США, но и Евросоюз, и даже Россию. В такой ситуации Вашингтон получает уникальную возможность «загребать жар чужими руками» и закладывать мину под развитие исламско-европейских (исламско-российских) отношений. Если Европа выступит в этом проекте на стороне США, в рамках т. н. «евроатлантического сообщества», она нанесет непоправимый ущерб развитию своих собственных партнерских отношений с арабским миром — важнейшим поставщиком энергоносителей в Европу и объективным геополитическим союзником в деле становления Евросоюза самостоятельным геополитическим субъектом. Арабский мир — традиционный геополитический партнер именно европейского полюса, а соучастие Евросоюза в заведомо конфликтной вашингтонской модели «Великого Ближнего Востока» вполне может разорвать (хотя бы на время) эту историческую и географическую преемственность.

Для России этот проект абсолютно неприемлем, поскольку он предполагает усиление прямого американского влияния в зоне Центральной Азии — в Казахстане, Кыргызстане, Таджикистане, Узбекистане, Туркменистане, а также в Афганистане. Мало того, что, поддержав этот план, Россия окончательно испортит свои отношения с арабским миром, нашим традиционным союзником, так он еще фактически подразумевает передачу инициативы в области российских геополитических интересов в «ближнем зарубежье» трансатлантическому полюсу. Показательно, что российский президент не принял участия в Стамбульском саммите: это стоит расценивать как выражение «молчаливого неодобрения», которое не получило более явной расшифровки в российской дипломатии исключительно в силу общей растерянности Москвы перед лицом столь откровенной и, по сути, враждебной для нас международной политики Вашингтона, который совсем недавно многими российскими экспертами-международниками расценивался как «союзник» и «старший партнер».

Катастрофическим этот план выглядит и для Турции, к которой — формально — Вашингтон крайне расположен в рамках этого проекта; США превозносит Турцию как «образец исламского государства, преданного идеалам светскости и демократии». Это очень опасные похвалы, так как дальнейшее следование Анкары в русле американской стратегии в регионе сделает ее объектом ненависти во всем исламском мире, а также даст неоспоримый аргумент внутренней политической оппозиции в Турции, где большую роль начинают играть настроения политического ислама. Участие в проекте «Великого Ближнего Востока» грозит Турции нарушением того хрупкого баланса между светским национализмом кемалистской государственности и исламской культурой масс, на котором основана вся политическая история современной Турции.

Интересы объединенной Европы лежат в области геополитического партнерства с исламским, в первую очередь арабским, миром. И Турция в этом вопросе должна определиться: либо она на стороне Европы, либо на стороне США. Не говоря уже о том, что США намерены использовать в своих целях тезис о создании Курдского Государства, что есть не что иное, как нож в спину Турции, хотя формально он направлен против Ирака и Ирана.

Очень уязвимой в перспективе строительства «Великого Ближнего Востока» становится и позиция Израиля. Чем больше Израиль позиционируется в такой ситуации как «enfant chéri», «баловень» США, тем больше обостряются его противоречия не только с традиционно враждебным арабским миром, но и с исламским миром в целом, и в перспективе с Евросоюзом и Россией. Приняв неоконсервативную концепцию Майкла Ледина и ответив «фашизмом на фашизм», Израиль очень рискует тем, что на этот раз его не поддержат ни демократическая, «кантианская» Европа, ни дружественная постсоветская Россия. Т. е. не приобретя друзей и не сохранив старых партнеров, Израиль рискует в свою очередь стать «козлом отпущения» в неосуществимых и авантюрных на сегодняшний день американских планах по установлению единоличного мирового господства.

Именно в связи с активной фазой реализации проекта «Великий Ближний Восток» Израиль уже не раз оказывался в самом центре кровавых событий, частным случаем которых стала, например, израильско-ливанская война, продлившаяся 34 дня в июле-августе 2006 года. Тогда же неизвестные атаковали посольство и самих Соединенных Штатов в Дамаске. Группа боевиков, подъехавшая к посольству на двух машинах с ливанскими номерами, открыла огонь из автоматического оружия. Затем они бросили на территорию посольства несколько гранат. Охрана диппредставительства вступила в бой с террористами. В результате сопротивления со стороны сирийцев из охраны посольства трое нападавших были убиты, один получил ранение, от которого позже скончался в больнице. Один сирийский военнослужащий также погиб в перестрелке. Никто из американских сотрудников дипмиссии не пострадал. О принадлежности нападавших к какой-либо террористической группировке ничего определенного тогда установить не удалось, а администрация Джорджа Буша поблагодарила власти Сирии за отражение атаки. При этом американцы оговорились: Сирии «необходимо наконец войти в антитеррористическую коалицию» — только тогда Вашингтон исключит Дамаск из «оси зла» и отменит экономические санкции. Сама Сирия, правда, так и не собралась воспользоваться этим шансом и примириться в Вашингтоном. Сирийское посольство в США заявило: «Разжиганию экстремизма, терроризма и антиамериканских настроений способствуют сами Соединенные Штаты, их политика на Ближнем Востоке». Именно эта очевидная для многих сегодня констатация чуть позже обернулась для Сирии серьезными проблемами.

Террористическими организациями, неподконтрольными сирийским властям и действующими на ее территории, всегда были только ваххабитские экстремисты, с которыми у правительства Башара Асада и его отца Хафиза Асада давние противоречия. Кровавая гражданская война в Ираке и конфликт в Южном Ливане сделали все это пространство взрывоопасным.

Атака на американское посольство при других обстоятельствах могла бы стать предлогом для начала войны против Сирии, к которой в Вашингтоне готовились заведомо. Понимая это, власти Дамаска осмотрительно не давали никаких поводов США для прямого вторжения. Сирийские войска из Ливана были выведены. В конфликт Хезболлы и Израиля Сирия также открыто не вмешивалась, и для защиты американской дипмиссии своих людей сирийцы не пощадили. Поэтому-то США сквозь зубы поблагодарили-таки Асада, на что сирийцы справедливо ответили: «вы заварили эту кашу, а нам теперь расхлебывать». Прошло немного времени, и США начали действовать против Сирии не прямым образом, а руками тех самых террористических сетей, в создании которых сирийские власти обвинили американскую сторону. Если американцы будут действовать в таком духе и дальше, то нападения на них и их представительства станут самым обычным делом, и удержать от этого никто никого не сможет.

Одним словом: проект «Великого Ближнего Востока» — не что иное, как стремление посеять вражду между объективными союзниками и переложить проблему с «больной головы на здоровую». Если США не справляются с бременем «мирового господства», то это можно понять и помочь им в разделе зон ответственности. На это готовы и Европа, и Россия, и исламский мир, и Турция, и Израиль. Но если США продолжат упорствовать, то им придется столкнуться с совершенно новой — евразийской — формой антиамериканской коалиции: сам того не ведая, Вашингтон заставляет искать общие точки соприкосновения те геополитические силы, которые ранее и не помышляли о сотрудничестве и общей стратегии.

Пять смыслов войны в Ираке

Кампания, которую США и их сателлиты вели в Ираке в 2003–2011 гг., является в определенном роде «модельной» ситуацией, позволяющий понять и специфику современных войн, которые Запад ведет в Третьем мире, причину этих войн, их геополитические последствия, и то, каким образом, страны — участницы евразийских «осей» могут выстраивать свои констратегии. Можно тезисно выделить пять аспектов этой войны, пять ее смыслов.

1) Экономический смысл — это фактор нефти. Сейчас мы должны начать осваивать язык нефти, которым многие международные эксперты объясняют все происходящее в мире. От цены на нефть и от ее конъюнктуры зависит очень многое: положение России, отношения между Россией и Европой, отношения между Россией и США. Война в Ираке ставит в центр нашего внимания такие сделки, какие совершила «British Petroleum» с Тюменской нефтяной компанией, прокладывание новых нефтепроводов и т. д. Эти вещи настолько уже взаимосвязаны — откуда пойдет нефть, куда и по какой цене, что мы просто должны говорить на нефтяном языке. И если раньше мы учитывали много разных факторов, среди которых была и нефть, то сегодня фактор нефти становится доминирующим.

Война в Ираке, безусловно, ведется за нефть. Значит, формы, объемы, маршруты поставки нефти, ее качество, ее цена могут стать причиной для военных конфликтов и в других ситуациях и раскладах. Из этого можно сделать следующий вывод: топливно-энергетическая политика России теснейшим образом связана с ее геополитикой. Очевидно, что геополитика целого государства не может быть частной и руководствоваться исключительно интересами бизнеса. Следовательно, в той или иной форме, но российский крупный нефтяной бизнес должен быть безотлагательно поставлен под контроль тех инстанций, которые отвечают за национальную безопасность России и стоят на страже ее суверенитета.

Мы знаем теперь, что нефть весомей международного права. Значит, нефть — это язык и оружие. Также это значит, что позволить развиваться нефтяному российскому бизнесу по закону рынка — все равно что позволить частным компаниям свободно торговать ядерным оружием с тем, кто больше заплатит.

2) Геополитический смысл: Америка стремится установить однополярный мир. Вне зависимости от исхода войны, в ходе этого конфликта и после него, Америка все равно будет сталкиваться с тем, что этому начинанию будет оказано сопротивление. У многополярного мира есть сторонники, и они полны решимости его отстаивать, как показали Франция, Германия, Россия и Китай.

Какова будет окончательная коалиция многополярного мира — в дальнейшем выяснится. Кое-кто не устоит перед американским давлением, кое-кто, наоборот, примкнет к этим рядам.

Франко-германская Европа очень резко выступила, особенно в начале американо-британской кампании, в качестве претендента на авангард этого многополярного строительства, и для многих это было неожиданно. Соответственно, однополярный мир на деле устанавливается отнюдь не «как по маслу». Будет борьба, ожесточенная борьба между американским проектом и сторонниками многополярного мира.

Понятно, что ялтинская реальность ушла в прошлое, но системы антагонизмов не упразднены. ООН должна поменять свое качество: в той форме, в какой она существует, это анахронизм. Она должна либо стать зародышем антиамериканской многополярной коалиции, либо просто упраздниться. В любом случае она обречена.

3) Цивилизационный смысл войны. Совершенно очевидно, что либерально-демократическая система, об окончательной победе которой объявил Фукуяма в статье «Конец истории», не состоялась, как это планировалась в планетарном масштабе.

История не закончилась. Сегодня мы можем окончательно констатировать: Хантингтон оказался прав — мы имеем дело со столкновением цивилизаций.

Холодная война кончилась, началась эпоха иных войн с иными правилами. С этим мы будем иметь дело и впредь.

Оказывается мир не стал «единым», как поспешили объявить глобалисты, он остался «различным», и, скорее всего, на попытку искусственного сплавления народы и цивилизации ответят еще большим погружением внутрь себя, в свою идентичность.

Вместе с тем, эта идентичность едва ли станет прямым продолжением государств-наций XIX–XX веков. Это уходит в прошлое, но на освобождающемся месте возникает не «brave new world» с улыбающимся Бенеттоном, но хмурое поле цивилизаций, разламывающих привычные границы рамки. Идентичность всех стран, культур, религий, наций сегодня под вопросом. Раскол по линии ценностей проходит не только между Западом и Востоком, но и в самом Западе. Оказывается, и Запад состоит из разных цивилизаций — европейской и американской. В них много общего, но они далеко не тождественны. Все люди похожи чем-то друг на друга, но многим они отличаются.

США видит себя как глобальный полюс либерализма. Европе ближе демократия и даже социал-демократия. России ближе евразийство. Чем дальше в Азию, тем сложнее. Китаю нравится реформированный коммунизм. Корее — нереформированный коммунизм. Японии — особый вид национал-капитализма. А арабскому миру, Ирану, Пакистану и Индонезии нравится исламская цивилизация.

Идет битва за трактовку смысла современности, и оказывается, мнения на сей счет разделились.

На повестке дня диалог цивилизаций, конфликт цивилизаций, спор цивилизаций, и никак не «конец истории». Фукуямовский тезис окончательно снят с повестки дня.

4) Военный аспект. США играли по праву силы и мощи. Вне зависимости от военной победы в первой половине 2000-х (и то относительной, учитывая послевоенный хаос, партизанскую войну, террористическую активность «Аль-Каиды» и необходимость военного присутствия даже после «победы»), Америка действовала слишком дерзко и без оглядки на остальной мир. США приступили к изъятию суверенитета у стран мира. Этого суверенитета стало меньше не только у Ирака, но и у России, Франции, Германии, Китая, Ирана. Это значит, военный вызов брошен каждой из стран, стремящихся проводить независимую политику. Очевидно, это не замедлит сказаться на военной стратегии наиболее крупных из них. США противопоставили себя миру военным образом.

Система НАТО продемонстрировала свою несогласованность, так же как и система ООН. Война показала: есть только вооруженные силы англо-американской коалиции и ВС всех остальных стран. Явно напрашивается идея о новом сценарии организации системы коллективной безопасности, с включением стран Европы и Азии. Война в Ираке и ее жестокая откровенность поставила на повестку дня до сих пор в полной мере не разрешенный вопрос о структуре Евразийской коллективной безопасности.

5) Этноконфессиональный аспект. Одним из итогов войны стало исчезновение — уничтожение или эмиграция — общины иракских христиан и других религиозных меньшинств. Партизанская война, которую в 2003–2008 гг. вела шиитская «Армия Махди» (пользовавшаяся поддержкой единоверного Ирана), восстание, которое в апреле 2013 года подняли сунниты против действий премьера-шиита Нури аль-Малики, существование полунезависимого иракского Курдистана, провоцирующее курдский сепаратизм в сопредельных странах, — все это свидетельствует о том, что этнический и конфессиональный баланс, существовавший при режиме Саддама Хусейна, был непоправимо нарушен, причем исключительно из-за вмешательства США.

События в Ираке — результат однополярности

Необходимо обратить внимание на контекст, в котором происходила подготовка военной операции против Ирака и, одновременно с этим, очередное обострение российско-грузинских отношений. Этим контекстом стало общее укрепление однополярной американоцентричной системы мира. Она складывалась постепенно, и то, что происходит в мире начиная с Ирака и по сей день, — лишь локальные события ее укрепления. Развитие и укрепление этой модели однополярного мира, очевидно, происходит за счет каких-то других моделей. За счет каких именно — следует рассмотреть подробнее:

1. За счет бывшей двуполярной модели. Ликвидация Ялтинской двуполярной системы вызвала стопроцентное установление мира однополярного.

2. За счет еще не реализованного, но потенциально возможного будущего неоднополярного мира.

Иными словами, занимаясь разложением остатков двуполярной советско-западной системы, нынешний единственный субъект мировой геополитики — США — помимо деструкции и декомпозиции прошлой двуполярности, в превентивной манере работает против возникновения как новой двуполярной модели, так и новой многополярности. Построение однополярного мира проходит за счет ликвидации предпосылок для возникновения мира неоднополярного. Именно поэтому Запад так болезненно относится к возвращению России на международную арену, к внешнеполитической активности Владимира Путина, которая уже привела к возвращению Крыма в Россию, на чем Путин явно не собирается останавливаться.

Из этого следует, что операции в Югославии и Ираке, война Грузии против Южной Осетии и то, что происходит в других частях света с участием США или их интересов (как известно, Америка объявила зоной своих национальных интересов всю территорию планеты), — есть процессы ликвидации старой (реальной) и уничтожения предпосылок для возникновения новой (потенциальной) форм многополярности. Утверждение этого одностороннего подхода и содержится в действующей стратегической доктрине США, предусматривающей возможность нанесения превентивных ударов. Ни о какой симметрии относительно возможности применения превентивных ударов в условиях однополярного мира речь не идет. Посему не может идти и речи о том, чтобы пытаться проводить некую параллель между американской доктриной и действиями российской армии в Грузии, Крыму и возможностях нанесения превентивных ударов на Юго-Востоке Украины. Американская операция в Ираке и российская в Грузии и Крыму — абсолютно несимметричные явления разного порядка.

Отсюда понимание реальной задачи американской операции в Ираке — тестирование новой однополярной мощи нового однополярного мира. Это не было решающим столкновением и не стало последним моментом истины, а оказалось всего лишь одним из этапов по тестированию однополярной стратегической модели. На примере Ирака США изучили то, как поведут себя все остальные центры силы, которые претендовали или могут претендовать на какое-то собственное мировое значение. Американцы провели своего рода психологический тест на реакцию Европы, Евразии, России, арабского мира, крупных азиатских держав регионального масштаба, для того чтобы понять, где именно, на каком этапе находятся строители неоднополярного мира. Важно было понять не столько то, до какой степени они будут сопротивляться (понятно, что никто всерьез американцам сопротивляться не будет), сколько определить, какую цену за это невмешательство, за это сообщничество, за это молчаливое попустительство запросят те или иные силы.

Очевидно и то, что ничья позиция — ни стран ООН, ни Совета безопасности ООН, ни России, ни азиатов — Америку всерьез не интересует. Интересует лишь фиксация наличия той активности, которая будет кулуарным образом в дипломатическом ключе или за счет закулисных переговоров проводиться между этими политическими образованиями и США. Америка действует как субъект, выбирая себе одну из жертв для демонстрации укрепления своего могущества. Россия не является субъектом даже региональным. Ничего в отношении Грузии, Украины или других стран СНГ она пока продемонстрировать не может, и никакой стратегии у нее в этом вопросе нет.

Если мы вернемся к геополитическому контексту, объяснение воинствующей позиции России, например, по Украинскому вопросу может быть только одно: так как строительство однополярного мира идет за счет разрушения возможного неоднополярного мира, потенциального или бывшего, то, соответственно, в интересах США никоим образом не интеграция постсоветского пространства, а наоборот, его дальнейшее расчленение. Тут же уместно вспомнить то, с чего начинался иракский конфликт, когда Саддаму Хусейну, бывшему тогда союзником США, путем закулисных переговоров было предложено вступить в Кувейт, обещая, что за этим ничего плохого для Ирака не последует. Но, как мы знаем, за этим последовала первая война в Персидском заливе. И то, что происходит сегодня с Ираком, это следствие той самой Кувейтской эскапады.

Таким образом, США не только не заинтересованы в повышении российского влияния на постсоветском пространстве или устранении неугодных Москве режимов в СНГ, (которые, в основном, напротив выгодны США), но скорее заинтересованы в прямо противоположном. А именно: в срыве любых интеграционных процессов на пространстве СНГ, в эскалации российско-грузинских, российско-украинских отношений, во втягивании России в некий безысходно-тупиковый конфликт на своей пограничной территории. Чтобы это стало одной из проблем, к решению которой будет привлечено мировое сообщество и непосредственно сами США, уже имеющие как в Грузии, так и на Украине определенное, пусть символическое, военно-стратегическое присутствие.

Стратегические перспективы для укрепления геополитического статуса Российской Федерации в современном мире связаны с возможностью развития, постепенного складывания некоего стратегического блока, многополярного мира, или новой двуполярности, т. е. со всем тем, чего так стремятся не допустить Соединенные Штаты Америки.

Исходя из подобной геополитической оценки, России следует не допустить как дальнейшей эскалации отношений с православной Грузией, которая, в свою очередь, является геополитическим аспектом, комплиментарным России, так и стараться избежать других подобных конфликтов с сопредельными государствами. Необходимо искать более серьезной геополитической поддержки в лице других, потенциальных субъектов мировой политики, в частности Европы, Азии, арабского мира, других держав, заинтересованных в некой реликвизации американской гегемонии и однополярного мира. Учитывая саму логику построения однополярного мира за счет ликвидации возможности неоднополярного мира, любое следование в русле американской политики будет неизбежно ориентировано на ослабление международной позиции России и ее геополитической субъектности.

Ферментация нового мира

Иракский кризис 2000-х годов обнажил серьезнейшие противоречия относительно того, как видят облик XXI века ведущие силы мировой политики.

Очевидно, что «вина» свергнутого и убитого Саддама Хусейна — доказанная или нет — имеет довольно второстепенное значение; на повестке дня стоит официальное открытие эры прямой американской гегемонии в мировом масштабе. Провозглашенный лидерами США «американский век» и принятая Вашингтоном стратегическая доктрина отводят Америке «моральное» право поступать с различными государствами мира, попавшими в «черный список», по своему усмотрению. Это действительно «новый мировой порядок» — отныне международная поддержка, позиция ООН, согласие других крупных мировых держав «официально» ничего не значат. Век-то американский…

Но тогда же была сформулирована и альтернатива, причем исходила она не от России и Китая, а, как уже отмечалось, от стран «старой Европы».

Выступая против прямого американского вторжения в Ирак, Франция и Германия, по сути, предлагают иной сценарий глобальной геополитики: ни больше ни меньше. Вместо однополярного мира ненавязчиво предлагается многополярный, вместо американской гегемонии — демократический консенсус стран и народов, вместо контроля одной державы над всеми остальными — представительская система различных сил, с учетом изменившихся условий нового мира. При этом, несмотря на стремление любой ценой сохранить ООН и его функции, европейские державы не просто хотят законсервировать условия ХХ века: те же Германия и Франция дают пример динамичного перехода к новым формам государственности, выходящим за рамки государств-наций. Иными словами, предлагаемый континентальной Европой многополярный мир тоже открыт будущему, допускает слияния государств и наций в новые образования. Ни одна из европейских стран сама по себе не претендует на статус «полюса». Только объединяясь, Европа может вступить в новейшую геополитическую историю в качестве субъекта. Ирак — пробный камень для этого «образа мира». Как повернутся обстоятельства в этом конфликте, где пройдут границы компромиссов, какой окажется последняя «цена вопроса» — от всего этого будет зависеть ближайшее будущее человечества.

Показательно, что в те годы президент Путин поддержал позицию двух ведущих европейских держав: мы снова услышали подзабытые слова о многополярности, которые произносились после 11 сентября и начала нового этапа «дружбы» с Америкой не так часто. Путин был корректен и учтив, но едва скрывал внутреннюю радость, ясно осознавая судьбоносный характер происходящего: он прозрачно намекнул на это, заметив, что «происходящее могло случиться только во Франции», имея в виду старую традицию европейско-американских трений, где именно Париж выступал наиболее активной стороной.

На самом деле Россия тогда сделала очень серьезный и важный шаг. Это выбор Европы, континентальной франко-германской Европы, которая осторожно обозначила свои геополитические позиции и интересы в общемировом контексте и примеряется к ситуации. Всем очевидно, что «старый порядок» мироустройства стремительно ветшает, но все более выясняется, что предлагаемый США сценарий — «американский век» — не является единственным и безусловным. Готовящаяся акция против Ирака — первое подведение баланса «за» и «против». И тут начинается самое интересное: перед тем, кто однозначно говорит «американскому порядку» — Pax Americana — «нет», стоит очень серьезная проблема — какую внятную и привлекательную альтернативу предложить взамен? Ведь потенциал двуполярного мира исчерпан, и нет ни одной державы, которая могла бы сегодня конкурентно ограничить могущество США.

Здесь-то и выступает потенциал континентальных евроазиатских связей, стратегическая, пространственная, экономическая и культурная структура Старого Света — от Атлантики до Владивостока. Только авангардное объединение усилий запада и востока Евразии может создать предпосылки для мирового кондоминиума, где США будут играть огромную, пусть первостепенную, но все же региональную роль, наряду с Европой, Россией, тихоокеанскими державами.

На наших глазах происходит ферментация новой альтернативной модели мироустройства, где Европе и России отводится новая историческая роль. Очевидно, что США никак не готовы пойти навстречу этим набирающим силу тенденциям.

Ближний Восток:

мечты о многополярном мире

Мы являемся свидетелями проявления воли США к построению американоцентричного мира. Это и есть главный модуль объяснения происходящего. В сегодняшнем мире остается только один субъект мировой политики — это США, и этот субъект хочет протестировать свои возможности — в юридическом, стратегическом, политическом, геополитическом и экономическом смыслах.

В такой ситуации американцев волнует не столько поведение той или иной арабской страны, сколько реакция остального мира на утверждаемую Штатами однополярность. Заметим, что эта однополярность строится не в вакууме: в жертву ей приносится как останки бывшей двуполярности, так и будущая возможная многополярность. Начиная войну против Ирака, поддерживая «повстанцев» в Ливии и Сирии или революционеров «арабской весны», США внимательно следят за тем, какие конкретно шаги предпримут те мировые силы, которые втайне лелеют надежду на то, чтобы стать самодостаточными геополитическими полюсами. Это и есть главный смысл всего происходящего.

Показательно, что начало первой крупномасштабной операции по построению проатлантистского «Большого Ближнего Востока» — войны в Ираке 2003–2011 годоы, совпало с принятием новой военной доктрины США, закрепляющей основные постулаты стратегической однополярности. В этой доктрине США провозглашают возможность превентивных ударов против потенциального противника. Это фактически означает провозглашение стратегической гегемонии Вашингтона в мировом масштабе и право единолично распоряжаться судьбой народов и государств.

Чья реакция на нарочито вызывающее поведение США более всего интересует американцев? Всех остальных потенциальных субъектов мировой геополитики. Всех тех, кто претендует на статус самостоятельных полюсов.

Это в первую очередь Евросоюз. С другой стороны — это Россия, которая в процессе закрепления однополярности утрачивает не только остатки геополитического веса прежней двуполярной модели, но и возможность играть роль самостоятельного геополитического субъекта в будущем.

В случае радикального развития ближневосточного конфликта геополитической жертвой станут те страны, которые никакого отношения ни к оружию массового поражения, ни к «международному терроризму» не имеют, все это не более чем прикрытие.