Легкий мужской роман

Потом я позвонил Бахусу. Чем хорош обрусевший потомок поволжских бюргеров, так это тем, что он всегда твердо знает, что надо было делать, чтобы не случилось то, что имело несчастие случиться.

– Есть только три верных правила: работай, не верь бабам и верь в себя. Вот три верные карты в казино жизни. Скажи, что тут сложного?

Этим вопросом Бахус бодро загнал меня в еще один тупик. Я буквально не знал, как парировать.

– Вовка, что бы ты сделал на моем месте? – мистически поставил я на «рацио» германского ума.

– Когда я лечился от своего первого триппера, – задумчиво вознес свои чистые и ясные глаза Вольдемар, – я понял, что мы с тобой обречены существовать в зоне риска. Быть мужчиной – значит рисковать. Резинка – для пепсифанов. Выпьют пепси, натянут резинку, нажрутся таблеток… Без резинки кончают только в пробирку. Хочешь, я отправлю тебя в Германию? – как-то иррационально подытожил мой Бах?

О, други! Верю вам больше, чем себе, люблю вас и надеюсь, что мой пример будет для вас добрым уроком.

Храни вас бог.

И презерватив.

Глава 5

События развивались бурно и стремительно. Некто Поленький со всей тщательностью и с разумными мерами предосторожности позаботился о том, чтобы довести до ушей бритоголового Пашки, что Люська 16 развратничает в моей квартире.

– Слушай сюда, падла, – с места в карьер, «по понятиям» начал свой «базар» Барышевский. В адаптированном варианте смысл его «наезда» сводился к тому, что он обещал меня убить, и неоднократно. Собственно, угрожал мне, если я не отлипну от его Люськи.

– Но у нас будет ребенок, – вяло возразил я.

– Лично у тебя никогда детей не будет, я об этом позабочусь, – прозрачно намекнул энергичный молодой человек.

– А у вас СПИД какой-нибудь есть, ну там, имеется в наличии?

Что мне было терять?

– Ты че, … что ли? – взволновался коммерсант. – У тя че, башня сдвинулась? Ты че хочешь сказать, козел, блин?

– Послушайте, Павел, – я тоже старался быть солидным. – Ребенок, которого сейчас носит Людмила, не может быть вашим ребенком? Как мужчина мужчине.

– Да я эту суку дрючу каждый день. Какие дети, папаша? Ты что мне заливаешь? У нас … у нее недавно менструация закончилась. Дети… Кого ты за детей держишь?

– Так значит, вы ничего не слышали о ребенке?

– Запомни, … (определение моей сущности было длинным и запутанным, к тому же ложным), ее дети тебя не касаются.

В голосе были рык и сталь. Прогнозы Люськи 3 торжествующе сбывались.

– Спасибо, Павел. Вы добрый человек. А насчет СПИДа не волнуйтесь: у меня его тоже нет.

Я повел плечами. Ишь, говно какое: раскричался на меня.

– Комеди франсез, фарс, фантасмагория, – скажете вы. – Так не бывает!

Еще как бывает, смею вас уверить. Не нервничайте, читатель. Я органически не умею врать. Я дал себе слово чести еще в ранней молодости. Все, что я рассказываю здесь, – чистая правда, от начала до конца. К сожалению.

Правда, в частности, заключалась в том, что не прошло и года после описываемых событий, как я встретил Люську 16, толкающую перед собой новомодную коляску, расписанную а-ля Сальвадор Дали, в которой возлежал, надо полагать, симпатичнейший пузан. Выходит, все же был мальчик? А Люська выглядела так, что в уме моем сверкнула мысль: не побороться ли мне за права отцовства? Меня несколько охладила другая мысль: в нашем не правовом государстве меня не поймут.

Сказать ли? Одни считают беременных женщин больными, другие поэтизируют их временную недееспособность и невменяемость. Я же вполне сочувственно отношусь к добросовестному выполнению ими возложенных на них природных функций и не вижу смысла кривить душой, впадая в крайности.

У меня есть глупое предубеждение против молодых счастливых мамаш. Я их определенно терпеть не могу. Эти торжествующие самки – разносчицы самой что ни на есть 100 %-й пошлости. Вместе с младенцем и законным мужем они получают неписаное право громко торговаться, что-то там требовать в ЖЭСах, качать права там, где им почудились их права. Они отвоевывают жизненное пространство и делают это под самым гуманным предлогом: «ради детей». Они раз и навсегда сладострастно вникают в смысл жизни. Их «быть или не быть» выглядит несколько иначе: крупна ли свежая рыба, желто ли масло, сладок ли сахар? Жратва и все, что с ней связано, – нектар опарышей – становится их Меккой и коммунизмом. Юные мамаши – это торжествующая громкоговорящая пошлость.

А Пашка Барышевский, опарыш в мерседесе, был недостающим звеном в этом конвейере жизни. Звено нашлось, цепь замкнулась. Совет вам да любовь, мои дорогие молодые.

Мне недосуг было поинтересоваться здоровьем малыша, хотя несколько дней кряду после того на сердце у меня, образно выражаясь, кошки скребли.

Возможно, судьба хранила меня для испытаний более значительных, для казни более мучительной. Ведь с Люськой 16 все было предельно просто и ясно как день: альянс с ней означал капут. Я был бы заживо погребен. Живой труп в хрущобе. А вот что мне было делать с жизнью моей после того, как колесо фортуны решило не давить меня раньше времени?

Напомню вам, читатель: я был рыцарски влюблен, она же была невеста моего сына, к тому же прелестная шлюха. Забавно, не правда ли?

Если вы снизойдете, мой дорогой и, скорее всего, молодой читатель, и изволите перевернуть страницу, обещаю вам еще немало забавного.

А сейчас несколько слов о том, как я докатился до такой жизни, какие причины склонили меня к тому, чтобы далеко не в юном, скажем, 33-летнем возрасте, а в расцвете моих распрекрасных 43 приняться, извините, за роман. (Гм… А «приняться за роман» звучит солидно, черт меня забери совсем! Отдает чем-то аристократическим, дворянским, и даже белогвардейским.) Времени, как я уже доложил, у меня было в избытке, волею судеб жизнь была богата событиями, я бы сказал, аргументами и фактами, губительная склонность к самоанализу – налицо. Мог ли после этого я не писать? Отечественная, да и вся мировая культура с ее золотой традицией самовыражения не оставили мне выбора.

Итак, я принялся за роман. Но ведь роман роману рознь. Я читывал Пушкина, мне достает здравого смысла и самоиронии и, напротив, недостает ослепляющего честолюбия, чтобы глупо соперничать с романами, место которым я отвел на своей золотой полке. С Пушкиным я, как вы успели заметить, на короткой ноге, а потому, по трезвом размышлении, решил взяться за коммерческий роман. Так сказать, пишу роман на продажу.

Знаете ли вы, читатель, что такое коммерческий роман?

Знаете ли вы, любезный читатель, что такое добровольно находиться в плену у жестких схем жанра? Я вот делюсь с вами сокровенным, а самого свербит и подзуживает мысль: не мало ли было постельных сцен? Может, самое время побаловать вас чем-нибудь еще «про это», подпустить клубнички-малины? С «картинками», вроде, негусто. Все ли у меня в порядке с остросюжетностью? Удается ли мелодраматизм, не приглушен ли сей модный тон, не фальшивлю ли я в его чистых, святых интонациях?

Вполне ли вы отдаете себе отчет, что такое коммерческий роман, дорогой мой читатель? Я вот даже не решил, имею ли я право на лирические отступления, которым невольно предаюсь, пристало ли это моему коммерческому проекту? Хлопот, однако…

Извинить меня может разве то, что я бережно следую правде жизни.

Кстати, о лирических отступлениях…

Читатель, не сомневаюсь, будет несколько удивлен, однако во времена моей розовой молодости, того несказанного возраста, который я сейчас с таким восторгом предпочитаю, вряд ли бы годился я в авторы популярного романа. Я весь состоял из идеалов, моральных догм и табуирующих установок, репрессивная культура постсталинского периода повязала меня. Я, например, никак не мог решить, за кем мне ухаживать: за Люськой (почетные порядковые прибавки тогда еще были у меня не в ходу) или за … как бишь ее звали? Уж не Наташа ли? Уж не 17 лет ей минуло в ту гнусную социалистическую пору? Кажется, это было вскоре после Кристины…

Ну, как тут не взяться за роман, настоящий, некоммерческий! Жизнь полна тайн, и романисты должны по мере сил раскрывать нам глаза на жизнь. Если не мы, то кто же?

Так вот, я был поставлен перед выбором. Чтобы ухаживать сразу за двумя – мне и в голову не пришло. Говорю же, я был раб догм. Впоследствии, чрез уйму лет, этому сложному искусству обучила меня Люська что-то там пятая или шестая, которая подсунула мне свою озорную подружку без комплексов (соответственно, шестую или седьмую), и мы идиллически поладили, безо всякой похабщины. Меня приводила в восхищение своим потрясающим совершенством грудь одной, и я не мог не отдавать должного ягодицам другой. Эти два места мог ласкать одновременно.

К сожалению, не мог я тогда ухаживать за двумя. Если бы молодость знала…

Такова была правда времени и моей медленно созревающей личности.

Ладно, читатель. Правда так правда, лирика так лирика. Никаких Люсек и Наташ.

То была Кристина.

Разумеется, был жаркий полдень, глаз слепила огромная сверкающая река, купальщиков и купальщиц было не густо: сезон только-только начинался. Люська как-то подразмылась в памяти моей, Наташа осталась смутным эмоциональным пятном. Зато Кристину я помню всю до бликов на ее коже, до родинки на левой груди. Я еще не знал, разумеется, что она и есть мой тип, мой эталон, следовать зову которого я был обречен всю мою жизнь, вплоть до роковой Люськи 17. Кристина была красива кукольной славянской красотой, хотя была полунемка, но я не замечал ничего, кроме плотных купальных трусиков, откровенно врезавшихся в те интимные места, цену которым я узнал, гм, несколько позднее.

Я любил, я был любим и не сомневался в этом. Доказательств было сколько угодно. Мы продолжительно целовались (а этого невозможно добиться без практики), и уже раза два я довольно искусно и дерзко, как мне тогда казалось, приспускал ее бюстгальтер. Однажды я вовсе снял его, но выключить свет показалось мне верхом донжуанства: я боялся неосторожным жестом оскорбить любовь мою. Это было глупо, но я был чист, т. е. также глуп.

Было ясно, что вот-вот дело дойдет и до купальных трусиков. И я панически боялся. Я был готов навечно поселиться у врат рая, но войти туда было для меня знаком избранничества. Я не смел даже откровенно смотреть на «то» место. Но природа-мать неплохо знает свое дело, и она регулярно швыряла нас в объятия друг друга. Помню тропинку в камышах, помню жизнерадостный визг молодежи комсомольского возраста, помню, как звуки постепенно затихли и мы остались вдвоем. Тишину подчеркивал только плеск волны. О серьезности намерений моей возлюбленной говорило то, что она мгновенно сбросила с себя верхнюю часть купальника, и мы опустились на колени.

Попробуйте описать свои первые ощущения (если вы не сразу стали Казановой, в чем я лично сильно сомневаюсь) и избежать при этом банальностей. Правда – банальна. Во мне дрожала каждая жилка (между прочим, это очень точно кем-то подмечено). Классическую позу – лицом к лицу, она на спине – мы уже опробовали в невинных забавах с поцелуями. Тогда я стеснялся даже того, чем сейчас немало горжусь: своего свирепого мужского желания и неприличного, как мне казалось, напряжения. Что-то было в этом козлиное и нечистое, с точки зрения высоких наших отношений. Боюсь, читатель, в этом сокрыта большая сермяжная правда: именно чистота была точкой отсчета в возведении моей далеко не идеальной личности. Я понятия не имел, куда приткнуть свой фаллос (по-моему, я даже не имел понятия, что он так называется; четыре буквы – член – вызывали глубоко антисексуальную ассоциацию: Политбюро; а три убогие буквы – были не для нас). И вот тут моя рука непроизвольно совершила решительный и гениальный жест. Я грубовато, а получилось очень сладострастно, содрал с нее трусики. От подруги моей требовалось только не мешать мне. Она великолепно справилась со своей задачей. Ей тоже было нелегко.

Под голубыми, цвета неба, трусиками оказалось то, что и должно было быть, но визуально это «что-то» разочаровывало. Тайна стала исчезать, превращаясь в часть тела, но стоило мне накрыть рукой простоватый женский орган, как тайна вернулась. Сильнейшее мое сексуально потрясение – божественная влага, влекущая туда, к эпицентру. Собственные плавки снимать оказалось куда мучительнее. Проделал я это с какой-то трагической обреченностью, смысл которой дошел до меня несколько позднее. Мой расчехленный початок напряжен был искренне и честно, как тростник. Камыш шумел, река всхлипывала, солнце пялилось бесстыдно, а я изгибался над распростертой своей подругой, страшась того, что мне предстояло совершить. Ведь ты мужчина!

Черт бы вас побрал, 40-летние зазнайки. Не забывайте, сексом начинают заниматься мальчики, а также девочки. А я должен был сразу стать мужчиной.

Если честно, мне хотелось насладиться зрелищем полуоткрытых губ и стыдливо прикрытых глаз, позой возбуждающе беспомощной, с опущенными вдоль тела руками. Никто никуда меня не гнал. Но я уже ощутил вязкую влагу, втянул бьющий в нос трезвящий и одновременно дурманящий, отшибающий мозги женский запашок. Я был с женщиной. Я был должен. Теоретически я знал, что мне делать, но я не знал еще, каких огромных размеров зазор между теорией и практикой, между идеалами и жизнью. Мой бодрый жезл отчаянно стал проникать в мягкое, женское, влажное, что хотелось нежно мять и терзать, и от первого же соприкосновения меня затрясло в конвульсиях. Разумеется, я кончил преждевременно, как не раз случалось это со мной и впоследствии, когда мне, наконец, удавалось остаться наедине с молодой, до сумасшествия привлекательной женщиной. У меня в голове мутилось от вкуса еще неопробованных мною женских прелестей, и я элементарно перегорал. Но к тому времени я знал уже, что я великолепный самец, что с новой женщиной так бывает, это нормально и естественно. Мы смеялись с подругой над моей страстностью, я просто обмазывал ее своей раньше срока излившейся спермой. Чрезмерное возбуждение снималось само собой, и вскоре какая-нибудь очередная Люська, увеличивая счет моим Люськам, мурлычно постанывала, изнывая от хищной мощи моей гладкоствольной гаубицы.

Но это было потом. А тогда, в тот мой нежный возраст, всего лишь отложенное совокупление было воспринято как трагический удар судьбы. Солнце потускнело, камыши стали скрипеть ехидно и укоряюще, волны пришлепывали с подленьким хихиканьем. Я сидел с опущенной головой. Реакции моей Кристины не помню. Помню только, что она стояла ко мне спиной, поправляя волосы, и ее тугой зад был упакован в голубые трусики. Мы потеряли невинность, но не стали еще, даже физиологически, мужчиной и женщиной.

В тайны мужчины и женщины посвятила меня мать моего друга Витьки, темноглазая кореянка с пошлым именем Роза. Муж звал ее Розка, то ли иронически скрашивая слащавость имени, то ли балуясь собачьей кличкой.

Как сложно я взрослел! Мне и сейчас кажется, что нельзя сразу стать нормальным, к норме надо идти, постепенно отменяя для себя фальшивые запреты по мере того, как ты становишься готов быть все более и более нормальным. Быть нормальным – большой труд, и, в конечном счете, нормальность невыносима. Вот у меня был друг, Витька Ким, с пятилетнего возраста мы честно делились с ним хлебом, залитым сгущенным молоком (популярное незатейливое лакомство), а также всеми ощущениями озадачивающей жизни: первый глоток вина, первый поцелуй, первое касание женской груди, шок от соприкосновения с иными женскими прелестями; потом пришли первые тайны, которыми не можешь поделиться с другом. О неудачном опыте с Кристиной я почему-то Витьке не рассказал. И вот однажды Витькина мама, тетя Роза, свежая моложавая женщина, соблазняет меня у них в доме, на собственном брачном ложе. На следующий день Витькин отец, крутой прораб, плоско шутил со мной на тему только входящих в моду мини юбок. А я уже знал, что у его жены мило гнутые мускулистые ноги, которыми она ловко обвивалась вокруг меня, и член мой, полноправный член моего тела и всего существа моего, впервые трубно извергался во влажный женский рот, в рот его жены, который я столько раз видел беззаботно смеющимся. С ней я перестал бояться себя и научился любить женщин; но благодаря ей же я перестал понимать людей и стал их опасаться. С этим шоком я прожил несколько лет, и только к Люське третьей-четвертой я начал понимать женщин, а потом, понемногу, и людей. И даже себя.

Самое интересное, что с Витькой мы не прекращали дружбы, дружили долго, пока он не влип в историю.

Мы тоже диалектику учили не по Гегелю.

Кстати, по Гегелю ее никто и не учит.

Глава 6

Не утомлен ли ты моим лирическим отступлением, читатель?

Пожалуй, mon cher, сменим тему. Хочешь узнать, в какую историю влип Витька? Конечно хочешь. Кто же откажется насладиться печальной историей?

Истории о глупостях и несчастьях других делают нас лучше, заметно лучше, удачливее и даже счастливее. Когда другой что-то теряет, ты словно бы обогащаешься.

С Витькой я продолжал дружить, не порывая эпизодических, но бурных отношений с его красиво увядающей мамой Розкой. Она любила совокупляться нагло и бесстыдно, под носом у соседей и у мужа, в немыслимых позах и ситуациях. А потом, спустя мгновение, выходила из врат семейного очага, покачивая бедрами, как ни в чем ни бывало, сама невинность. Странно, но это возбуждало меня острее всего.

Помню, муж ее, как обычно вечером, играл в домино за столиком у нас во дворе. Я зашел за Витькой, его не оказалось дома. Розка молча задрала подол, и мы пристроились у растворенного окна, завешенного марлей. Она презирала любовные увертюры и, прилежная пионерка в прошлом, была всегда готова. «Розка, принеси сигареты», – хозяйским тоном распорядился муж, продолжая стучать костяшками. «Сейчас, несу», – отвечала его покорная супруга – и тотчас же зашлась в таком продолжительном немом экстазе, что у меня холка стояла дыбом еще неделю спустя. Потом она взяла сигареты «Прима» и понесла их повелителю, которому несказанно везло в игре в тот вечер. «Везет тебе сегодня», – сказала Розка, слизнув что-то с ладошки. Я-то знал, что она слизывала, как бы не замечая меня, страстно увлеченного игрой. Прораб даже не удостоил ее ответом, принимая везение как должное.

Я не уважал ее, презирал, она казалась мне гнездом порока и какой-то небывалой, жутко развратной шлюхой – и я ее хотел, и не мог отказаться от нее, и презирал вместе с ней себя. Она использовала меня, как бычка на веревочке. Теперь я понимаю, что ей, бесшабашной по натуре, катастрофически не хватало остроты ощущений. Может, были и еще любовники, не решусь этого ни утверждать, ни отрицать. Рутинная размеренность была не по ней, но всю ее инициативу и предприимчивость муж ревниво скручивал в бараний рог. А она ему в ответ иные рога наставляла.

Весь свой характер и темперамент она передала Витьке.

Да, сказал ли я, досточтимый читатель, что Витька, Розка, Кристина и я жили вовсе не в Минске (где вы видели здесь джунгли из камышей?), а в Средней Азии, за тридевять земель, в тридесятом ханстве, в окрестностях Ходжента? Боюсь, не станет ли рыхлой форма моего романа, если я отвлекусь на Витькину историю, без которой, кстати, вполне бы можно было обойтись в коммерческом романе?

Нет, расскажу, тут есть краски и нюансы, без которых вы не поймете, что за мука для меня была любить невесту сына.

На горизонте маячили новые времена, время рождало новых людей, исповедовавших новую мораль. Витька дерзко встал на ноги, реализуя ту экономическую модель, которая опиралась на древнюю психологию хищного Востока. Вот что надо было новому времени.

Он гнал вагоны с луком на Россию, снабжая свои точки в Туле, Твери (Калинине тогда еще) и в Подмосковье отменным луком, золотисто-сухим снаружи и сочным внутри. Витька становился влиятельной персоной в районе, он быстро оброс паутиной связей, которая делала его трудноуязвимым и немножко всемогущим.

Любовь к Соне, смешливой крымской татарочке, перевернула его жизнь.

Родители Соньки в штыки приняли настырность «узкоглазого пижона». Времена менялись. Крымские татары снимались и организованно уезжали в Крым, на историческую родину. Дети без особого почтения относились к прошлому, они не собирались жить во имя будущего, а в настоящем не очень-то считались с мнением родителей. Витька решил жениться на Соньке, и он сделал бы это. Он был по натуре «мачо», из породы тех счастливых стальных героев, которым третьего не дано: родина или смерть, все или ничего, кто не с нами – тот против нас. Такие побеждают, если остаются в живых.

О славные традиции народов расшибался не один сильный характер и разбивалось не одно благородное сердце. Вспомним еще Вильяма Шекспира. Витьке угрожали, жгли его лук, травили посевы, наносили урон сложной оросительной системе. Его семье не стало житья. Но беда пришла вовсе не оттуда, откуда ждал ее упрямый Витька. Она пришла не с фронта, а с тыла. Его собственный отец изнасиловал Соню в доме, в котором Витька прятал свою возлюбленную от насильственной депортации на историческую родину. Помню помертвевшее, потерявшее краски лицо Розки. Помню хладнокровную самурайскую ярость Витьки. Помню прилипший к стене страшный узор из мозгов похотливого прораба. Витька стоял, опустив дымящееся ружье. Соньку забрали и увезли, а Ромео и по совместительству Гамлету с Макбетом (многовато для простого смертного, особенно если учесть, что он отчасти был еще и Отелло) перешибли позвоночник. Помню ослепительный неунывающий оскал статного корейца в инвалидной коляске. Мы часто играли с ним в волейбол, а рядом с коляской всегда лежали крупные гантели. Народная мудрость гласит: один в поле не воин. Витька просто издевался над народом, над его полем и его воинами.

Он уехал куда-то в Тверь. Соньку, по слухам, выдали замуж в Крыму, у нее трое или четверо детей.

Вот вам дыхание жизни, читатель. А вот и последний штрих к фрагменту реальности. В ту ночь, когда у Витьки вырвали из рук ружье и стали бить его смертным боем, а потом по большой протекции отвезли в областную больницу, Розка устроила мне тысячу и одну ночь. Это было, как потом выяснилось, последнее наше свидание. Я не помню, куда девали труп ее мужа, но я помню ее исступленный порыв. Время для прощания было выбрано, мягко говоря, не совсем подходящим. Вы можете обвинить ее в кощунстве и глумлении, а меня в пособничестве. Давайте, валяйте. Но учтите, что ей еще тогда было наплевать на вас. У Розки, как я сейчас понимаю, была совершенно не провинциальная психология. Она уважала самую черную правду жизни и подлинную свободу. После всего, что произошло, она испытывала страстное желание. И не считала нужным скрывать это. И это не было оскорбительным для Витьки и памяти ее мужа. Это был способ сохранить рассудок. В ней кричала не похоть, а боль.

Никто не научил меня так почитать свободу и никто не заразил меня стремлением к свободе так, как моя первая малограмотная и развратная любовница. Я научился не врать ни себе, ни другим в своих чувствах. С тех пор я испытывал только то, что испытывал. И не стеснялся этого, ибо я был не монстр, а человек.

Спасибо тебе, Розка.

С тех пор много воды утекло, и культура продвинулась далеко вперед в деле просвещения и умения смотреть правде в глаза. Тому примеров в избытке. Вот вам мудрая притча из жизни дев, рассказанная мне Люськой 9. Одна из ее приятельниц решила воспитывать свою дочь по новейшему половому кодексу, согласно которому принято называть вещи своими именами, преодолевая ложную, согласно новейшим воззрениям, стыдливость. «Так вот, дочурка, – с волнением приступила продвинутая мамаша, – женский половой орган – это не пися какая-нибудь, а влагалище; то, что мы называем животик – это на самом деле лобок, детка, а эта шишечка, cher ami, – клитор. Поняла?» – «Поняла, мамочка. А как называются ноги?»

Мне неизвестно, что ответила либеральная мадам. Я же считаю, что ноги женщины – это ее счастливая судьба. Путь к сердцу мужчин, если хотите, начинается со взгляда, который он не может не бросить на женские ноги, а они начинаются из мест, которые лучше не называть своими именами. Ибо вы как раз ошибетесь. Добрая половина известных мне головокружительных женских карьер начиналась с беглого взгляда на их ноги, а продолжалась эксплуатацией того интимного места, откуда ноги растут. Я не утверждаю, что ноги – это лучшее, что есть в женщине (а то, чего доброго, внесут в черный феминистский список злобствующих мужланов). Часто я просто теряюсь в метафизическом поле между крепенько-нежными грудками и знойным зевом, опушенным ухоженной кучерявой муравой. Я немею перед женскими достоинствами. Мне нечего возразить. Я молча снимаю шляпу и трусы…

Что-то форма не вяжется и сюжет не очень клеится. Впрочем, если вам, читатель, интересно мое мнение, «как в жизни» и означает: бессюжетно, рыхло, невнятно. Есть только внутренний сюжет. Присутствует ли он в моей книге?

Я все тешу себя надеждой, что сказалось больше, чем я хотел сказать, что роман умнее меня. Да и что я хочу сказать? Что-то банальное на тему «я люблю тебя, жизнь».

Но не всегда верь мне, читатель.

Бог с ними, с сюжетом и формой. Оставим эту головоломку специалистам. Попросим профессора – он нам исправит. Чтобы не возвращаться более к теме Средней Азии, где начиналась моя сознательная жизнь, я поступлю, быть может, не очень мастерски, зато не без оригинальности. А впрочем, я следую принципу «правда превыше всего, даже формы и сюжета», ибо именно этот принцип может служить хоть каким-то оправданием моей не очень-то заладившейся жизни.

Итак, вот вам правдивая повесть, написанная мною перед тем, как покинуть Азию навсегда. Обращу ваше внимание, читатель, на дух времени и характер идеалов того, кто сегодня мечтает о невесте сына. В персонажах повести легко угадываются действующие лица романа, даже имена сохранены для удобства читателя.

Все для тебя, читатель.

Надеюсь, и ты снисходительно отнесешься к первой тогда еще пробе пера.

Заранее благодарен.

Глава 7

Провинциальная история

1

Женька торопливым шагом шел по узкой тесной улочке. По обеим сторонам ее тянулись сплошные глиняные дувалы, вдоль которых стояли голые чахлые деревца. Кое-где на улочку выходили лишь железные двери гаражей с огромными замками.

Он свернул в один из тупиков. Хотел постучать в низкие воротца, на которых скособочено висел на одном гвозде почтовый ящик, но дверца в воротах подалась от легкого толчка, и он пригнулся, переступая через порожек.

Перед ним были две калитки. Одна была высокая, наполовину зарешеченная толстыми железными прутьями. Женька осторожно открыл вторую, кое-как сколоченную из неровных досок. Прошел возле окон маленького давно не беленного домика.

В комнатах раздался лай, и ему навстречу выскочили две невзрачные собачонки, тут же завилявшие хвостами. Следом за ними вышла красивая девушка с вежливой улыбкой.

– Мне нужен…

Женька покраснел. Он вдруг забыл имя и отчество того, кто ему нужен.

– Здравствуйте. Вам нужен Иван Дмитриевич? – спросила девушка, продолжая улыбаться.

– Да, Иван Дмитриевич.