Помоги проекту - поделись книгой:
Я – искорка. Летаю
Едва, едва видна.
Но даже я – одна —
Стать пламенем мечтаю.
Дождинка я – лечу,
Готовая разбиться,
Но слиться – так хочу! —
С рекой иль с морем слиться.
Здесь топор поработал уверенно:
По корням, по корням, по корням!..
И в отчаянье падало дерево —
Прямо листьями по камням.
Мне послышался крик: «Не рубите!»
Словно мать обреченной семьи
Умоляла: «Детей не губите!
Пощадите листочки мои!»
Есть поговорка у горских народов,
И говорится в ней,
Что замутить глубокую воду
Нельзя даже градом камней.
Ты говорил, что любовь твоя – море,
В котором безмерно дно.
Какое же море, – от камушка вскоре
Все замутилось оно.
У нас говорят: если в горы идти
Собрался – запомни, что лучше
Простой деревянный посох в пути,
Чем вероломный попутчик.
Окажешься вдруг на скользкой тропе,
Почувствуешь страх или робость —
Посох опорой будет тебе,
Попутчик столкнет тебя в пропасть.
На «Станции Ожиданий» я жду твоего участия,
Я поезд твой ожидаю с волнением в крови.
Чтобы на этом поезде доехать
до «Города Счастья»
И возводить в этом городе с тобою
«Дворцы Любви».
Но не идет твой поезд, и строю я в одиночестве
Только «Дворцы Мечтаний» —
одна, не с тобой вдвоем.
«Станция Ожидания», мне, молодой, не хочется,
Чтоб ты оказалась конечной
в коротком пути моем.
Не опираясь на чужие плечи,
Ты сам взойди к истокам горных рек
Семью цветами радуги навстречу
Тебе сверкнет высокогорный снег.
Богатства твоих предков мне не надо.
Канат любви – путь к сердцу моему.
Пройди ко мне по этому канату —
И я опорой сделаюсь ему.
Ты открыл на зубах все двенадцать замков.
Выдал сплетникам плеть. А от злых языков
Эта плеть уже стала не плетью – бревном.
И дубасят тебя им и ночью и днем.
Мало ль тех, кто, прельстившись
чужим молоком,
Облизал себе губы и скрылся тайком.
И глядишь, не его, виноватого, бьют,
А кого при пустом кувшине застают.
Ты сердце закрыл на замок для чего?
Я – ключ. Все равно я открою его.
Ты знаешь, в какие угодно века
Был ключ посильнее любого замка.
Опустишься в море на самое дно —
Тебя я и там отыщу все равно.
Я рыбой стремительной стану тогда.
А рыба быстрей и сильней, чем вода,
Расхвастался камень, на свалку заброшен,
Что вот, мол, когда не на свалке он был,
Однажды, – ах, много историй хороших! —
Он лично хрустальную вазу разбил.
Но камень был камнем. Не стал он красивей.
Хрусталь хрусталем, кто б его ни разбил.
Понять эту истину камень не в силах.
Когда б понимал – он бы камнем не был.
О тишина! Я слышу в тишине,
Как бьется мысль. И слышу я в ночи,
Как солнечные движутся лучи
В сосудах листьев, веток и корней.
От старого заката до восхода
Вершат в тиши свой животворный труд,
И за ночь повзрослевшую природу
Рассвету молодому отдают.
Со всех участков улицы видна,
Дом украшала прочная стена.
Шли годы. Проплывали времена.
И вот однажды рухнула она.
И пыль, ногами втоптанная в грязь,
Однажды над домами поднялась.
И на несчастье рухнувшей стены
Достигла высоты и вышины.
Стою меж двух дверей.
Одна – дверь в счастье.
Открыта редко. А закрыта часто.
Другая дверь – в несчастья ветхий дом.
Открыта. Закрывается с трудом.
«Шагай наверняка! Семь раз отмерь!
Ведь выбрать дверь —
в твоей конкретно власти»,
И все ж я чаще попадаю в дверь —
В ту самую, в открытую. В несчастье.
Ты в мое сердце заронил зерно.
Оно, как в почве, проросло давно.
И урожай уже созрел вполне.
Что ж ты, мой жнец, все не идешь ко мне.
Ведь если зрелый колос пересох,
То станет он сыпучим, как песок.
И ветры разнесут его тогда
По всей земле – без пользы, без следа.
Даже если смерть тебе в упор
Скажет: «Я пришла!» И ей не верь ты.
Верь, что ты действительно бессмертен,
Как ты верил в это до сих пор.
И трудись для жизни. Будь уверен,
Что перенесешь столетий груз,
Что неповторим ты и безмерен,
Словно океан или Эльбрус.
Раскололся камень,
Что в сердце бросил ты.
Слезы мои – камушки,
Падают в цветы.
Слезы мои– камушки,
Падают в цветы.
Вы не мните, камушки,
Нежной красоты.
Ах, осень, осень, – завершенье года,
С деревьев листья падают в лесу.
Но вот придет весна, и вся природа
Былую возвратит себе красу.
Ты, осень, мне виски посеребрила,
И я наивно жду – живую ту,
Волшебную весну, чтоб повторила,
Вернула мне былую красоту.
Я вся наполнена любовью и трудом.
Душа моя – звонка, рука моя – упруга.
Труд и любовь! Их бесконечность в том,
Что силу и огонь они дают друг другу.
Когда бы вдруг любить я перестала, —
И труд мой остудился бы – остыл, —
Я и сама б опустошенной стала
И стал бы мир вокруг меня – пустым.
Какая тишина! Как после боя.
Иль в миг, когда окончилась война.
О тишина! Что делать мне с тобою?
Мне уши разрывает тишина.
Я слышу гул событий, говор стройки —
Наречий, диалектов, языков.
Она опять во мне рождает строки
И ритмы беспокойные стихов.
Когда я из ущелья вверх глядела,
Раздумывая о своем пути,
Моих желаний дерзостным пределом
Была мечта – хоть на гору взойти.
Потом, когда я на гору взошла,
Я размечталась: «А неплохо мне бы
К дерзанию добавить два крыла
И улететь туда – в безбрежье неба».
Я плакала. И вижу – горы плачут.
Стекал по скалам ливень проливной.
Скажите, горы, что все это значит?
Всегда ль вы, горы, плачете со мной?
Смеялась я. И слышу – горным эхом
Разносят горы смех мой озорной.
Всегда ль вы, горы, вторите мне смехом?
Всегда ль вам, горы, весело со мной?
О море, цвета неба! Море синее,
За валом подымающее вал.
Ты сине-голубое, ты красивое.
Кто Черным морем вдруг тебя назвал?
О Каспий мой! Ты черными фонтанами
Вздымаешь нефть… Верните смысл словам!
Два моря названы словами странными.
Не поменяться ль именами нам?!
Казалось мне, когда была в больнице,
О, плохо будет миру без меня:
Цветы поникли, не щебечут птицы,
И яблоки не падают, звеня.
А вышла – не сдержу счастливых вздохов:
Какое солнце! Птицы и цветы!
Не миру без меня – мне было плохо
Без этой вот звенящей красоты.
Раз, в мутном озере не разглядевши дна,
Расхваливать решили эту воду:
Какой масштаб! Какая глубина!
Для настоящих крупных пароходов.
Лодчонка тем поверила словам.
Поплаваю, мол, по озерной сини.
До середины – с горем пополам —
Доковыляла и увязла. В тине.
Мой дед был закален и смел.
Мой дед был с мудрыми руками.
Равно – из горя иль из камни —
Он счастье выдавить умел.
А я – не в деда. Я – богаче,
Со счастьем чаще я дружу.
Но в нем, как воду в мокрой вате,
Все ж огорченья нахожу.
Затененный под горой,
Пруд покрыт зеленой тиной.
Тянет запахом противным
От его воды сырой.
И под илом – под корягой —
Не всплеснет нигде вода.
Меж людей вот так же скряга
Загнивает иногда.
Вдруг свет погас. И тьма раскрыла пасть.
Чтобы на меня и на весь мир напасть.
Но кто-то спичку тонкую зажег
И высветил вокруг себя кружок.
И малый огонек в секунду ту
Всесильную осилил темноту.
Есть даже в спичке очень яркий свет,
Когда вокруг большого света нет.
Возросшая у леса на краю,
Хвалясь, береза всем другим кричала,
Что от нее весь лес берет начало,
И верила в ту похвальбу свою.
Наверное, она еще не знает:
Не будет лесу никогда конца.
Сруби ее совсем – он просто станет
С другого начинаться деревца.
Желая мне, конечно, доли лучшей,
В дни детства моего твердила мать:
«Ты старших слушай. Чаще старших слушай,
Коль хочешь умной стать».
Я думаю с тех дальних детских пор:
Есть что-нибудь на свете старше гор?
Хочу их слушать. Но они сурово
Безмолвствуют, во мне рождая слово.
Кукушку я услышала в лесу:
«О чем ты плачешь на лесной опушке?»
Мне, помолчав, ответила кукушка,
Взмахнув крылом, как бы смахнув слезу:
«Не расскажу, о чем тоскую я.
Уж промолчу, печаль свою храня.
Ведь у тебя есть родина своя
И есть свой дом. Ты не поймешь меня».
Руки, управляющие миром,
Руки, раздвигающие горы,
Руки, возводящие квартиры,
Руки, создающие моторы,
Любо вы работаете, любо.
Молча вы работаете, да!
Почему же так крикливы губы,
Не трудившиеся никогда.
Взрослела я. В мои семнадцать лет
Мне бабушка погладила лицо
И по наследству отдала кольцо,
Которое ей подарил мой дед.
На золоте узоры были ярки.
Уж не сегодня ль мастер сделал их?
О, если бы наследственным подарком
Пришел к потомкам хоть один мой стих!
Сказал сосед с достоинством во взоре,
Что он поймал, принес в свое жилье
И приручил морскую чайку. Вскоре
Он пригласил нас посмотреть ее.
Я глянула – и сердцу стало жарко.
Меж крякающих уток у пруда
Была она… Такой картины жалкой
Я больше не видала никогда.
Иголкой рыть колодец – мало толку,
Она тонка, она скользит в руке.
Но разве можно запретить иголке
Завидовать лопате иль кирке?
Ослу быть скакуном, конечно, трудно.
Но разве можно наложить запрет,
Чтобы осел не посылал свой трубный,
Итошный рев свой скакуну вослед?
Все золото, что осень накопила,
Все то, что собрала и сберегла,
Зима в теченье ночи превратила
В сверкающую россыпь серебра.
Холмы и горы, руки и дома
В серебряное поверху одеты.
Не пожелала ни одной приметы
Оставить нам от осени зима.
С наивной, первобытной верой
Спускался на виду у всех
На землю это белый, белый,
На землю этот мягкий снег.
Летел, не чувствуя угрозы,
Что люди иль автомобиль
Сперва его растопчут в слезы,
А слезы в слякоть, слякоть – в пыль…
Вдруг тучи, и тучи, и тучи вокруг…
Неласковым небо становится вдруг.
Но гром отгремит, отозлится гроза.
И дождь… И веселое небо в глаза.
Не так ли и мы – разругаемся вдруг, —
И тучи, и тучи, и тучи вокруг.
Но гром отгремит, дождь прольется – вновь,
Как небо, очищена наша любовь.
Когда перед глазами рыбака
Уходит рыба вглубь речушки мирной,
Рыбак считает рыбой самой жирной
Ту рыбину, что сорвалась с крючка.
Так и у нас. Сомненьями измучив,
Ты оборвал связующую нить…
Ты кажешься мне все же самым лучшим,
И некем тебя в сердце заменить.
Поделиться книгой: