Помоги проекту - поделись книгой:
Теги: история России
В сторону чистой мысли
"ЛГ"-ДОСЬЕ
Анатолий Васильевич Королёв - прозаик, драматург. Родился в 1946 году в Свердловске. Окончил Пермский университет, служил два года офицером-следователем в дисциплинарном батальоне на Южном Урале, работал корреспондентом в пермской прессе и на местном ТВ, в 1980 году переехал в Москву. Лауреат премии Пенне, премии Аполлона Григорьева, премии Правительства Москвы и др. Финалист и номинант премий «Букер», «Нацбест», «Большая книга» и др. Наибольший резонанс имели повести и романы: «Гений местности», «Голова Гоголя», «Эрон», «Человек-язык», «Быть Босхом». С 2005-го ведёт мастер-класс прозы в Литературном институте им. Горького; доцент кафедры творчества.
– Наткнулся на информацию, что один из последних ваших романов был опубликован в Софии, да ещё и на болгарском языке. Почему вы выбрали именно Болгарию для публикации? Почему тогда не Англию, Германию, США?
– Мой роман «Хохот» перевела замечательный переводчик Здравка Петрова. А опубликован роман был по инициативе издателя софийского журнала «Факел» Георги Борисова. Он давно печатает современную русскую литературу. Георги – знаток, поэт, радикал, живущий в Париже, и я ему искренне благодарен за поддержку. Выбирать страну для публикации своих книг мне не приходится. На рынке мировой литературы обычно выбирают тебя. Вход только через литературного агента или редактора линии. В последние годы издатели Германии, не говоря уж об Англии или США, практически закрыли восточное направление (куда входит Россия). Просачивается только коммерческое чтение. Говорить о целенаправленном бойкоте, наверное, не стоит, но ограда всё-таки есть. Например, французское издательство Calmann-levy, издавшее в Париже два моих романа, за последние семь лет не выпустило в свет ни одной моей новой книги.
– Но судьбу ваших произведений и на родине счастливой не назовёшь. С одной стороны, награды, шорт-листы, с другой – непонимание, произвол цензоров. Почему так? Наверное, вы заслужили право на то, чтобы издавать свои романы в авторском варианте?
– Да, на Родине широкому читателю я почти неизвестен. Вот свежий пример. Только в прошлом 2014 году я смог наконец издать в полном объёме свой центральный роман «Эрон». 20 лет прошло с первой публикации! Но я был удивлён сообщением своего издателя Ольги Даниловой, директора пермского издательства «Титул», о том, что мой роман, выпущенный тиражом в 1100 экземпляров, был продан за четыре месяца полностью. А это весьма объёмный «кирпич» объёмом в 57 авторских листов. Последние экземпляры уходили с прилавка по 1300 рублей. Нравы нашего читателя непредсказуемы. А произвол цензуры сегодня сменился властью издателя. Оказалось, что прибыль и барыш – прямо по Марксу – диктуют намного более жёсткие правила бытия.
– Вас называют ярчайшим постмодернистом. А что такое постмодерн? Особенно нынче, когда уже и пост-постмодернисты успели поднадоесть.
– Если следовать формуле одного из первых теоретиков нового течения Жана Лиотара, постмодерн – это «умонастроение эпохи», проживание ситуации сомнения в ролевой власти истории и культуры. В этом ракурсе русский сектор постмодерна начал формироваться ещё в практике обериутов и Хармса. Часть новой эпохи мы переживали в рифму с мейнстримом, но постепенно обнаружилось и коренное отличие; во всяком случае, я не стал ёрничать над этикой и ушёл от тотальной иронии и скепсиса к чёрному юмору. В этой точке всеобщей переправы из эстетики в мораль постмодернизм и прекратил существование. Человек снова вошёл в моду. То, что сейчас происходит, ещё не получило своего имени.
– Как бы вы определили своё место в современном российском литературном процессе?
– Я начинал с вызова, типичный русский мальчик, которому, как говорил Достоевский, дай первый раз географическую карту – он её обязательно вернёт с исправлениями. Что ж, так и вышло: я нарисовал свой остров, но вот я вырос и теперь существую в классической манере повествования и работаю в рамках реалистического канона. Я осознанно следую гоголевской линии русской литературы, правда, я вышел не из гоголевской «Шинели», а из гоголевского «Носа». Между тем, усмирив барочный стиль, я усилил экзотику мысли. Например, «Хохот», по сути, философский трактат о природе смеха, написанный в жанре сатирического романа, где обрисована вымышленная организация гениев по контролю над хохотом и её комическое фиаско. Думаю, я редкий фрукт на ветке пушкинского леса, который стеной зелёного шума вышел к лукоморью, помните? «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей...» Один след точно мой. Говорить о единстве зверей, о «литературном процессе» тут не приходится.
– Но ведь и общий литпроцесс – это иллюзия по большому счёту. Возьмём ПЕН-центр – там свой процесс, в Союзе писателей России – свой, а в интернете на каком-нибудь сайте ещё что-то иное. Фактически – разные миры, но должно же быть такое, что объединяет всех, есть ли общие ценности для героев столь разных процессов?
– Да, согласен, скорее это иллюзия. Сущностное разделение проходит не в формах подачи, а в области стимула, то есть в сфере цели. Если то, что ты делаешь, не есть жест идеального безрассудства, а в деле твоём есть тайный расчёт на отдачу, увы, тогда к тебе пришит ярлычок цены, где бы ты ни был прописан: в Москве ли, или в интернете. И ярлычок пригвождён к твоей коже намертво, оторвать ценник сможет только смерть. Дао говорит: деяние должно быть незаинтересованным. А Платон писал, что художник должен разродиться «в прекрасном». Пища писателя – риск, а итог – нарастание дерзости. То есть сходство столь разных писательских стратегий я вижу лишь в негативном ключе, позитива здесь нет.
– Вы автор пьес, сценариев, но главное – это всё-таки проза?
– Да, проза, хотя[?] Я двинулся в сторону чистой мысли. Зачем писать трактат о смехе в форме сатирического романа «Хохот», подумал я, поставив точку в конце текста, который писал с перерывом в семь лет. Не честнее ли написать скучный труд о существе проблемы по поводу отсутствия смеха в системе сефирот, который будет понятен лишь узкому кругу? Зачем развенчивать позитивизм в романе «Дом близнецов», написанном манками интриги, в форме интеллектуального детектива? Не лучше ли изложить свои тезисы в трудночитаемой философской работе? Вот и балансирую на этом чувстве.
– А чего вы в прозе не сделали? Были какие-то грандиозные планы, которые так и не выросли?
– Думаю, что грандиозное в прозе для меня уже позади. Хватит с меня двадцатилетней эпопеи с «Эроном». Мечтаю о чём-нибудь компактном, не больше десятка страниц, о тексте с осиной талией, в духе «Пиковой дамы».
– Кто из классиков на вас повлиял?
– Я бы первым поставил гений Гоголя, отметил как источник влияния роман Андрея Белого «Петербург», затем бы выстроил такой ряд: Камю и Кафка, Хармс и Вольтер. «Войну и мир» перечитываю вразброс и кусками постоянно. У русских философов я ценю гений Флоренского и Розанова. У мистиков – я пленник «Зогара». В сфере европейской учёности я остаюсь поклонником Николая Кузанского и Мартина Хайдеггера, учусь у него писать как можно более многоэтажно. Не вдоль, а по вертикали. Тут вся сложность, что писать надо сверху вниз.
– О вас говорят не так часто. И вроде это нормально, когда о писателе вспоминают в связи с очередной его публикацией. Но… Есть мнение, что к вам настороженно относятся не только патриоты, но и либералы.
– Я центрист и блюду свою суверенность островитянина. Публика меня мало знает. Скорее я любимец филологической мысли наших университетов и диссертаций от МГУ до Сорбонны. Там парки вечности скрытно ткут свою золотую нить признания. Патриотам я, наверное, любезен тем, что мой дед со стороны матери – крестьянин-интеллигент, а со стороны отца – алтайский шахтёр, который не знал грамоты. Но из своей причастности к корням я вынес критический настрой к отечественной ментальности последних ста лет. У меня в архиве есть письмо моего двоюродного деда, балтийского матроса, который писал брату о том,
Три обязательных вопроса:
– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?
– Писатель остался прежним, это время решительно переменилось. Если раньше от писателя требовали способностей, дара, ждали художественной гениальности, то всё-таки никто не требовал от него обязательной нравственной одарённости, тем более гениальности. Сегодня всё переменилось, втайне от писателя ждут именно нравственной гениальности. На меньшее не согласны.
– Почему писатели перестали быть властителями дум? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?
– Я так не думаю, что перестали. Пока на площади Маяковского не поставят памятник миллионеру, культ писателя останется прежним… Я часто живу «без читателя», два моих последних романа ещё не изданы, но я продолжаю ежедневно садиться к рабочему столу. Привычка, наверное.
– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?
– О сырье, допустим. Зачастили дискуссии о роковой привязке России к сырью… Так вот, я не разделяю эти страхи, наше место на мировом рынке разделения труда было всегда именно сырьевым, только нужно правильно считывать коды. Сначала пенька, мёд, пушнина, затем пшеница, но! Но в конце XIX века Россия становится источником новых художественных поисков, конструктивизм и модерн, супрематизм и абстракционизм, затем началась экспансия политических идей. Как к этому ни относись, но идеал бесклассового общества всего лишь отложен, а не отвергнут. А последняя революция, которую мы подарили миру, – это идея трансгуманизма, курс на бессмертие через практику тотальной заморозки. Только две страны пошли в эту сторону – мы и США, там фирма «Алькор», а у нас «Криорус». Пока эта затея выглядит комично, но движение набирает обороты, последняя знаменитость, которая отправила в будущее своё тело в виде куска льда в сосуде Дьюара, – знаменитый Артур Кларк. А толчок этой новации дал Николай Фёдоров, который в «Философии общего дела» призвал человечество к собиранию из атомов своих отцов. Нанотехнология способна решить эту эпохальную дерзость космиста. Но как только будет собран из песка первый бутерброд с сыром, цивилизация сменит вектор развития… Итак, смею предположить, наше призвание – сырьё в самом широком значении бытийного постава смыслов: пенька, нефть, газ, супрематизм, Дягилевские сезоны, система Станиславского, коммунизм, ключевая вода, трансгуманизм… и к этому надо относиться без лишней истерики.
Теги: Анатолий Королёв
Аквамарин принцессы
Наталья Игнатенко.
Аквамарин. - Минск: Звязда, 2014. – 128 с. – 1100 экз.
Как два брата этикет изучали. – Минск: Звязда, 2013. – 64 с. – 2500 экз.
Как два брата спортсменами стали. – Минск: Звязда, 2014. – 80 с. – 2000 экз.
Разговор под звёздным небом. – Минск: Звязда, 2014. – 64 с. – 1600 экз.
Читая книги Натальи Игнатенко, поневоле задумываешься над тем, что сейчас мало обсуждается, а иногда и вовсе забыто. Каково предназначение литературы? Зачем писатель пишет, а читатель читает? Неужели первый стремится только удовлетворить своё премиальное тщеславие, а второй занять чем-то досуг? Анализируя современный издательско-литературный процесс, иногда приходишь к невесёлым выводам. Но пока есть такие писатели, как Наталья Игнатенко, всегда есть надежда, что эта грусть не останется неизбывной.
Наталья Игнатенко трактует художественное слово как источник света и доброты. Она чужда и мысли поэкспериментировать с тьмой. Её кредо в том, что литература должна находиться в общественном сознании там, куда стремится индивид в лучших своих помыслах. Книга для Игнатенко – эта родина мечты и романтики. По её убеждению, после прочтения текста человек должен хоть на йоту, но становиться лучше. Неслучайно она чаще всего адресует своё творчество детям.
О мастерстве автора говорит умение создать персонажей, непохожих на других. Именно такими яркими получились у Игнатенко два мальчугана, два брата Саша и Володя из книг "Как два брата этикет изучали", «Как два брата спортсменами стали». Мне даже вспомнился Витя Малеев из моего детства, герой знаменитой книги Николая Носова. Герои Игнатенко – живые. В их поступках нет никакой схематичности, и потому дети узнают в них себя. А лёгкая стихотворная форма позволяет следить за приключениями братьев без каких-либо усилий.
Игнатенко находит тот стиль изложения, при котором текст лишён какой-либо назидательности, но вовлекает юного читателя в свой круговорот, заставляя не только сопереживать, но и мечтать приобщиться к захватывающим сюжетным коллизиям.
И хоть братья частенько спорят между собой, дружба и общие цели неизменно побеждают. Не это ли мини-прообраз настоящей демократии, а не той, что нам навязывают, заставляя грязь и низость ставить на одну доску с подлинными человеческими ценностями? Надо сказать, что пропаганда здорового образа жизни в исполнении Игнатенко не выглядит натужной. Она весёлая и искристая.
Сейчас много приходится слышать разговоров о необходимости патриотического воспитания. Часто они содержат в себе куда больше пыла, чем реальных начинаний. В книге «Разговор под звёздным небом» Наталье Игнатенко удаётся тонко и образно решить такие сложные задачи, как непрерывность исторической памяти, преемственность традиций, гражданское воспитание. В центре стихотворного повествования – дедушка и внук. Автор описывает вполне обыденные события их жизни, но под её пером они превращаются в очень поучительные. Так, совместный просмотр военного фильма подвигнул внука к сопричастности к подвигам:
А поход в лес в канун Дня Победы, во время которого дед рассказал о партизанской судьбе своего отца, побудил мальчика почти воочию пережить те давние события.
Встреча с грозой, рыбалка и многое другое не только формируют мальчишеский характер, но и наталкивают маленьких читателей на мысль что-то пересмотреть в себе. Ведь до взрослой жизни рукой подать. И там уже придётся отвечать за свой выбор без всяких скидок на возраст. А основа этого выбора закладывается в детстве.
В конце книги помещены две сказки, также весьма поучительные и добрые, с нетривиальными волшебными сюжетами.
Книга стихов Натальи Игнатенко «Аквамарин» вполне отвечает своему названию. Она действительно очень живописна. И для каждой поэтической гравюры – своя краска. Этот сборник предназначен для более широкого круга читателей, чем вышеописанные. Пожалуй, он в большей степени адресован взрослым. Это поэзия впечатлений – чистых, наивных, искренних. Но интонация у Игнатенко такая, что детям будет очень любопытно прикоснуться также и к её взрослым стихам. Она словно указывает путь к красоте, наставляет читателя, как жить так, чтобы замечать и впитывать в себя только прекрасное, отметая негативное и злое.
Кому-то эти строки покажутся чересчур простодушными, но мне представляется, что в этой впечатлительности и есть сила поэзии Игнатенко. Она убеждена, что поэзия – это искусство возвышенное. В этом её творческая правда, и этим она привлекает внимание и профессионалов, и просто любителей литературы.
Теги: Наталья Игнатенко
Не на небе – на земле!
Памятник Петру Ершову в Тобольске
Профессор Пётр Плетнёв однажды весной (дело было в 1834 году) начал лекцию с этих никому ещё не известных стихов:
А потом в аудитории поднялся круглолицый молодой человек - девятнадцатилетний Пётр Ершов. И студенты увидели автора новой литературной сенсации, который мало чем от них отличался. Он тоже учился в Петербургском университете, тоже скучал на лекциях. Но не дремал, а сочинял свою сказку под впечатлением "Сказки о царе Салтане". Впрочем, Ершов хотел представить «Конька-Горбунка» не вполне литературной сказкой: дескать, он просто обработал и записал то, что слышал от сказителя. Народными сказками он крепко увлёкся подростком, в Тобольской гимназии, в которой потом учительствовал. Бойко рифмовал – и быстро пришёл к идее соединить в стихах несколько сказочных сюжетов. Чтобы получился целый мир – такой, как у Пушкина в «Руслане и Людмиле», но более «доморощенный». Плетнёв познакомил с этой сказкой Пушкина, устроил первую публикацию отрывка в «Библиотеке для чтения», без него не состоялось бы и первое отдельное издание – смирдинское.
Ершову 200 лет. Мы ещё помним двухсотлетие Пушкина, тем нагляднее поколенческая разница между ними. Ершов не способен был понимать Пушкина, общаться на равных, обмениваясь намёками и остротами. Он то робел, то настораживался. Сохранились ершовские воспоминания: «Я бывал у него, если вытащат к нему. Я был страшно обидчив. Мне всё казалось, что надо мной он смеётся, например: раз я сказал, что предпочитаю свою родину (для жительства). Он и говорит: «Да вам нельзя не любить Сибири – во-первых, это ваша родина, во-вторых, – это страна умных людей». Мне показалось, что он смеётся. Потом уже я понял, что он о декабристах напоминает».
Пушкин, по-видимому, начертал первые четыре строки поэмы:
В 1850-е годы Ершов подправил поэму, когда готовил её к очередному изданию после многолетнего запрета. Принято считать, что подпортил, ввёл искусственные просторечия. Новый вариант стал каноническим, его с тех пор переиздают регулярно. Некоторые нововведения 1856-го косноязычны, попадаются и удачи. Но правка в третьей строке, кажется, принципиальная. Он не побоялся изменить пушкинскую редакцию: «Не на небе – на земле». Оно и звучит по-земному, и для Ершова многозначительно. Небожителем он не стал, над неурядицами не возвысился, но сохранил своё – нутряное, земное. Потому и нынче Пётр Ершов среди нас. Лёгкий, остроумный рассказчик. И до сих пор в детских библиотеках мы встречаем зачитанные, даже изрисованные книжки про Горбунка – между прочим, и новейшие издания имеются.
Он, пожалуй, первый великий сибиряк в русской поэзии. Такого из истории не вычеркнешь. О родной Сибири рассказывал громко, хотя в главной своей сказке обратился к старорусскому фольклору, который корнями уходит в те времена, когда русские ещё не обжили Сибирь. Однажды в Тобольск приехали знатные путешественники – наследник престола Александр Николаевич с Василием Андреевичем Жуковским. Ершов преподнёс цесаревичу оду и получил от него в подарок золотые часы. Ермака поэты к тому времени воспевали уже полвека, но Сибирь считали тогда не столько страной чудес, сколько местом ссылки. Свой край Ершов, к ужасу сентиментального Жуковского, любил и в других краях не прижился. И Василий Андреевич вздохнул: «Как такой человек мог оказаться в Сибири!» Этот день стал гимназическим праздником: как-никак, до юного Александра представители царской фамилии не посещали Тобольск.
Нам не отмахнуться от многолетней дискуссии об авторстве «Конька-Горбунка». Главный довод против Ершова – обидный для поэта и, на мой взгляд, несправедливый. Ценители поэзии не верят, что столь посредственный стихотворец мог создать шедевр[?] «Не мог 18-летний студент, стихов до того не писавший (в лучшем случае написавший несколько откровенно слабых стихотворений), сразу написать гениальную сказку. К тому же придётся признать, что 18-летний Ершов был много гениальнее 18-летнего Пушкина, которому в таком возрасте такую сказку написать и не снилось. И куда делся талант? В остальных стихах Ершова нет ни одной талантливой строчки», – рассуждает В.А. Козаровецкий, один из наиболее энергичных и даровитых сторонников «пушкинской» версии. Если это мистификация – то небывалая, гениальная. Потому что и через 180 лет доводов в пользу Ершова больше… Филологи, как правило, не относятся к этим изысканиям всерьёз. Но сам спор о Ершове плодотворен: в азарте исследователи наталкиваются на открытия, это пользительно.
Между тем в сказке есть и не слишком глубоко зашифрованный автограф автора – рассказ о лихом Ерше. Таким Пётр Павлович был смолоду:
Игру с фамилией автора разгадывают даже дети. Таким вертлявым Ершом он был в молодые годы, пока уход близких, любимых людей не вогнал поэта в состояние «страшной хандры». Вспоминается тут и старорусская повесть о Ерше Ершовиче – «о щетине и ябеднике, о воре и разбойнике, о лихом человеке, как с ним тягалися рыбы лещ да головль».
Герои Ершова – не пейзане с фарфоровых тарелок. Он показывает крестьян, которые думают о выплате оброка, трудятся, ловчат. Мужик у Ершова посрамил царя – эдакого комического деспота. Иванушку читатели (в первую очередь – дети) сразу встречают как родного. Нет сомнений, что он выражает одну из граней «русской мечты». У этой мечты есть ниспровергатели. Вот, мол, какой ленивый народишко: в героях у него дураки и емели, которые за здорово живёшь получают богатство и полцарства. Ну, во-первых, похожие герои есть в любом фольклоре – например, у немцев с их «протестантской этикой». Но главное – приглядимся, почему Иванушка побеждает. Почему волшебный помощник верен Ивану-дураку? Не просто так Иванушке привалило счастье. Кобылица награждает его за честность и простодушие! Ершовская поэтическая речь легко переваривает прибаутки – без погони за оригинальными рифмами и плавной напевностью. В Горбунке нет пушкинского романтизма, сказочная фантастика преподносится запросто – как в пересудах на завалинке. Когда в сказке есть простодушие и непринуждённость – это полдела. Необходима соль, чтобы строки оставались в памяти, становились крылатыми. И многие репризы Горбунка мы помним с детства:
В простонародном духе к тому времени писали многие: и Радищев, и Каразмин, и Мерзляков. Но у Ершова совсем не было натужной литературности, прихотливые и поэтичные деревенские обороты льются свободно. Пушкину приписывают высказывание: «Ершов владеет стихом точно своим крепостным мужиком». Сразу и не определишь, что эту сказку писал дворянин из непоротого франкоговорящего поколения. Сам Ершов упрямо повторял, что только обработал и записал народную сказку. Правда, Белинский невысоко оценил мастерство сказочника: он не любил стилизации фольклора, считал, что и у самого Пушкина непременно «из-за зипуна виднеется фрак». Ершовскую сказку он наградил таким вердиктом: «Не имеет не только никакого художественного достоинства, но даже и достоинства забавного фарса. Говорят, что г. Ершов молодой человек с талантом; не думаю, ибо истинный талант начинает не с попыток и подделок, а с созданий, часто нелепых и чудовищных, но всегда пламенных и, в особенности, свободных от всякой стеснительной системы или заранее предположенной цели». Недооценил. Не разглядел Виссарион и столь ценимого им демократизма: Ершов не терпел сословного снобизма, сатирический образ родовитого спальника тому порука.
В 1843 году «слишком чопорная» цензура запрещает сказку. Нового переиздания пришлось ждать долго: тринадцать лет. Слава «Конька» от этого только выросла, хотя иногда казалось, что его подзабывают. А крамольного в Горбунке и впрямь немало. Там можно разглядеть и намёки на декабристов, и язвительные упрёки императору, который, как «кит державный», всех держит в глотке. Да и царь у Ершова получился не слишком умный, зато вероломный и сластолюбивый, да ещё и скорый на жестокую расправу («Прикажу тебя пытать, по кусочкам разрывать…»). В 1840-е так представлять монархов не дозволялось. Но острые подтексты придают азарта автору, без них и сказка не сказка.
Подражания ершовской сказке стали появляться в середине XIX века и отзывались даже в поэмах о злоключениях Горбачёва – помните, ходили такие вирши «в списках»: «Горбачёв проснулся рано, встал ускоренно с дивана…»?
О Ершове иногда говорят с грустью: рождён великим сказочником, показал удивительный дар в «Коньке», но не сумел прислушаться к самому себе, не стал разрабатывать золотую жилу. Так и остался автором одного популярнейшего произведения.
Он в лирическом ключе рассказал о непростой судьбине – личной и литературной:
Поделиться книгой: