Ангелы приходят всегда

Глава четырнадцатая

ВЫБОР

Вот и всё, здесь должен быть кто-то.

Вот и всё.

(«Би-2»)

Всё, что в прошлое одето

не умею и не буду.

Если вспомнишь рядом где-то

забери меня,

забери меня отсюда.

(«Би-2»)

Добравшись на попутке к морю, трое двинулись по берегу. Было это в пригороде одного из южно-российских городов. Дикое побережье привлекало к себе немало странных людей: от беззаботных любителей нудизма — до приверженцев восточных единоборств, желавших напитаться природной энергией.

К вечеру второго дня путники оказались в тихой, безлюдной местности. Море было спокойным. Волны, как котята, мурлыкали и ласкались у берега. Мягкая сентябрьская погода вполне соответствовала бархатному сезону. Ничто не предвещало беды...

Сгустились сумерки, пора было устраиваться на ночлег. Аккуратно ступая по острым прибрежным камням, трое подошли к роще, которая в этом месте выдвинулась почти к самой воде.

Вдруг шедшие остановились, словно у невидимой черты. Прямо перед ними, на углу рощи, возвышался просмоленный черный деревянный столб, наподобие тех, что служат опорой для проводов. Здесь проводов не было. Столб, видимо, прибило к берегу, а чьи-то руки установили его вертикально, вонзив в грунт и обложив камнями.

Но странным и зловещим был не сам столб, а то, что его украшало. Сверху донизу столб унизывали детские тела, ручки, ножки, головы. Все они были прибиты к столбу гвоздями. И хотя это были не человеческие тела, а всего лишь расчлененные куклы, зрелище открывалось жуткое.

Оценив это, как очень не добрую шутку, трое товарищей вошли в рощу. Она вполне подходила для ночлега. Правда, «пограничный столб» испортил настроение, но не оставлять же такое хорошее место из-за чьих-то дурачеств.

Только они стали располагаться на облюбованной полянке, как послышались какие-то голоса. Выйдя из рощи на берег, они увидели чуть поодаль двух женщин с ребенком лет пяти. Вдоль воды носился сенбернар. Одна из женщин подошла и поинтересовалась, откуда прибыли отдыхающие, а потом сообщила, что лагерь ее друзей разбит в глубине рощи.

Трое товарищей обрадовались, что не одни будут ночевать в этом мрачноватом месте, поужинали и легли спать.

Ночью их разбудили громкие звуки бубна. Сначала проснулся один и тут же растолкал других. От резкого пробуждения и грозных ударов бубна они в страхе замерли. В глубине рощи явно происходило нечто странное. Кто-то равномерно ударял в могучий бубен, периодически выкрикивая что-то неразборчивое. Ему вторили многие голоса, сопровождаемые собачьим воем.

Трое стали совещаться:

— Сатанисты, что ли?!

— Или сектанты.

— Вот попали!

— Что делать?

— Нужно прятаться, а то, глядишь, еще за нами придут.

— Может, подползем — посмотрим, что происходит?

— Собака почувствует. Тогда нам конец. Их там много.

— Давайте хотя бы с поляны уйдем.

Они вылезли из палатки, забрали подстилки и спальники, переместились в глубь зарослей и притаились.

Шумная вакханалия продолжалась. Воображение рисовало самые жуткие и отвратительные сцены. Представлялось, как процессия полуголых возбужденных людей с факелами направляется к ним на поляну. Но, к счастью, шум стабильно доносился только из глубины рощи, и к ним никто не приближался.

Разговор возобновился:

— А ребенок? Ведь там был ребенок!

— Неужели это... Не может быть! В наше-то время. Скорее всего кто-то из сумасшедших родителей притащил на этот слет своего ребенка.

— Но столб около рощи! К нему же прибиты куклы.

— Что же делать?

— А если они сейчас мучают ребенка? Мы же себе потом не простим. Нужно идти туда...

— Мы ничем не поможем. Это — безумие. Я предлагаю, пока не поздно, убираться отсюда.

— Нет! Это не по-людски. Ладно, ты считаешь, что нужно уходить, я считаю, что мы должны выяснить, что с ребенком. Мнения разделились. Но нас трое...

— Пусть скажет третий.

Глава пятнадцатая

СТРАНА ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА

Моя звезда всегда со мной.

Моя звезда горит внутри и

говорит мне: «Подожди,

постой чуть-чуть, ещё немного,

нам предстоит неблизкая дорога».

(В. Бутусов и «Dedушки»)

Никогда и ни при каких обстоятельствах инок Лазарь не помыслил бы о том, что попадет в Японию и проживет там целый год... Но именно это случилось.

После того, как он дал согласие «серому человеку», его снабдили документами на имя некоего Артура Канвейса и по туристической визе отправили на самолете в Японию. Страна восходящего солнца произвела на Лазаря сильное впечатление. Улыбающиеся приветливые люди, в которых чувствовалась внутренняя сила, любовь японцев к природе и уважение к своему императору, разные технические диковины — все это понравилось Лазарю. Вообще было ощущение другой цивилизации. Своеобразный японский колорит создавали ухоженные рисовые поля, зелено-желтые бамбуковые рощи, «сувенирные» сосны, цветущая по весне сакура, частое сотрясение земли, воспринимаемое местными жителями как нечто обыденное, сытная и легкая японская кухня, национальный стиль одежды и архитектуры и даже такая деталь, как многочисленные зонтики «от солнца» у женщин, ибо белая, незагоревшая кожа — признак благородства. Эти зонтики использовались и от дождя, потому что японская погода переменчива и солнце часто затягивается дожденосными облаками.

Конечно, представление Лазаря о Японии оставалось довольно поверхностным. Эта страна была для него местом подготовки, а не местом дальнейшей работы, поэтому его познакомили лишь с основами здешней жизни.

Лазарь прибыл в международный аэропорт Нарита, откуда его увезли в милое сельское местечко, на виллу. Эта хорошо обустроенная вилла с обширным земельным участком формально принадлежала одному из российских торговых ведомств, в действительности же использовалась ФСБ для своих нужд.

Фокус состоял в том, что, не владея местным языком, не имея машины, а также денег и документов, Лазарь фактически жил, как на привязи. Занятия он проходил по индивидуальной программе. Ни о чем, кроме предмета занятий, инструкторы с ним не говорили. В программу, кроме стрельбы и рукопашного боя, входили: психология, картография, гримирование, шифрование, английский язык, основы японского языка, вождение разных видов транспорта, пользование всеми видами коммуникаций, работа с информацией. Лазарь пытался возражать, зачем все это нужно, однако ему дали понять, что коль «назвался груздем — полезай в кузовок».

Пристальное внимание уделялось здоровью Лазаря. Его обследовали с ног до головы, провели необходимое профилактическое лечение, назначили оздоровительный рацион питания, поставили пломбу и отбелили зубы.

Раз в месяц Лазаря возили в Токио, где устраивали прогулку по улице Гинза — главной торгово-туристической магистрали столицы. Показывали и другие достопримечательности страны — традиционную японскую деревню, музей самураев, синтаистские и буддистские святилища. Несколько раз устраивали выезд в горы и к океану. Однажды в Токио Лазаря провезли мимо величественного православного собора Николай-До. Лазарь слышал о Православии в Японии и о русском равноапостольном святителе Николае Касаткине, но о знакомстве с православной общиной и посещении богослужений для него не могло быть и речи. Это тяготило Лазаря, потому что в течение года он оставался без литургии и причастия. Только один раз, на Пасху, по настоятельной просьбе Лазаря, на виллу привезли русского священника, которому, по всей видимости, доверяли, и он причастил инока. Правда, про иночество Лазаря священник так и не узнал. Лазарю дозволили назваться монашеским, а не мирским именем, но запретили называться иноком. Выглядел он к тому времени не по-иночески: бородку и длинные волосы разрешили оставить, как он и просил, а вот одежду еще в Москве заменили па светскую. На вилле он чаще всего ходил в спортивном костюме, и только небольшие шерстяные четки в руке напоминали о пустынническом прошлом этого человека.

В свободное время, по вечерам, Лазарь любил уединяться в соседней роще. Он приходил на облюбованную полянку, садился на землю и погружался в молитву или раздумья. Здесь было тихо и спокойно, на верхушках бамбука золотились лучи заходящего солнца, где-то рядом щебетали невидимые за густой зеленью птицы. Лазарь вспоминал свое пустынножительство, братию и старца. Он думал о том, что какие бы скорби ни претерпевали пустынники — все это мелочи по сравнению хотя бы вот с такой, как у него сейчас, жизнью. Там они порой голодают, мерзнут, скорбят, но их согревает взаимная любовь и братская молитва, а особенно — добрый пример старца, который им и мать, и отец. А здесь он живет, ни в чем материальном не нуждаясь, но духовный голод ощущается почти физически. И временами наваливается такое уныние, что хоть плачь, а самое страшное, что поделиться этим не с кем, разве что выговориться в молитве...

«Я должен, я обязан вытерпеть, — уговаривал себя Лазарь. — Пустынножительство — рай, которого я не достоин. А здесь, ценой собственной свободы, может быть, удастся купить помощь для Неониллы. Они многое могут, если на самом деле захотят, может, ее и вытянут. Ходят же слухи о каких-то засекреченных способах лечения СПИДа. Только лишь бы мне опять не запачкаться чужой кровью. А то получится замкнутый круг: искупаю вину за прошлые дела ценой таких же новых дел. Как странно — наши жизни с Неониллой так тесно переплелись, а я ее никогда не видел, только знаю по рассказам Архипыча и отца Серафима. Интересно, увижу ее или нет? Неизвестно, удастся ли еще из этой игры выйти живым».

У Лазаря был с собой «Молитвослов», привезенный с гор, и несколько духовных книг, купленных по его просьбе еще в Москве перед отъездом. Чаще всего он, как и в день прощания с пустыней, читал «Канон Ангелу Хранителю»:

— «Все помышление мое, и душу мою к тебе возложих, хранителю мой: ты от всякия мя напасти вражия избави. Враг попирает мя и озлобляет, и поучает всегда творити своя хотения: но ты, наставниче мой, не остави мене погибающа...»

Глава шестнадцатая

В СНЕГАХ

Снег. Город почти ослеп.

Свет. Красок на свете нет,

есть только белый цвет...

Я знаю один секрет:

снег скоро сойдёт на нет...

Но я не могу понять,

Кто дарит нам столько тепла,

чтобы растаял снег?

(«Машина времени»)

— А мне отец Мардарий рассказывал, что один раз лавина сошла прямо через его келью! Представляете? Ничего, выкопался. А мы, слава Богу, дождались Рождества и Крещения. Теперь до весны рукой подать. Может, без лавин обойдется, хотя снег валит последние дни. Интересно, в России тоже зима снежная или это только у нас в горах? Хотел бы я на Рождество и на Крещение в Москву или Питер. Вот где праздник, и службы такие красивые, и праздничные трапезы — пальчики оближешь. А елки там какие наряжают!.. Ну, что, батюшка, хватит, или еще дров подкинуть? — хлопотал юный послушник Александр у печки-буржуйки в домике-келье иеросхимонаха Салафиила.

— Хорошо, отченька, пока дров хватит, — дружелюбно ответил старец, перебирая четки и глядя в окно, в котором стекло заменял кусок мутноватого оргстекла. За окном струились бесконечные потоки снега. В это послеобеденное время на улице было еще светло, но в келье приходилось теплить свечу из-за скудости проникавшего сюда света.

— Батюшка, я пойду, снег немного раскидаю и, если благословите, позову братию. Вы говорили, будет беседа. Уже пора по времени...

— Хорошо, Александр, хорошо. Позови братию.

— Эва, набросало снежку! — радостно воскликнул послушник, распахнув дверь. Снег, будто теплое пуховое одеяло, уютно укутывал землю, деревья и монашеские постройки. Холодно не было. Александр прыгнул с высокого порога прямо в сугроб. После полумрака кельи слепило глаза от окружающей белизны. Снежинки густо падали на подрясник, скуфейку и лицо послушника. Не медля, Александр схватил лопату и с воодушевлением принялся за расчистку снега вокруг домика. Через окно на него смотрел старец Салафиил.

«Молодой. Пусть порезвится, — думал старец, неприметно улыбаясь одними лишь краешками губ. — Ишь ты, праздника московского захотел. А я вот старик, а новогодние елки и мне охота посмотреть. В сущности, так до старости мы детьми и остаемся. И благо, если этой детскостью от суеты, своекорыстия и мирского эгоизма удается закрыться. Не все, конечно, такие. Вот Лазарь наш на что серьезен... Как он там? Где и с кем праздновал Рождество и Крещение? И как там Неонилла? Сердце неспокойно...».

Он повернулся к красному углу, доверчивым и открытым взглядом посмотрел на иконы и начал молиться за Лазаря и Неониллу.

Через полчаса в келье отца Салафиила собралась братия: иеромонах Антипа, схимонах Василий, монах Давид, монах Иоанн и послушник Александр. Расселись кто куда: на топчан, на спиленные пеньки, служащие стульями, на пол.

Старец задумчиво провел белой почти прозрачной рукой по седым волосам, перекрестился и заговорил:

— Дорогие мои, когда человек изнемогает под грузом мучительных вопросов жизни, то он с надеждой обращает свой взор на Христианство. Что мучает человека более всего? Бессмысленность суеты и неизбежность страданий... Христианство дает возможность преодолеть и то, и другое. Христос освобождает от рабства суеты и помогает осмыслить и преобразить страдания. Чего человек желает? Любви, истины, света, блага, покоя, красоты. Все это дает Христианство. И, значит, все страдания человечества происходят от того, что Христианство, по большому счету, остается ему неизвестным... Но откуда, в таком случае, миллионы страждущих христиан? Эти миллионы — от неведения истинного Христианства. Большинством современных христиан Христианство остается неузнанным. И это при том, что жизнь христиан проходит в Церкви. Мы исполняем общеобязательные церковные правила, крестим детей, заключаем браки, отпеваем усопших, спорим о церковной политике, но очень часто, как к запретной зоне, боимся приблизиться к самым живоносным понятиям Христианства: к богообщению, умному деланию, подвигу, тайнозрению, обожению, нетварному свету. Об этом я и хочу побеседовать.

Старец обвел братию взглядом. Царило благоговейное молчание. Только оргстекло в окне подрагивало от усилившегося ветра да покашливал болезненного вида монах Иоанн.

— Что есть Христианство и что есть Православие? — продолжал старец. — Многие ли могут убедительно ответить на этот вопрос? Всякий ли способен объяснить, хотя бы самому себе: почему он православный христианин? Не превратилась ли наша православность из огненной веры в привычку? Не плетемся ли мы где-то в хвосте Православия только по той причине, что родились в России, или потому, что так верили наши деды? Да, они так верили; но почему мы так верим? Вот на что необходимо дать ответ самим себе и современному миру. Иначе наша вера уже не вера, а только обряд и привычка, только мертвая зола угасшего пламени.

Как доказать истинность Православия? Разумеется, можно предложить к прочтению тысячи мудрых книг, излагать догматику, опираться на каноны и церковную историю... Все это можно. Но малые дети нас не поймут, они и читать-то не умеют, трудно будет понять нас и многим пожилым людям, и простецам. А люди образованные и интеллигентные представят сотни возражений и сомнений в противовес нашей рассудочной апологии. Как же быть? Как сделать объяснение Православия одинаково доступным и понятным простецу и ученому, старому и малому, логику и лирику? Ведь если вера — истинна, то она должна быть понятна и доступна всем.

Дабы понятно объяснить нашу веру, нужно не доказывать, а показывать ее истинность, нужно показывать Православие. Истинная вера — это откровение Бога о Себе Самом. Бог открывает нам Себя в Своих живых подобиях. Живыми подобиями Бога — преподобными — являются православные святые. Глядя на них, общаясь с ними, узнавая их жития, мы видим Православие. Их свидетельство — одно из важнейших свидетельств истинности Православия. Святые проходят путь своей земной жизни скромно и незаметно, но духовно внимательный взор видит лежащий на них светозарный отблеск иного мира. И уже не требуется слов, логических доказательств и сотен ученых книг: святой видит Бога, мы видим святого и обретаем Православие. Мы верим святым, а для них Православная Церковь — это и есть чистое Христианство; Христианство — это Христос; Христос — это Свет; а Свет постижим только в состоянии обожения, путь к коему — смиренное и всежизненное умное делание.

Умное делание, а в переводе с церковно-славянского «духовное делание», состоит в непрестанной молитве, очищении помыслов, осмысленном терпении скорбей, согласии с волей Божией. Путь духовного делания это и есть путь православного Христианства. Христианство — это духовное делание-действование Церкви Божией на земле. Вне умного делания невозможна христианская церковность. Присутствие или отсутствие живой и здоровой традиции умно-молитвенного делания есть признак жизнеспособности или, напротив, мертвости церковного организма. Умное делание, исихазм или священнобезмолвие — сердце Православия, а Православие — сердце этого бессердечного мира. Православие — чистейший фиал веры Христовой, высшее знание, открытое Самим Богом, а не придуманное людьми.

Православный христианин знает точный путь в Царствие Божие. Он не ищет этого Царствия среди миражей мира сего, он не прельщается обещаниями земли, он не привязывается сердцем ни к одному из земных царств, потому что он знает, что Царствие Божие внутри нас. И он идет в это Царствие путем духовного делания, путем Православия. Умное делание это не уход от реальности, а, наоборот, возвращение к истинному духовному реализму; это отказ от всех подделок и прорыв к Священному Царствию, которое внутри нас.

Православие проникнуто духовным реализмом, а Царство мира сего проникнуто духом лжи, духом абстракции, нереальности. Православие открывает духовному делателю сердечные очи, и он начинает видеть мир таким, каков он есть. Христианин познает себя, видит свое плачевное и жалкое положение, свои грехи, свою испорченность. Он понимает, что нуждается в спасении, и выходит на путь духовного делания, на путь Христианства.