Русская литература и медицина: Тело, предписания, социальная практика

Ильин 1967 / Ильин В. Н. Эзотеризм К. К. Случевского // Возрождение. 1967. № 183.0.76–93.

Канунова 1978 / Канунова Ф. З. О философских взглядах Жуковского // Библиотека В. А. Жуковского в Томске. Томск, 1978. Ч. 1.

Кийко 1980 / Кийко Е. И. Достоевский и Ренан // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1980. Т. 4.

Косоротов 1902 / Косоротов Д. П. О мнимой смерти. СПб., 1902.

Крестовский 1990 / Крестовский В. В. Петербургские трущобы. Л., 1990.

Кузнецов и др. 1999 / Кузнецов Л. Е., Хохлов В. В., Фадеев С. П., Шигаев В. Б. Бальзамирование и реставрация трупов. Смоленск; М., 1999.

Курганов 1793 / Курганов Н. Г. Письмовник, содержащий в себе науку российского языка со многим присовокуплением разного учебного и полезнозабавного вещесловия. 5-е изд., вновь испр. СПб., 1793– Ч. 1–2.

Лауэр 1924 / Лауэр В. В. О способах, примененных при бальзамировании тела В. И. Ленина // Кубанский научный медицинский вестник. 1924. № 4.

Лебедева/Янушкевич 2000 / Лебедева О. Б., Янушкевич A. C. Германия в зеркале русской словесной культуры XIX — начала XX века. Köln, 2000.

Лотман 1993 / Лотман Ю. М. Смерть как проблема сюжета // Literary tradition and practice in Russian culture. Amsterdam, Atlanta, 1993.

Мухин 1805 / Мухин E. Рассуждение о средствах и способах оживотворять утопших, удавленных и задохших-ся, при публичном испытании студентов Московской Славено-Греко-Латинской Академии, окончивших первый тригодичный круг медико-хирургических познаний, торжественно произнесенное июля 11 дня, 1805 года. Для пользы учащихся. М., 1805.

Неймейстер 1797 / Неймейстер Е. Е. Краткое наставление в пользу утопшим, или Способы сохранить жизнь таким, которые по видимому кажутся уже мертвыми. СПб., 1797.

Носов 1985 / Носов В. Д. «Ключ» к Гоголю: Опыт художественного чтения. London, 1985.

О произвождении 1755 / О произвождении над замерзшими людьми опытов для их оживления // Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие. 1755– Апрель.

Орфил 1824 / Орфил М. П. Средства для спасения отравленных и мнимо-умер-ших, с прибавлением приличных способов узнавать яды, подделанные вины и различать истинную смерть от кажущейся. М., 1824.

Панаев 1950 / Панаев И. И. Литературные воспоминания. Л., 1950.

Петерсен 1792 / Петерсен И. Краткое наставление как воспомоществовать тем, кто от насильственных или внезапных случаев приходят в такое положение, что кажутся мертвыми. Тобольск, 1792.

Писарев 1955 / Писарев Д. И. Сочинения. М., 1955. Т. 2.

ПМИ1894 / П.М.И. Заживо погребенные //

Пастырский собеседник. 1894. № 29.

Погоретский 1778 / Погоретский П. История и записки Амстердамского общества в пользу утопших. СПб., 1778.

Показание 1759 / Показание, как тех, которые недавно утонули, опять оживлять // Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие. 1759. Декабрь.

Поощрение к опытам 1759 / Поощрение к опытам с замерзлыми людьми, чтоб их паки привести в чувство // Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие. 1759-Ноябрь.

П-ский 1862 / П-ский. О замирании и подании помощи мнимоумершим // Руководство для сельских пастырей. 2 (3 июня 1862).

Пыпин 1916 / Пыпин А. Н. Русское масонство XVIII и первой четверти XIX века. Пг., 1916.

Русские пропилеи 1916 / Русские пропилеи / Под ред. М. Гершензона. М., 1916. Т. 4.

Сиповский 1910 / Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. СПб., 1910. Т. 1. Вып. 2.

Случевский 1898 / Случевский К. К. Сочинения. СПб., [1898]. Т. 5.

Соловьев 1902 / Соловьев Е. Очерки по истории русской литературы XIX века. СПб., 1902.

Тихомиров 1999 / Тихомиров Е. Загробная жизнь, или Последняя участь человека. М., 1999.

Толстой 2001 / Толстой Ф. П. Записки. М., 2001.

Федоров 1913 / Федоров Н. Философия общего дела. М., 1913. Т. 2.

Фрагменты Демокрита 1955 / Фрагменты Демокрита и свидетельства о его учении // Материалисты Древней Греции. М., 1955.

Фреде 2001 / Фреде В. История коллективного разочарования: дружба, нравственность и религиозность в кругу А. И. Герцена — Н. П. Огарева 1830–1840-х гг. // Новое литературное обозрение. № 49 (2001).

Фрейд 1913 / Фрейд 3. Толкование сновидений. М., 1913.

Цветаев 1897 / Цветаев Н. Поучение в день поминовения Благочестивого Государя Императора Александра Александровича III, 20 октября. (Чему поучают нас умершие?) // Руководство для сельских пастырей. Проповеди. 1897 (Октябрь).

Шор 1925 / Шор Г. В. О смерти человека: Введение в танатологию. Л., 1925.

Эмин 1763 / Эмин Ф. Непостоянная Фортуна, или Похождение Мирамонда. СПб., 1763.4.1.

Энциклопедический словарь 1896 / Энциклопедический словарь / Под ред. И. Е. Андреевского. СПб., 1896. Т. 27.

Amundsen 1974 / Amundsen D. W. Romanticizing the Ancient Medical Profession: the Characterization of the Physician in the Graeco-Roman Novel // Bulletin of the History of Medicine. Vol. 48 (1974).

Beier 1997 / Beier B. Der nicht natürliche Tod und andere rechtsmedizinische Sachverhalte in den deutschen Volksmärchen unter besonderer Berücksichtigung der Kinder— und Hausmärchen der Brüder Grimm. Berlin, 1997.

Bondeson 1997 / Bondeson J. A Cabinet of Medical Curiosites. Ithaka, 1997.

Bouchut 1883 / BouchutE. Traite des signes de la mort et des moyens de prevenir les inhumations prematurees. Paris, 1883.

Bronfen/Goodwin 1993 / Bronfen E., Goodwin S. W. Introduction // Death and Representation / Ed. by S. W. Goodwin and E. Bronfen. Baltimore; London, 1993.

Finucane 1996 / Finucane R. C. Chosts: Appearances of the Dead and Cultural Transformation. N.Y., 1996.

Helwig 1990 / Helwig F. Quellenstudien zur Angst vor dem Scheintod und dem Lebendig begraben werden im 18. und beginnenden 19. Jahrhundert. Magisterarbeit. Göttingen, 1990.

Hufeland 1986 / Hufeland C. W. Der Scheintod oder Sammlung der wichtigen That-sachen und Bemerkungen darüber, in alphabetischer Ordnung (1808) / Hrsg. von Gerhard Köpf. Bern, 1986.

Koch 1990 / Koch T. Lebendig Begraben.

Geschichte und Geschichten vom Scheintod. Leipzig, 1990.

McManners 1981 / McManners J. Death and En-lightment. Changing Attitudes to Death among Christians and Unbelievers in Eighteenth-century France. Oxford, 1981.

Milanesi 1991 / Milanesi C. Mort apparente, mort imparfaite. Paris, 1991.

Muller 1984 / Muller P. E. Goya’s «Black» Paintings. Truth and Reason in Light and Liberty. N.Y., 1984.

Muller/Koennig 1988 / Muller J. H., Koennig В. A. On the boundary of life and death: the definition of dying by medical residents // Biomedicine Examined / Ed. by M. Lock, D. R. Gordon. Dordrecht, 1988.

Müller-Dietz 1995 / Müller-Dietz H. E. Ärzte zwischen Deutschland und Rußland: Lebensbilder zur Geschichte der medizinischen Wechselbeziehungen. Stuttgart et al., 1995.

O’Malley 1964 / O’Malley C. D. Andreas Vessalius of Brussels. Berkeley, 1964.

Patak 1967 / Patak M. Die Angst vor dem Scheintod in der 2. Ндйе des 18. Jahrhundert. Zürich, 1967.

Seddon 1985 / Seddon J. H. The Petrashevtsy. A study of the Russian Revolutionaries of 1848. Manchester, 1985.

Stein 1992 / Stein M. U. Das Leichenhaus. Marburg; Lahn, 1992.

Stoessel 1983 / Stoessel I. Scheintod und Todesangst. Äusserungsformen der Angst in ihren geschichtlichen Wandlungen (17–20. Jahrhundert). Taschenbuch, 1983.

ТЫёггу 1787 / Thierry F. La vie de l’homme respectee et defendue dans ses derniers moments. Paris, 1787.

Thomson 1963 / Thomson E. T. The Role of Physicians in the Human Societies of Eighteenth Century // Bulletin of the History of Medicine. Vol. XXXVII

Tschiewskij 1968 / Tschiewskij D. K. K. Slucevskij als Dichter // Случевский K. K. Забытые стихотворения. München, 1968.

Vogl 1986 / Vogl E. Der Scheintod: eine medizingeschichtliche Studie. München, 1986.

Wagner 1982 / Wagner M. Die Bedeutung des Scheintodes aus rechtsmedizinischer Sicht. Münich, 1982.

Wann ist der Mensch tot? 1994 / Wann ist der Mensch tot? Organverpfanzug und Hirntodkriterium / Hrsg. von Jürgen Schmitten. Reinbek bei Hamburg, 1994.

Watts 1999 / Watts S. Epidemics and History. Disease, Power and Imperialism. New Haven; London, 1999.

Wilson 1995 / Wilson C. The Invisible World. Early Modern Philosophy and the Invention of the Microscope. Princeton, 1995.

Wilson 2002 / Wilson P. K. Eighteenth-Century «Monsters» and Nineteenth-Century «Freaks»: Reading the Maternally Marked Child // Literature and Medicine. Vol. 21 (2002). № 1.

Winslow 1943 / Winslow C.-E. A. The conquest of epidemic disease: a chapter in the history of ideas. Princeton, 1943.

Хольт Майер

«Здравоохранение» Кюхельбекера и русский литературный канон

0

Постановка проблемы

Литературные тексты не властны повлиять на процесс становления литературного канона, однако их стратегии самопозиционирования внутри канона поддаются реконструкции, а в некоторых случаях и деконструкции. Эти стратегии предполагают явное или скрытое использование тропов, связанных с семантическим полем здоровья и болезни, которые, в свою очередь, относятся одновременно к телу поэта и к тексту как «поэтическому телу» (corpus). Вирулентность этих процессов возрастает в связи с преображением «функции автора» (М. Фуко), совершившимся во второй половине XVIII века и описывающимся иногда как «рождение автора» или даже как появление «нового типа текста, основанного на авторстве, называемого литературой»[71]. В этом процессе участвуют A. C. Пушкин и В. К. Кюхельбекер. Анализ такого участия — задача настоящей статьи.

1

Предварительный методологический комментарий

Медицинский текст не может быть литературным произведением, а литературное произведение не может быть медицинским текстом. Медицинский дискурс становится частью литературы как «дискурса дискурсов» (Фуко), т. е. пространства, в котором устанавливаются и определяются сами дискурсивные отношения. Медицинский текст сам по себе на это не способен.

Например, информация о том, страдал ли Пушкин несварением желудка 23 августа 1826 года или 23 декабря 1829 года, какой именно орган был задет роковой пулей 27 января 1837 года, не представляет никакого интереса, пока эти факты не становятся частью какого-либо текста. Если первый из приведенных фактов мог найти отражение в стихах самого Пушкина (например, в «Пророке», 1826, или в «Брожу ли я вдоль улиц шумных», 1829), то последний — определенно не мог, поскольку Пушкин не писал стихов в те полтора дня (27 января — 29 января), которые прожил после дуэли. Отразить этот факт в своем творчестве могли лишь те авторы, которые пережили Пушкина, например тот же Кюхельбекер.

Тексты обоих типов становятся релевантными вопросам, обсуждаемым в этой статье, при условии, что описание тела поэта эксплицитно используется в них в качестве аллегорического изображения того, какой след произведения поэта оставили в сфере коллективной культурной памяти, называемой литературным каноном. Наиболее яркий пример такого использования — обращение в набоковском «Пнине» к стихотворной репрезентации собственной смерти у Пушкина («Брожу ли я вдоль улиц шумных») как способ позиционирования самого Пнина (и самого Набокова-эмигранта в его телесности) относительно русского канона XVIII и XIX столетий[72]. Во время своей лекции по русской литературе перед студентами колледжа Пнин анализирует пушкинские строки:

И где мне смерть пошлет судьбина? В бою ли, в странствии, в волнах? Или соседняя долина Мой примет охладелый прах? И хоть бесчувственному телу Равно повсюду истлевать…

Подобное обыгрывание темы здоровья, болезни и смерти «реального тела» поэта, литературная работа с языком в его каноническом самопозиционировании, спроецированные в поэзию, как раз и есть пример того феномена, который я хочу рассмотреть в этой статье.

2

Безымянный обмен (здоровье письма)

28 октября 1845 года Кюхельбекер в последний раз пишет своей собственной рукой. Туберкулез, которым он заболел годом раньше, пересекая Байкал, а также стремительно развивающая слепота вынуждают 48-летнего сибирского ссыльного на протяжении последних 10 месяцев его жизни (он умер в Тобольске в августе 1846 года) диктовать свои произведения[73].

В одном из своих последних стихотворений Кюхельбекер облекает в стихи «участь русского поэта». Поэтизируя авторскую судьбу, Кюхельбекер в этом стихотворении рисует кончину трех литераторов. Первый слепнет, заболевает и замерзает в ссылке. Двое других погибают от руки убийц[74].

…Их бросают в черную тюрьму, Морят морозом безнадежной ссылки… Или болезнь наводит ночь и мглу На очи прозорливцев вдохновенных; Или рука любовников презренных Шлет пулю их священному челу; Или же бунт поднимет чернь глухую, И чернь того на части разорвет, Чей блещущий перунами полет Сияньем облил бы страну родную.

Пуля во лбу и «разорванные» тела — на самом очевидном уровне значений — являются синекдохическим обозначением всех тех политических мер, которые были приняты против самих поэтов и их творчества. Зная, что речь идет о смертях A. C. Пушкина (1837) и A. C. Грибоедова (1829), нетрудно увидеть в этих строчках и автобиографический подтекст — предчувствие Кюхельбекером собственной неминуемой гибели. Впрочем, помимо подобного поверхностного толкования в стихах можно усмотреть и другой, более глубокий смысл: читая приведенные выше строки, мы отчетливо видим стремление поэта выстроить канон русской поэзии, указав на ее высшие точки. Причем решающим фактором здесь оказывается факт физического насилия над телом поэта. Это насилие, в свою очередь, противопоставляется сиянию, которое могли бы излучать тело поэта и корпус его текстов, если бы поэт не был разорван на части. Этот свет, заливающий родную страну, олицетворяет национальное поэтическое наследие. Темнота, наступающая вследствие покушения на поэта, возвращает читателя к той «ночи», в которой ныне существует первый поэт (сам Кюхельбекер).

Описанное в категориях света и тьмы тело поэта обретает дополнительные значения: оно состоит в тесной взаимосвязи с поэтическим наследием, которое основано на чем-то далеко превосходящем причинную метонимию, содержащуюся в классическом тропе «читая Пушкина». Сущность, возносящаяся на небеса и озаряющая «родную землю» светом блистающих молний, — это не сам поэт, это сияющий свод его поэтических текстов, восходящий на вершину литературного канона. Образ нереализованного потенциала поэта, который «сияньем облил бы страну родную», текстуально соотнесен с тем, кого «чернь на части разорвет», т. е. с Грибоедовым, русским поэтом и дипломатом, убитым и растерзанным толпой в Тегеране. Очевидно, однако, что заключительные строки стихотворения(возможно, неоконченного) относятся ко всем тем, кому было суждено разделить мрачную «участь русских поэтов».

«Родная страна», которая после 1837 года уже не может быть «облита сиянием», — это та самая страна, которую Кюхельбекер вскоре физически не сможет видеть, населенная людьми, чьи сердца должны были быть «зажжены» пушкинским «пророком».

Перстами легкими как сон, Моих зениц коснулся он: Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы… И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей.

Двадцатью годами ранее были опубликованы четвертая и пятая главы «Евгения Онегина». В четвертой главе рассказывается предыстория дуэли главного героя романа в стихах и поэта Ленского, на которой Онегин убивает своего друга. Как представляется, речь в данном случае идет не столько о дуэли между людьми, сколько о поединке поэтических концепций: репрезентируемый Ленским подход к поэтическому творчеству обречен на забвение еще до того, как состоялся этот роковой поединок. Некоторые исследователи, в частности Тынянов, находят в образе Ленского ярко выраженное сходство с Кюхельбекером.

В конце четвертой главы «Евгения Онегина», в которой описываются эстетические и жанровые принципы поэзии Ленского, определяется соотношение между одой и элегией. Рассматриваемый пассаж начинается с ссылки на мнение безымянного «строгого критика», который однозначно утверждает превосходство оды над элегией. В предшествующих строках Ленский охарактеризован как автор элегий, посвященных его возлюбленной Ольге (ставшей позднее причиной дуэли в пятой и шестой главах).

Безымянный судья появляется перед зрителем, точнее, слушателем («Но тише! Слышишь?») в следующих строках:

Но тише! Слышишь? Критик строгой Повелевает сбросить нам Элегии венок убогой И нашей братье рифмачам Кричит: «да перестаньте плакать, И все одно и то же квакать, Жалеть о прежнем, о былом: Довольно, пойте о другом!» — «Ты прав, и верно нам укажешь Трубу, личину и кинжал, И мыслей мертвый капитал Отвсюду воскресить прикажешь: Не так ли, друг?» — «Ничуть. Куда! Пишите оды, господа, Как их писали в мощны годы, Как было встарь заведено…» — «Одни торжественные оды! И, полно, друг; не все ль равно?..»

Не подлежит никакому сомнению, что данные строки относятся именно к Кюхельбекеру, написавшему в 1823 году критическое эссе, в котором он превозносил оду. Пушкин не мог упомянуть имени Кюхельбекера, обвиненного в предательстве за участие в восстании 1825 года.

Значение этих строк состоит в следующем: рассказчик приводит аргументы «строгого критика» против элегии с надеждой, что тот выскажется в пользу релятивизации жанровых различий, обращающих мысли в «мертвый капитал». Затем приводится другие аргументы в пользу оды и высказывается сожаление, что дискуссия о жанрах все еще ведется подобным образом. И подводит итог: «И, полно, друг; не все ль равно?».

«Повелевает сбросить нам / Элегии венок убогой» — элегия убога, и именно поэтому строгий критик повелевает сбросить ее лавровый венок, т. е. исключить этот жанр из литературного канона. Кто сбрасывает венок со своей головы? Чья голова, чье тело фигурируют в этом фрагменте? Очевидно, что речь ведется от лица поэтов («мы»), отвергающих «канонический» венок. Мое предположение, однако, состоит в том, что в центре драматической борьбы за канон вновь оказывается корпус канонических текстов. Поэтический текст говорит о своей собственной жанровой ориентации и ищет нового носителя «канонического» венка. Для нас важно то, что приведенные выше строки определяют регулирующую канон структуру и функцию критика, пытающегося эту структуру контролировать. Стремление к контролю выражается через эпитет «убогой», который в соответствии с вышедшими из употребления правилами орфографии может относиться как к элегии, так и к венку (в современном языке эта форма должна быть отнесена только к элегии). Возможность двойного толкования еще не была отмечена ни одним пушкинистом. Два возможных приложения определения «убогой» — к элегии и к венку — могут быть приписаны двум различным голосам: соответственно критику и рассказчику, который в таком случае критиковал бы канонический венок и систему его присуждения. Это особенно важно, если допустить, что в речи рассказчика звучит не голос автора, а голос самой поэзии.

Особое значение в данном контексте приобретает тема «убогости», т. е. слабости или болезненности стратегий литературного текста. Понятие «силы» текста (главный критерий каноничности с точки зрения Блума) обрастает многообразными смысловыми коннотациями. Главным тем не менее остается определение литературным произведением условий его собственного существования, при которых становится возможным завоевание «лаврового венка» канона. Перед нами случай ярко выраженной канонической souci de soi («заботы о себе» — термин М. Фуко).

«И мыслей мертвый капитал / Отвеюду воскресить прикажешь: / Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! / „Пишите оды, господа, // Как их писали в мощны годы…“» Как кажется, наиболее значимо здесь «воскрешение капитала мертвых мыслей» и соответствующие биолого-медицинские импликации, не в последнюю очередь связанные с теми стратегиями высказывания, которые я рассматривал выше.

Анжамбман внутри строфы является поэтическим протестом против заключения самой поэзии в рамки определенных правил, он интересен также с точки зрения поэтического голоса: располагаясь в середине речи строгого критика, он с легкостью может быть интерпретирован как бунт самих стихотворных строк против воспевания оды или против любой жанровой «заботы о здоровье» в целом.

Описание в стихах Кюхельбекера расстрелянного и разорванного тела как эмблемы судьбы русских поэтов, а также выведенный Пушкиным образ «драконовского критика» и его отношение к «смерти» и «воскрешению» мыслей могут быть прочитаны в терминах телесной заботы литературы о себе. Тело и его здоровье составляют предмет заботы, которая обращает литературный канон в аллегорию, проецируя в нее и саму себя.

Задача данного текста, краткое теоретическое и историческое введение к которому я предложил выше читателю, состоит в следующем: определить место Кюхельбекера в русском литературном каноне, выявить средства, с помощью которых Кюхельбекер пытается позиционировать себя относительно этого канона. Этот вопрос будет рассмотрен на фоне находящихся на вершине канона сочинений Пушкина. Я также постараюсь осветить ту литературную ситуацию, в которой Кюхельбекер оказывается «канонически больным и слабым», а Пушкин «канонически здоровым и сильным». Иными словами, за счет какой силы звучание пушкинского слова достигает неизмеримо большего числа слушателей, нежели поэзия Кюхельбекера. Кто слышит это звучание? И чье «слышание/слушание» наделяет тексты Пушкина силой? Какие следы стремления к каноническому здоровью мы можем обнаружить в самих текстах, какие приемы используют эти тексты, заботясь о собственном каноническом здоровье?

Я буду опираться на идеи, развитые М. Фуко в его «Истории сексуальности» (в первую очередь в книге «Забота о себе» («Souci de soi») [Foucault 1984]; [Фуко 1998]), а также Э. Канторовичем в книге «Два тела короля» [Kantorowicz 1957], использовать для объединения двух подходов «Западный канон» X. Блума [Bloom 1994]. Основываясь на этих трех классических работах, каждая из которых оказала несомненное влияние на саму историографию, я хотел бы исследовать медицинские аспекты тропов телесности, используемых в этих работах, чтобы затем поставить вопрос о том, могут ли эти тропы быть приложимы к литературному канону. Следующим моим шагом будет рассмотрение канонической позиции Пушкина и Кюхельбекера, тексты которых представляются мне релевантными поставленным вопросам.