Мадам Брийон{1}, в Пасси
Вы, возможно, помните, мой дорогой друг, что недавно, когда мы провели счастливый день в замечательном саду в милой компании в Мулен Жоли, я задержался немного в одной из аллей и на некоторое время оставил общество. Нам показывали бесчисленное множество мертвых мушек, называемых однодневками, чье потомство, как нам сказали, появляется и умирает в течение одного дня. Я видел, что много живых сидело на листе, и мне показалось, что они увлечены разговором. Вы знаете, я понимаю язык всех низших животных. Мое большое старание выучить их язык служит лучшим извинением тому, что я так мало преуспеваю в Вашем очаровательном языке. Я с любопытством слушал беседу этих маленьких существ; но когда они с присущей им живостью говорили трое или четверо сразу, то я едва мог понимать их разговор. Однако я понял из отдельных фраз, которые я слышал время от времени, что они (одно было cousin, а другое moscheto{2}) горячо обсуждали достоинства двух иностранных музыкантов. В этом споре они тратили свое время, по-видимому настолько безразличные к краткости своей жизни, будто они были уверены, что проживут целый месяц. Счастливый народ, подумал я; у вас, несомненно, мудрое, справедливое и доброе правительство, если у вас нет никакого повода жаловаться миру и никакого предмета спора, кроме совершенств и недостатков иностранной музыки. Я повернулся к одной старой седой однодневке, которая одиноко сидела на другом листе и говорила сама с собой. Заинтересовавшись ее монологом, я записал его в надежде заинтересовать ту, у которой я в долгу за самое приятное из всех развлечений, за ее прелестное общество и восхитительную гармонию.
«По мнению ученых-философов нашей расы, — сказала она, — которые жили и творили задолго до меня, этот громадный мир Мулен Жоли не может сам существовать более восемнадцати часов. Я думаю, что это утверждение имеет достаточное основание, потому что видимое движение светила, которое дает жизнь всей природе и которое явно клонится теперь к океану на краю нашей земли, должно скоро закончиться; светило погаснет в водах, которые окружают нас, и оставит нашу землю в холоде и темноте, и за этим непременно последуют всеобщая смерть и разрушение. Я прожила семь часов — долгое время, не меньше чем четыреста двадцать минут. Немногие из нас живут так долго! Я видела, как рождались, жили и умирали поколения. Мои теперешние друзья — дети и внуки друзей моей юности, которых теперь, увы, больше нет! И скоро я должна за ними последовать; ведь по естественному ходу вещей я не могу рассчитывать прожить лишние семь или восемь минут, хотя я здорова. К чему теперь все мои труды по собиранию капелек меда на этом листе, на котором я уже не могу жить! К чему политическая борьба, в которой я участвовала для блага своих соотечественников на этом кустарнике? Или мои философские занятия на благо нашей расы в целом? Что могут сделать законы в политике без морали? Через несколько минут наша нынешняя раса однодневок погибнет, как и на других, более старых кустах, и поэтому она столь же несчастна! Как мал наш прогресс в философии! Увы! Искусство долго, а жизнь коротка! Мои друзья утешают меня тем, что, как они говорят, я оставлю имя после себя; и они говорят мне, что я прожила достаточно долго для природы и для славы. Но что значит слава для однодневки, которая больше не существует? И что случится со всей историей в восемнадцатом часу, когда весь мир, даже весь Мулен Жоли, погибнет и будет погребен в руинах?»
После всех моих увлекательных занятии у меня теперь нет других удовольствий, кроме размышления над долгой жизнью, проведенной с мыслью о добре, умного разговора с несколькими добрыми госпожами-однодневками и любезной улыбки и голоса всегда очаровательной Брийон.
Б. Франклин.
Свисток
МАДАМ БРИЙОНПасси, 10 ноября 1779 г.
Я получил два письма моего дорогого друга от среды и субботы. Сегодня опять среда. Сегодня я не заслужил письма, потому что не ответил на предыдущее. Но хотя я ленив и не люблю писать, опасение, что я никогда больше не увижу Ваших милых писем, если не отвечу сам, заставляет меня взяться за перо; и когда г-н Б. любезно сообщил мне, что завтра он намеревается навестить Вас, я, вместо того чтобы провести эту среду, как и предыдущие, в Вашем очаровательном обществе, решил провести ее, думая о Вас, написать Вам письмо и перечесть слова и снова Ваши письма.
Я очарован Вашим описанием рая и тем, как Вы предполагаете там жить; и я весьма одобряю Ваше заключение, что тем временем мы должны брать все хорошее, что можем, от этого мира. По моему мнению, мы могли бы взять от него больше хорошего, чем мы берем, и меньше страдать от зла, если бы заботились о том, чтобы не платить слишком много за свистки. Потому что большинство несчастных людей, которых мы встречаем, стали, мне кажется, несчастными из-за пренебрежения этим предостережением.
Вы спрашиваете, что я имею в виду? Вы любите рассказы, поэтому Вы простите меня, если я расскажу один из них о себе.
Когда мне было семь лет, как-то в праздник мои друзья подарили мне полную горсть медяков. Я сразу отправился в магазин игрушек и, будучи очарован звуком свистка, который я видел по дороге в руках одного мальчика, охотно отдал все свои деньги за свисток. Затем я пришел домой и начал свистеть на весь дом, раздражая родных, но страшно довольный своим свистком. Мои братья, сестры, кузины, узнав о моей покупке, сказали мне, что я заплатил за него в четыре раза больше, чем он стоит, и объяснили мне, какие хорошие вещи я мог бы купить на остальные деньги, и так долго смеялись надо мной, над моей глупостью, что я плакал от досады; и это переживание доставило мне огорчения больше, чем свисток — удовольствия.
Это, однако, потом пригодилось мне, потому что запечатлелось в моей памяти; так что часто, когда у меня есть искушение купить какую-нибудь ненужную вещь, я себе говорю: не давай слишком много за свисток, и я таким образом сберегаю свои деньги.
Когда я вырос, вступил в большой мир и стал наблюдать за действиями людей, то я встретил многих, очень многих людей, которые давали слишком много за свисток.
Когда я видел человека, слишком честолюбивого, жертвующего своим временем для посещения утренних приемов при дворе, своим отдыхом, своей свободой, своей добродетелью и, возможно, своими друзьями, чтобы добиться этого, я говорил себе: этот человек дает слишком много за свой свисток.
Когда я видел человека, который слишком любит славу, постоянно занят в политической суете, пренебрегая своими собственными делами и этим губя их, я говорил: действительно он платит слишком много за свой свисток.
Когда я видел скрягу, который отказывается от всяких удобств, от удовольствия делать добро другим, от всякого уважения со стороны своих сограждан и от радостей чистой дружбы, и все это для того, чтобы копить деньги, я говорил: несчастный, ты слишком много платишь за свой свисток.
Когда я встречал сластолюбца, который приносил в жертву ум, состояние только ради чувственных наслаждений и подрывал этим свое здоровье, я говорил: ты заблуждаешься, ты получаешь не удовольствие, а боль; ты даешь слишком много за свой свисток.
Если я вижу человека, который следит за своей наружностью, любит красивые наряды, красивые дома, красивую обстановку, красивые экипажи, а все это ему не по средствам, он влезает в долги и кончает жизнь в тюрьме, то, увы, я говорю: он заплатил дорого, очень дорого за свой свисток.
Когда я вижу, что милая, красивая девушка выходит замуж за отвратительного негодяя, я говорю себе: как жаль, что ей пришлось заплатить так много за свой свисток!
Короче говоря, я считаю, что большая часть человеческих несчастий проистекает оттого, что люди неверно оценивают вещи и платят слишком много за свои свистки.
Все же следует быть милосердным к этим несчастным, если подумать, что, несмотря на мудрость, которой я горжусь, в мире для меня есть такие соблазнительные вещи, как, например, яблоки короля Джона, которых, к счастью, нельзя купить, потому что, если бы они продавались с молотка, я мог бы очень легко разориться на этой покупке и обнаружить, что я еще раз слишком много дал за свисток.
До свидания, мой дорогой друг, верьте, я искренне Ваш, с неизменной любовью
Б. Франклин.
Нравственность игры в шахматы
Игра в шахматы — наиболее древняя и наиболее известная игра среди людей; она возникла в незапамятные времена и в течение бесчисленных веков была развлечением всех цивилизованных наций Азии: персов, индийцев и китайцев. В Европе она появилась свыше тысячи лет тому назад; испанцы распространили ее по своей части Америки, и недавно она начала появляться в Соединенных Штатах [Америки]. Она сама настолько захватывает, что не нужно никакого расчета на выигрыш, чтобы увлечься ею, поэтому в нее редко играют на деньги. Те, кто имеет время для этого развлечения, не знают другой более невинной игры. Следующий отрывок, написанный с целью устранить (среди немногих молодых друзей) кое-какие нарушения правил игры, покажет в то же время, что эта игра по своему действию на мозг не только безвредна, но и полезна как для побежденного, так и для победителя.
Игра в шахматы не просто праздное развлечение. Некоторые очень ценные качества ума, необходимые в человеческой жизни, требуются в этой игре и укрепляются настолько, что становятся привычкой, полезной во многих случаях жизни. Жизнь своего рода игра в шахматы, в которой мы часто имеем возможность выиграть и бороться с соперниками и противниками, в которой есть много хороших и дурных событий, представляющих собой в какой-то степени результат благоразумия или отсутствия такового. Играя в шахматы, таким образом, вы можете научиться:
I. Предвидению, умению немного заглядывать в будущее и взвешивать последствия, которые может иметь то или иное действие; над этим постоянно размышляет шахматист: «Если я продвину эту фигуру, каково будет преимущество моего нового положения? Какую пользу из этого извлечет мой противник, чтобы досадить мне? Какие другие ходы я могу сделать, чтобы укрепить свое положение и защититься от его нападений?»
II. Осмотрительности, умению изучать шахматную доску, или поле действия; взаимоотношения различных фигур и положений; опасность, которой подвергается каждая фигура в отдельности; возможность поддержки одной фигуры другой; вероятность, что противник сделает тот или иной ход и нападет на эту или другую фигуру; средства, какие могут быть использованы, чтобы избежать его удара или обратить последствия удара против него же.
III. Осторожности, умению делать свои ходы не слишком поспешно. Это правило лучше всего подтверждается строгим выполнением законов игры, как, например: «Если вы дотронулись до фигуры, вы должны ходить ею; если вы ее куда-то поставили, то она должна там стоять»; и очень хорошо, что эти правила должны выполняться, тем самым игра становится отражением жизни и особенно войны, в которой, если вы неосторожно поставите себя в плохое или опасное положение, вы не сможете добиться, чтобы противник дал вам возможность отвести войска в более безопасное место; вы должны тогда примириться со всеми последствиями вашего опрометчивого поведения.
И наконец, играя в шахматы, мы приобретаем привычку не падать духом при данном состоянии наших дел, надеяться на благоприятное изменение и упорно продолжать поиски новых возможностей. Игра так полна событиями, и они так разнообразны, настолько подчинены неожиданным превратностям, что вырабатывается умение находить средства, чтобы преодолеть непреодолимые, казалось бы, затруднения, и каждый стремится продолжить игру до самого конца в надежде выиграть благодаря своему умению или по крайней мере добиться пата по небрежности противника. Каждый согласится, что в игре в шахматы мы видим пример того, как небольшой успех может породить самонадеянность, а вытекающее из нее невнимание может повести к потерям; это научит нас не очень унывать при успехе противника и не терять надежды выиграть при каждом отпоре, который можно получить в погоне за удачей.
Чтобы чаще прибегать к этому полезному развлечению в противовес другим, не имеющим такого преимущества, нужно принимать в соображение любое обстоятельство, которое может увеличить удовольствие от игры; любого некрасивого или непристойного действия или слова или чего-то такого, что может быть неприятным, нужно избегать как противоречащего намерению обоих игроков приятно провести время.
Поэтому, во-первых, если решено играть согласно строгим правилам, то обе стороны должны точно выполнять эти правила; нельзя допускать, чтобы одна сторона выполняла правила, а другая уклонялась от них, так будет несправедливо.
Во-вторых, если решено играть, не соблюдая строгих правил игры, и один из играющих требует снисхождения, то он должен быть готов предоставить то же самое другому игроку.
В-третьих, не следует делать неправильных ходов, чтобы выйти из затруднительного положения или чтобы получить преимущество. Нет никакого удовольствия играть с человеком, которого однажды уличили в таком некрасивом поступке.
В-четвертых, если ваш противник долго думает, вы не должны торопить его или выражать нетерпение, когда он медлит. Вы не должны ни петь, ни свистеть, ни смотреть на часы, не должны брать и читать книгу, стучать ногами по полу или пальцами по столу или чем-то еще отвлекать его внимание. Дело в том, что все эти вещи очень неприятны, и они показывают не ваше искусство в игре, а скорее вашу хитрость и вашу грубость.
В-пятых, вы не должны пытаться развлекать или обманывать вашего противника, притворяясь, что сделали плохой ход, и говорить, что теперь вы проиграли, дабы он стал самоуверенным, небрежным и невнимательным к вашей игре; все это мошенничество и обман, а не искусство играть.
В-шестых, если вы победили, то не должны употреблять какие-либо хвастливые или обидные выражения или выказывать слишком большое удовольствие; вы должны попытаться утешить своего противника, сделать так, чтобы он не очень расстраивался, вежливо и правдиво убеждая его: «Вы понимаете игру лучше, чем я, но Вы несколько невнимательны», или: «Вы играете слишком быстро», или: «У Вас была хорошая игра, но что-то отвлекло Ваши мысли, и ход игры повернулся в мою пользу».
В-седьмых, если вы наблюдаете, как играют другие, сохраняйте полное молчание. Когда вы даете советы, вы наносите обиду обеим сторонам: и тому, против кого вы советуете, так как это может привести к его поражению, и тому, кому вы советуете, так как если совет и хорош и он ему последует, то игрок не получает того удовлетворения, какое бы он имел, если бы сам додумался до этого хода. Даже после одного хода или нескольких ходов вы не должны снова передвигать фигуры и показывать, как можно было бы лучше пойти, потому что это неприятно и может породить споры и сомнения относительно правильного расположения фигур. Всякие разговоры с игроками отвлекают и рассеивают их внимание и поэтому неприятны. Также нельзя делать ни малейших намеков любой стороне какими-либо звуками или движениями. Если вы так поступаете, то вы недостойны быть зрителем. Если вы хотите высказать или показать свое суждение, то делайте это, когда играете сами и когда у вас есть возможность критиковать, не вмешиваясь в чужие дела и не подавая советов игрокам.
И наконец, если игра не ведется строго по вышеуказанным правилам, то сдерживайте свое желание победить противника и будьте довольны победой над собой. Не хватайтесь сразу за преимущество, которое вы можете получить благодаря неумению или невниманию противника, а вежливо заметьте ему: «Таким-то ходом Вы ставите или оставляете фигуру в опасности и незащищенной», или: «Таким-то ходом Вы поставите короля в опасное положение» и т. д. При такой щедрой вежливости (столь противоречащей вышеуказанным неблаговидным поступкам) вы, конечно, можете проиграть своему противнику, но вы завоюете то, что гораздо важнее, — его почтение, его уважение, его любовь вместе с молчаливым одобрением и доброжелательством беспристрастных зрителей.
О переработке Библии
Издателю —
Сэр! Прошло сто семьдесят лет со времени создания канонического английского текста Библии{1}. За это время в языке произошло много изменений, стиль перевода устарел и стал менее привлекательным для читателя. Может быть, это одна из причин, почему внимание к этой превосходной книге так ослабло за последнее время. Я пришел к мысли, что было бы полезно переработать текст таким образом, чтобы, полностью сохранив содержание, сделать более созвучными нашему времени манеру повествования и стиль речи. Я не льщу себя надеждой, что смогу своими силами выполнить подобный труд. Это дело ученых мужей. Я же осмелюсь представить Вашему вниманию несколько стихов из первой главы книги Иова, которые могут послужить образцом того нового текста, который я предлагаю.
ЧАСТЬ ПЕРЕРАБОТАННОЙ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ [КНИГИ] ИОВА | Старый текст{2} | Новый текст |
| Стих 6. И был день, когда пришли сыны божий предстать пред господа; между ними пришел и сатана. | Стих 6. Это был день levée[69] и вся небесная аристократия явилась ко двору. Сатана пришел тоже, так как был одним из министров. |
| 7. И сказал господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана господу и сказал: я ходил по земле и обошел ее. | 7. Бог сказал сатане: Вы отсутствовали некоторое время, где Вы были? Сатана отвечал: я был в своих имениях и навестил нескольких друзей. |
| 8. И сказал господь сатане: обратил ли ты внимание твое на раба моего Иова? Ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла. | 8. Бог спросил: скажите, какого Вы мнения о лорде Иове? Это мой лучший друг и честнейший человек. Он полон уважения ко мне и никогда не сделает ничего, что было бы для меня неприятно. |
| 9. Отвечал сатана господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов? | 9. Сатана отвечал: неужели Ваше величество полагает, что поступки лорда Иова объясняются его личной привязанностью к Вам? |
| 10. Не ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? Дело рук его ты благословил, и стада его распространяются по земле; | 10. Не Вы ли оказывали ему покровительство и осыпали его милостями, пока он не стал владельцем огромного состояния? |
| 11. Но простри руку твою и коснись всего, что у него, — благословит ли он тебя? | 11. Лишите его Вашего благословения, отставьте его от занимаемых должностей, наложите руку на его доходы, и Вы очень скоро увидите его в рядах оппозиции. |
Диалог между Франклином и Подагрой
Полночь. 22 октября 1780 г.
Франклин. Ой-ой! Что я сделал, чтобы заслужить такие ужасные страдания?
Подагра. Очень многое, ты ел и пил слишком обильно и слишком много разрешал лениться своим ногам.
Франклин. Кто это обвиняет меня?
Подагра. Это я, только я, Подагра.
Франклин. Что! Мой враг?
Подагра. Нет, не твой враг!
Франклин. А я говорю — мой враг, потому что ты не только досмерти замучила меня, но и лишила меня доброго имени: ты упрекаешь меня в том, что я обжора и пьяница; и теперь все, кто знает меня, не поверят, что я ни то, ни другое.
Подагра. Люди могут думать, что им нравится. Это иногда очень интересно для них самих или для их друзей. Но я очень хорошо знаю, что количество еды и питья, достаточное для человека, который совершает умеренный моцион, будет слишком большим для человека, который совсем не делает этого.
Франклин. Я совершал, ой-ой, моцион, ой, столько, сколько я мог, мадам Подагра. Ты знаешь мой сидячий образ жизни, и поэтому, мне кажется, мадам Подагра, ты могла бы немного пожалеть меня, потому что это не целиком моя вина.
Подагра. Ничуть не бывало. Твоя риторика, твоя вежливость ни к чему, и твои извинения тебе не помогут. Если тебе приходится вести сидячий образ жизни, то по крайней мере твои развлечения и твой отдых должны быть деятельными. Ты должен гулять или ездить верхом на лошади или, если погода мешает этому, играть в биллиард. Давай посмотрим на твой образ жизни. По утрам, когда у тебя есть время погулять на воздухе, что ты делаешь? Вместо того чтобы нагулять себе аппетит перед завтраком полезным моционом, ты развлекаешься книгами, брошюрами, газетами, которые вообще не стоят того, чтобы их читать. Затем ты съедаешь слишком большой завтрак: четыре чашки чая со сливками, один или два куска хлеба с маслом и с копченым мясом. Все это, я думаю, не так легко переварить. Немедленно после этого ты садишься за свой стол писать или разговариваешь с людьми, которые обращаются к тебе по делу. Так время протекает до часу дня без единого телесного упражнения. Но я могла бы простить тебе сидячий образ жизни. Однако что ты делаешь после обеда? Умный человек пошел бы погулять по саду со своими друзьями, с которыми он обедал, а ты садишься за шахматы и занимаешься этим два или три часа! Это твой обычный отдых, который менее всего подходит человеку, ведущему сидячий образ жизни, потому что, вместо того чтобы ускорить движение жидкостей, неподвижное состояние замедляет кровообращение и затрудняет внутреннюю секрецию. Погруженный в раздумья над этой несчастной игрой, ты разрушаешь свое здоровье. Что можно ожидать от такого образа жизни, кроме вялого настроения человека, готового пасть жертвой всякого рода опасных болезней, если я, Подагра, время от времени не принесу вам облегчения тем, что взбудоражу жидкости в вашем организме, очищу и разгоню их? Если бы это было в каком-нибудь закоулке или на узкой улице в Париже, где ты не можешь прогуляться и поэтому после обеда играешь в шахматы, это было бы извинительно, но та же самая склонность одолевает тебя, когда ты живешь в Пасси, Отейле, Монмартре или Сануа, в местах, где столько чудесных садов, аллей, чистого воздуха, прекрасных женщин и столько приятных и поучительных разговоров, и всем этим ты можешь наслаждаться, если будешь часто посещать аллеи. И все это отвергается из-за противной игры в шахматы. Фу, господин Франклин! За поучениями я совсем забыла свои полезные обязанности, так вот — получай приступ боли и еще один.
Франклин. Ой, ой-ой, о-о-о-й. Сколько угодно наставлений, мадам Подагра, и сколько угодно упреков, только умоляю, мадам, прекрати свои наказания!
Подагра. Нет, сэр, нет, я не уменьшу того, что послужит только для твоего блага, поэтому...
Франклин. Ой, ах! Неверно, что я не делаю никаких телесных упражнений, если я их очень часто делаю — еду обедать и возвращаюсь в карете.
Подагра. Из всех возможных упражнений это наиболее легкое и незначительное, если ты ссылаешься на движение кареты, подвешенной на пружинах. Исходя из количества тепла, получаемого в результате разного рода движения, мы можем дать оценку каждому упражнению. Так, для примера, если ты зимой отправишься пешком и у тебя холодные ноги, то через час ты почувствуешь приятную теплоту во всем теле; если ехать верхом на лошади, то почти такой же результат будет достигнут после четырехчасовой езды рысью; но если ты будешь тащиться в карете (то, о чем ты говоришь), то можешь путешествовать целый день и с радостью войдешь в самый захудалый постоялый двор, чтобы погреть ноги у огня. Не смей больше думать, что получасовая езда в карете достойно называться моционом. Провидение только немногим назначило езду в каретах, тогда как всем дало пару ног, которые несравненно более удобные и полезные механизмы. В таком случае будь благодарен и пользуйся надлежащим образом своими ногами. Знаешь ли ты, как они способствуют кровообращению при каждом движении с места на место; понаблюдай, когда ты идешь пешком, как весь твой вес попеременно переходит с одной ноги на другую; это создает большое давление на сосуды ног и перегоняет кровь. Когда вес тела переходит на другую ногу, то сосуды в первой ноге расслабляются и могут снова пополняться, а когда вес тела переходит на эту ногу, то отталкивание крови возобновляется. Так ускоряется кровообращение. Тепло, получаемое в каждое данное время, зависит от степени этого ускорения; жидкости в теле встряхиваются, соки разжижаются, секреции облегчаются, и все идет хорошо; щеки румяные, и здоровье укрепляется. Посмотри на своего прекрасного друга из Отейля{1}; женщина, которая получила от щедрой природы больше действительно полезной науки, чем полдюжины таких притязателей на философию, которую ты можешь извлечь из всех своих книг. Если она удостаивает тебя визитом, то всегда пешком. Она ходит весь день и оставляет праздность и сопутствующие ей болезни для своих лошадей. Этим она сохраняет и свое здоровье, и свое очарование. Но когда ты отправляешься в Отейль, ты обязательно едешь в карете, хотя от Пасси до Отейля не дальше, чем от Отейля до Пасси.
Франклин. Твои рассуждения становятся скучными.
Подагра. Согласна. Я буду молчать и продолжать свое дело. На, получай вот это и это.
Франклин. Ой! Ой-ой! Говори! Умоляю тебя!
Подагра. Нет, нет. У меня порядочно приступов боли для тебя на сегодня вечером, и ты можешь быть уверен, что завтра будут еще.
Франклин. Что, с таким жаром! Я с ума сойду. Ой, ах! Не может ли кто-нибудь перенести это вместо меня?
Подагра. Спроси об этом у своих лошадей; они служили тебе верой и правдой.
Франклин. Как ты можешь так жестоко смеяться над моими мучениями?
Подагра. Смеяться! Я совершенно серьезна. Здесь у меня есть точный перечень проступков против твоего собственного здоровья, и я могу оправдать каждый вызванный у тебя приступ.
Франклин. Ну тогда прочитай.
Подагра. Перечень очень длинный и пространный, но я коротко упомяну некоторые подробности.
Франклин. Ну давай, я весь внимание.
Подагра. Ты помнишь, сколько раз ты сам давал себе обещание гулять на следующее утро в Булонском лесу, или в саду Мюэтт, или в своем собственном саду и не выполнял своего обещания, ссылаясь на то, что один раз было очень холодно, другой раз очень жарко, очень ветрено, очень сыро и все что угодно, тогда как на самом деле это было не что иное, как твоя непреодолимая лень?
Франклин. Сознаюсь, что это как-то было, возможно раз десять в год.
Подагра. Твое признание далеко от истины, и скорее это было сто девяносто девять раз.
Франклин. Неужели?
Подагра. Именно так; ты можешь положиться на правильность моего утверждения. Ты знаешь, какие прекрасные аллеи в садах г-на Брийона; ты знаешь замечательную лестницу в сто ступеней, которая ведет от террасы к лужайке внизу. Ты посещал эту милую семью два раза в неделю после обеда; и это твои слова, что «пройти одну милю вверх и вниз по лестнице — это то же самое, что пройти десять миль по ровной местности». И какая возможность здесь была для тебя совершать эти прогулки? Как часто ты пользовался этим случаем?
Франклин. Я не могу сразу ответить на этот вопрос.
Подагра. Тогда я это сделаю за тебя. Ни разу.
Франклин. Ни разу?
Подагра. Именно так; летом ты приходил туда в шесть часов. Там была очаровательная женщина, окруженная своими детьми и друзьями, готовая гулять с тобой и развлекать тебя приятным разговором; и какой же был твой выбор? Ты сидел на террасе, наслаждаясь прекрасным видом, любуясь красотой сада, не желая сделать ни одного шага, чтобы спуститься и погулять по аллеям. Напротив того, ты просишь принести тебе чай и шахматы и — о, ужас! — ты просиживаешь до девяти часов, и это еще кроме двух часов игры после обеда, и потом, вместо того чтобы пойти домой пешком, что тебя немного встряхнуло бы, ты садишься в карету. Какая глупость думать, что эту беззаботность можно совместить со здоровьем без моего вмешательства.
Франклин. Теперь я понимаю справедливость слов Бедного Ричарда, что «наши долги и наши грехи всегда более значительны, чем мы думаем».
Подагра. Так оно и есть. Вы, философы, мудрецы в своих сентенциях и глупцы в своем поведении.
Франклин. Ты считаешь преступлением то, что я возвращаюсь в карете от г-на Брийона?
Подагра. Конечно, потому что, просидев целый день, ты не можешь жаловаться на усталость и поэтому не должен искать отдыха в карете.
Франклин. Что же тогда ты предлагаешь мне сделать с моей каретой?
Подагра. Сожжем ее, если хочешь; по крайней мере таким образом ты хоть раз согреешься благодаря ей; или, если тебе не нравится это предложение, могу предложить другое: посмотри на бедных крестьян, которые работают на виноградниках и на землях около деревень Пасси, Отейль, Шайо и др.; каждый день ты можешь увидеть среди этих достойных людей четырех или пятерых стариков и старух, согбенных, а может быть, и искалеченных годами и слишком долгим и тяжелым трудом. После очень утомительного дня эти люди должны тащиться одну или две мили до своих закоптелых лачуг. Прикажи, чтобы твой кучер посадил их. Это будет очень хорошо для твоей души и в то же время, если ты после визита к Брийонам вернешься пешком, это будет хорошо для твоего тела.
Франклин. Какая ты надоедливая!
Подагра. Ну, ведь это моя обязанность, ты не должен забывать — я твой врач. Получай.
Франклин. Ой-ой! Какой врач, черт возьми!
Подагра. Какой ты неблагодарный! Разве не я в качестве врача спасла тебя от паралича, водянки и апоплексии? Если бы не я, какая-нибудь из этих болезней уж давно бы доконала тебя.
Франклин. Я покоряюсь и благодарю тебя за прошлое, но, умоляю, прекрати свои посещения в будущем, потому что, по-моему, лучше умереть, чем так мучительно лечиться. Разреши мне только напомнить, что я тоже не был недружественным к тебе. Я никогда не разрешал врачам и всяким знахарям писать рецепты против тебя; и если ты не оставишь меня в покое, то можно сказать, что и ты неблагодарна.
Подагра. Я вряд ли могу принять это в качестве возражения. Что касается знахарей, то я презираю их; они могут действительно погубить тебя, но не могут повредить мне. А что касается настоящих врачей, то они в конце концов убеждены, что подагра для такого организма, как твой, не болезнь, а лекарство; тогда зачем же ее лечить? Ну, а теперь за дело — вот!
Франклин. Ой-ой! Оставь меня в покое ради бога; я честно обещаю никогда не играть в шахматы, а каждый день совершать моцион и вести умеренный образ жизни.
Подагра. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты честно обещаешь, но через несколько месяцев, если будешь здоров, вернешься к своим старым привычкам; твои прекрасные обещания будут забыты, как прошлогодние облака. Давай в таком случае заключим договор, и я уйду. Но я покидаю тебя, уверенная, что приду снова в должное время и место, потому что моя цель — сделать тебе добро, и ты теперь понимаешь, что я твой настоящий друг.
[Будущее науки]
Б. ФРАНКЛИН — ДЖ. ПРИСТЛИПасси, 8 февраля 1780 г.
Дорогой сэр!
Ваше любезное письмо от 27 сентября пришло совсем недавно, так как податель его надолго задержался в Голландии. Мне всегда приятно слышать, что Вы продолжаете заниматься опытными исследованиями природы и преуспеваете в этом. Быстрый прогресс истинной науки иногда вызывает у меня сожаление, что я родился так рано. Невозможно представить себе той высоты, которой достигнет власть человека над материей через тысячу лет. Мы, возможно, научимся лишать огромные массы их тяжести и придавать им абсолютную легкость для более удобной перевозки. Уменьшатся затраты труда в сельском хозяйстве и удвоится его продукция; всякие болезни благодаря надежным средствам будут либо предотвращаться, либо излечиваться, не исключая даже болезни старости, а наша жизнь будет по желанию продлена даже за пределы глубокой старости. Наука нравственности пойдет (по верному пути усовершенствования, так что уже не будет, как теперь, человек человеку волк, и люди наконец узнают то, что они сейчас неверно называют человеколюбием...
