Во дни оны[11], Когда буржуазных газет выходили миллионы, Выдался счастливый-счастливый вечерок: Верстали мы «Правды» первый номерок – Рабочим на радость, буржуям в пику, Меньшевикам не на радость тож: Была им «Правда», что острый нож. Что было шуму и веселого крику! Носились мы по типографии туда и сюда. Молодые года! И опять же боевое возбуждение: Рабочей печати рождение! Стереотип отливали, Чуть не танцевали, А как спустили его в машинное отделение – Сущее умиление, Плевать, что шпики на крыльце! «Правда» в свинце! Прикасаясь к ней, что к ребенку, Положили ее в ротационку И, разинув рот, Сделали первый поворот. Что-то приправили, обмазавшись в клее. Пустили машину веселее. После окончательной пригонки Вошли в экстаз. Порхала «Правда» из ротационки: «Раз! – Раз! – Раз!» Был тогда я голодраным студентом. Но в связи с торжественным моментом Облачился в пальтишко новенькое, Двадцатирублевенькое, Тем в моей жизни знаменитое, Что впервые на меня шитое, А не купленное в татарской кучке На крикливой толкучке Пальто с приглаженными заплатами, С выведенными пятнами, Отдающее десятью ароматами Не очень приятными. И до того у меня от радости разомлело нутро, Смотрел я на «Правду» с такой нежной ласкою, Что не заметил, как присел на ведро С типографской черною краскою. Привстану, присяду, Привстану, присяду, Не сводя с ротационки взгляду, А как стал в себя приходить понемножку, Заметил оплошку: У пальтишка новенького, Двадцатирублевенького, Вся левая пола – Сплошная смола! А товарищам потеха, Валятся от смеха: «Ай, пола-то, пола какова!.. Не горюй, голова! Это так называемое Пятно несмываемое, Большевистская, значит, печать, Чтобы сразу тебя отличать!» Товарищи были пророки. Прошли немалые сроки. Я нередко в почетный угол сажуся На советском празднике том иль ином. Но ничем я, ничем я так не горжуся, Как моим большевистским, правдистским «пятном»! Родилася «Правда» газетой маленькой, На вид захудаленькой, «Не жилицей на этом свете» (Не чета буржуазной газете!), С голосом пролетарски-звонким, Но порою тонким-претонким, Доходившим чуть не до писку, – Жила ведь от риску до риску, – Жандармы ее хватали за глотку, А «нянек» швыряли за решетку. Рабочие ждут свою «Правду» с рассвету, А ее все нету и нету. Наконец получат. До чего ж хороша! Иной обомлеет, взглянув на газету, – В чем только держится душа! Но помереть не давали. По копейкам «правдинский фонд» основали. «Правда» крепла врагам на беду. Однако в четырнадцатом году, К концу боевого, горячего лета, Казалось, песенка «Правды» спета. Наступили «последние времена», Мировая война. Буржуазная «культура» – в пушечном дуле! Но при первом же гуле «Февральского» водополья Рабочая «Правда» вышла из подполья, Вышла закаленным бойцом – С открытым большевистским лицом, С беспощадной пролетарской картечью – Ленинской речью! Говорить ли про ее боевые успехи? За ней – героические вехи, Перед ней – героический путь. Будь что будь! Сколько б Черчиллей ни бесилось от ярости, Это – бешенство старости, Это – судороги в предсмертный час, Это хрипит бандит, в петлю угодивший. Молода наша «Правда», как молод класс, Ее в боях породивший. При рождении «Правда» была По виду мала. Но в ней прорастало семя грядущего. В ней зрела сила ее творца, Пролетариата-борца, В своей мощи беспрерывно растущего. Ее нынешний грозный тираж Есть этого роста выражение. Приходить ли нам в особый раж? Испытывать ли нам головокружение? Перед нами – «знаменье положительное», Рост головокружительный, как ни суди. Но, товарищи, верно же: самое головокружительное Впереди!! Исполненный такого убеждения, Видя ленинской «Правды» бодрый расцвет, Я, счастливый свидетель ее рождения, Приношу ей сегодня мой скромный привет! «Правде»*
(По случаю знаменательного роста ее тиража…)
Врагов открытых отражая И беспощадно обнажая Друзей кичливых злую спесь, На страже ленинских заветов – «За коммунизм, за власть советов!» Стой, как стояла ты поднесь! Не иначе*
Учитель в сельской школе Задал задачу Миколе, Сынку кулака Прижималова, Жавшего и старого и малого: «Вот тебе, Миколка, арифметическая задача: У мужика, скажем, подохла кляча И нужда прет изо всех щелей После летошнего недорода. Так он одолжил у твоего папаши сто рублей И вернул ему четвертную через полгода. „Потому, – говорит, – что сразу не могу“. Так на сколько рублей он остался в долгу?» «На сто рублей, не иначе», – Подивился Миколай простой задаче. «Эх, – покосился учитель на Миколку, – Не будет из тебя толку. Ты не горячись, подумай хладнокровно. Мужик заплатил папаше полсотни ровно, Так сколько осталось в недодаче?» «Сто рублей, не иначе», «Сто рублей?» «Сто рублей». «Пошел вон, дуралей! Половину заплатить, останется половина. Не знаешь арифметики, дубина!» «Да рази ж я совсем без головы, – Раздался обиженный голос Миколаши, – Я арифметику знаю, а вот вы Не знаете моего папаши». * * * Когда иностранные живоглоты Строчат нам каверзные ноты, Предпринимая подлые шаги, Чтобы содрать с нас царские долги, И при этом задолженность нашу Не определяют даже приблизительно, Нам вспомнить Прижималова-папашу Весьма и весьма пользительно. Клади хоть на сто рублей по сту, Все равно останешься должен этому прохвосту. А поэтому при разговоре с этими псами… Ну, вы понимаете сами… О карасе-идеалисте и о пескаре-социалисте…*
сиречьО Макдональде Рамзае и Уеббе Сиднее(Кто чего стоит, читателю виднее) Разве можно надеяться на правильную оценку (со стороны коммунистов) для мистера Сиднея Уебба, писателя, который пошел дальше Маркса, или для мистера Рамзая Макдональда?
(Бернард Шоу.) Ради конца истекающего года Да будет мной прославлена сия рыбья порода, От коей нам ни ухи, ни навару. Пятак за пару! Пишу по Щедрину. Кой-что свое вверну, Да прихвачу две цитаты из Брэма. Веселая тема. IКарась-идеалист Карась имеет очень тупое рыло. Окраска латинно-желтого цвета. Карась любит стоячую воду, особенно так называемые «мертвые рукава» больших рек. Он обладает способностью жить в самых нечистых водах и процветать при самой грязной пище. Зимние холода переносит в оцепенелом состоянии, может даже замерзать во льду и оживать снова. В прудохозяйстве карасем кормят благородных хищных рыб.
(А. Брэм.) А щука возьмет да и скажет: «За то, что ты мне. карась, самую сущую правду сказал, жалую тебя этой заводью; будь ты над нею начальник!»
(Н. Щедрин.) О щедринском карасе Тоже читали все, Как он не обращал внимания никоторого На предупреждения ерша колючеперого. Диспутируя с означенным ершом: «Вот я тут весь, нагишом! Не верю, – твердил он на диспуте оном, – Чтоб борьба и свара были нормальным законом, Согласно которому развивается вся тварь земная И водная. Есть законность иная, Более благородная. Верю в бескровное преуспеяние, Верю в общественную гармонию… Будет справедливое воздаяние Всякому беззаконию!» Ерш отвечал: «Балда! Щука ж денется куда?» «Какая щука?.. Новые поколения, Когда сила общественного мнения…» «А и распросукин ты сын, карасишка, Безголовый трусишка. Ты ль у щуки потребуешь сдачи? – Сыпал ерш на карася проклятия. – Хочешь разрешать мировые задачи, А не имеешь о щуке понятия!» Карась заладил одно: «Зло будет посрамлено! Если ты в это не имеешь веры, То я сошлюсь на исторические примеры. Какое было рыбам раньше истребление? От рыбьей крови краснела вода. Нынче ж вошли во всеобщее употребление Невод, верша и уда. И всё законом установленной формы, Не уклоняясь от нормы…» «Брось молоть чепуху Лихую! Не все ль равно, как попасть в уху?..» «В какую?» «Тьфу, язви тя. На что ж это похоже? Насчет ухи не смыслишь тоже. Не стоит, карась, ни черта Твоя философия слезная, Чешуя на тебе – и та Несерьезная!» Но карась считал себя умнее друга И не почувствовал никакого испуга, Когда узрел пред собой полицейского головля, Который, грозно плавниками шевеля, Объявил ему: «Ну-ка! В заводь прибыла щука. Изволь завтра явиться чуть свет Держать ответ!» Карась решил пустоголово, Что у него есть «магическое слово». «Я, это слово произнеся, Превращу любую щуку в карася». Представ перед щукой превосходительной, Сытой, а потому снисходительной, Понес карась перед нею Ту же ахинею, Которою изводил ерша: «Жизнь, дескать, хороша И была б Еще прекраснее, Когда б все рыбы жили согласнее, То есть, когда б Сильный не теснил того, кто слаб, А богатый питал к бедному снисхождение. Тогда – таково мое убеждение! – Жизнь обрела б такое совершенство… Общее счастье, как высокая цель…» «Гм, – хамкнула щука, – головель!» «Чего изволите, ваше высокостепенство?» «Как такие речи называются, ась?» «Социализмом, ваше высокостепенство». «Ва… Ва… Вас-сясь! – Зававакал карась. – Что назвать… социалистическим строем?.. Я в своей простоте…» «Знаем мы… Про-сто-та!» Диспутировал дальше карась под конвоем – С поврежденьем спины и хвоста. При последнем часе, На случай чего такого, Имел он в запасе Магическое слово. И вот, когда у щуки Стало сводить скулы от скуки И искривило губы от такой ухмылки, Что у карася задрожали поджилки, Собрался он с духом И, решив, что «настал момент», Гаркнул щуке над самым ухом Последний аргумент: «А знаешь ли ты, что такое добродетель?!» Не один головель был тому свидетель, – Вся, какая здесь рыба была, Замерла! Щука – после такого заявления – Разинула пасть от удивления, Потянула машинально воду И, отнюдь не посягая на чью-либо жизнь и свободу И не являя тем свою злобу, Втянула карася в свою утробу. Ерш, предвидевший это заранее И держа от щуки приличное расстояние, При виде этакого бедствия Не удержался от афоризма: «Вот они – щучьи последствия Карасиного социализма!» Нынче карась чудесно обнаружен. Попавши щуке в утробу на ужин, Вываренный в ее соку, С подозрительными пятнами на одном и другом боку, Пахнущий преотвратно, Был он выблеван щукой обратно И – постигнув вещам надлежащую меру – Сделал в Англии карьеру. В рыбьих вождях, щучий сын, обретается, От щучьих щедрот питается, Смотрит ради сих щедрот Капиталистической щуке в рот, – За такое похвальное поведение (За готовность всегда отдаться щуке на съедение) Этот жеваный карась Был даже министром вчерась В образе Макдональда Рамзая, Того, что, парламентски дерзая Диспутировать со щукой капиталистической, Прославился политикой империалистической, Единосущной «социализму конструктивному», Который узнается по запаху противному И по несмываемой пробе, Полученной в щучьей утробе. IIПремудрый пескарь За вкусное мясо пескаря любят везде. Его употребляют в прудохозяйстве в качестве корма для более ценных благородных рыб. Благодаря его живучести он годен также для более продолжительной неволи. Английские рыботорговцы широко пользуются последним его свойством.
(А. Брэм, «Жизнь животных».) Собственно говоря, Житие щедринского пескаря Всем хорошо известно. Прожил он век свой честно, По прародительскому завету, Не попавши в западню ни в ту, ни в эту. Дожил до возраста предельного, Не сделав, правда, ничего дельного. Всю жизнь дрожал, забившись в нору, Дрожал бы там и по сию пору, Доживая свой век бесполезно и безвредно, Когда б не исчез бесследно: То ли щука его заглотала, То ли рак его клешней перешиб, Этого до сих пор не знала Ни одна из рыб, Хоть их много над этой загадкой тужилось. И вдруг обнаружилось, Что он дожил до наших дней, Что его зовут Уебб Сидней, Что он в Англии достиг положения, Что он участник рыбьего движения, Что вышла из-под его пера Известная книга «Ни два, ни полтора, Ни богу свеча, ни черту дудка», – Что он, «премудрый», – шутка! – Щука б его заглотала! – Превзошел глубину Марксова «Капитала», Книгу «допотопного пророка лондонских предместий» (Как сказал Шоу в рождественском номере «Известий»), Что, вознося ученую хвалу Чемберленовско-щучьему хайлу, Он живуч и процветает в неволе. Что о нем скажешь боле? 1925
Учительский съезд в 1913 г. Наказ*
В непроезжей, в непролазной, В деревушке Недородной Жил да был учитель сельский, С темнотой борясь народной. С темнотой борясь народной, Он с бедой народной сжился: Каждый день вставал голодный И голодный спать ложился. Но душа его горела Верой бодрой и живою. Весь ушел учитель в дело, С головою, с головою. Целый день средь ребятишек Он ходил, худой и длинный. Целый день гудела школа, Точно рой живой, пчелиный. Уж не раз урядник тучный, Шаг замедлив перед школой, Хмыкал: «Вишь ты… шум… научный… А учитель-то… с крамолой!» Уж не раз косил на школу Поп Аггей глазок тревожный: «Ох, пошел какой учитель… Все-то дерзкий… все безбожный!..» Приезжал инспектор как-то И остался всем доволен, У учителя справлялся: Не устал он? Может, болен? Был так ласков и любезен, Проявил большую жалость, Заглянул к нему в каморку, В сундучке порылся малость. Чрез неделю взвыл учитель – Из уезда предписанье: «Обнаружив упущенья, Переводим в наказанье». Горемыка, распростившись С ребятишками и школой, С новым жаром прилепился К детворе деревни Голой. Но, увы, в деревне Голой Не успев пробыть полгода, Был он снова удостоен Перевода, перевода. Перевод за переводом, Третий раз, четвертый, пятый… Закручинился учитель: «Эх ты, жребий мой проклятый!» Изнуренный весь и бледный, Заостренный, как иголка, Стал похож учитель бедный На затравленного волка. Злобной, горькою усмешкой Стал кривить он чаще губы: «Загоняют… доконают… Доконают, душегубы!» Вдруг негаданно-нежданно Он воскрес, душой воспрянул, – Будто солнца луч веселый На него сквозь туч проглянул. Питер! Пышная столица! Там на святках на свободных – Сон чудесный! – состоится Съезд наставников народных. Доброй вестью упоенный, Наш бедняк глядит героем: «Всей семьей объединенной Наше горе мы раскроем. Наше горе, наши муки, Беспросветное мытарство… Ко всему приложим руки! Для всего найдем лекарство!» На желанную поездку Сберегая грош последний, Всем друзьям совал повестку, С ней слетал в уезд соседний. В возбужденье чрезвычайном Собрались учителишки, На собрании на тайном Обсудили все делишки: «Стой на правом деле твердо!» «Не сморгни, где надо, глазом!» Мчит герой наш в Питер гордо С поручительным Наказом. Вот он в Питере. С вокзала Мчит по адресу стрелою. Средь огромнейшего зала Стал с Наказом под полою. Смотрит: слева, справа, всюду Пиджаки, косоворотки… У доверчивого люда Разговор простой, короткий. «Вы откуда?» – «Из Ирбита». «Как у вас?» – «Да уж известно!» Глядь – душа уж вся открыта, Будто жили век совместно! Началося заседанье. И на нового соседа Наш земляк глядит с улыбкой: Экий, дескать, непоседа! Повернется, обернется, Крякнет, спросит, переспросит, – Ухмыляется, смеется, Что-то в книжечку заносит. Франтоват, но не с излишком, Рукава не в рост, кургузы, Под гороховым пальтишком Темносиние рейтузы. Тараторит: «Из Ирбита? Оч-чень р-рад знакомству с вами!» И засыпал и засыпал Крючковатыми словами: «Что? Наказ?.. Так вы с Наказом?.. Единение?.. Союзы?.. Оч-чень р-рад знакомству с вами!» Распиналися рейтузы: «Мил-лый! Как? Вы – без приюта?.. Но, ей-богу… вот ведь кстати! Тут ко мне… одна минута… Дело все в одной кровати…» Не лукавил «друг-приятель», «Приютил» он друга чудно. Где? Я думаю, читатель, Угадать не так уж трудно. Съезд… Сановный покровитель… Встречи… Речи… Протоколы… Ах, один ли наш учитель Не увидел больше школы! Учительский съезд в 1925 г. Соратнику*
Вчера состоялось заседание сеньёрен-конвента.
(Хроника учительского съезда.) Он юношески бодр, не по летам проворен. Средь пестрых диаграмм, плакатов, красных лент Бежит, торопится… «Не опоздать в сеньёрен – Конвент!» С безмолвной нежностью гляжу я вслед «сеньёру». Худые валенки, потертый пиджачок… – Родной, ты ясен мне и люб без разговору, Как на груди твоей, дающий нам опору, Портретный ленинский значок! Пусть будет этот стих моим простым приветом Тебе, с кем творческий союз на съезде этом Отныне закрепив, его мы сохраним, Навеки спаяны одним Великим «ленинским заветом»! Снежинки*
Засыпала звериные тропинки Вчерашняя разгульная метель, И падают и падают снежинки На тихую, задумчивую ель. Заковано тоскою ледяною Безмолвие убогих деревень. И снова он встает передо мною – Смертельною тоской пронзенный день. Казалося: земля с пути свернула. Казалося: весь мир покрыла тьма. И холодом отчаянья дохнула Испуганно-суровая зима. Забуду ли народный плач у Горок[12], И проводы вождя, и скорбь, и жуть, И тысячи лаптишек и опорок, За Лениным утаптывавших путь! Шли лентою с пригорка до ложбинки, Со снежного сугроба на сугроб. И падали, и падали снежинки На ленинский – от снега белый – гроб. Два уголька*
Сказка Жили-были старик да старуха. Не было у них ни пера, ни пуха. Никакого добра: Ни кола, ни двора, Ни медной полушки, Не было хлеба у старика и старушки, Чтобы прятать его в сундучок Под крючок. Не было хлеба краюшки У старика и старушки, И сундучка у них не было, где б Хранить могли они хлеб. Не было у старика и старушки Своей избушки С уголком особым, в котором Хлеб хранился б у них в сундучке под запором, И не было у них клочочка земли, Где б избушку они построить могли. Будь у них, хоть худая, избушка, Уж наверно б старушка Со своим старичком Обзавелись сундучком. В сундучке ж – хоть какая б нужда привязалася – Корка хлеба, наверно, всегда б оказалася. Но у них ни земли не имелось клочка, Ни избушки, ни сундучка. И таких бедняков не встречалося боле, Кто б завидовать мог незавидной их доле. Не о том, однако, старики горевали, Что не всюду им хлеба кусок подавали: Тем была их судьба особливо сурова, Что у них своего не имелося крова. Люди все же не звери: Не везде закрывали пред нищими двери, Даже лишний давали порой ломоток, А случалось, так даже и бражки глоток. Старики всё ж почли бы за лучшее – Не поесть в ином случае И в отрепье своем походить хоть на пугал, Но – иметь свой угол, Иметь свой угол, Где б могли они после бродяжного дня Свои старые кости погреть у огня. Четыре стены простого жилища Важней человеку, чем пища, – Четыре стены человеку дают Приют. Четыре стены – это радость огромная, Без них человек, что собака бездомная, Бездомные ж люди бедным-бедны. Четыре стены!!. Однажды зимою Старичок со старушкой женою В некий праздничный вечер, – а в вечер такой, Когда праздничный всюду наступает покой, Для бездомных людей и голод чувствительней И холод действительней, – В этот вечер старик со старухой, голодные И холодные, Кряхтя и дрожа, озираясь в тревоге, Шли по темной дороге. И попался им вдруг у каких-то ворот Весь облезлый, мяукавший жалобно кот, – На нем кожа да кости, а шерсть – две шерстинки На четыре плешинки. А вот будь у кота его шерсть попышнее, Так была б его кожа нежнее, А была б его кожа нежнее, Не пристала б она к его ребрам так плотно, – Не пристала бы кожа к ребрам так плотно, Кот бы жил беззаботно, Был бы он боевым мышеловом, Бодрым, сытым, ну, словом, Не имел бы такого печального вида Кота-инвалида. Но, костлявый, горбатый и шерстью не пышный, Он, понятно, был кот никудышный. Богачи к богачам хлебосольны, А для бедного – грошик, и то – раз в году. Бедняки, не в пример богачам, сердобольны И отзывчивы крайне на чужую беду, Коркой хлеба последней делясь без отказу. Старичок со старухой вспомнили сразу, Как кота увидали, Что им сала кусок люди добрые дали. «Бедный котик! – старуха сказала. – Кис-кис-кис! На, покушай вот сала!» Подкрепившися, кот – погляди ты, каков! – Зашагал молодцом впереди стариков И привел их средь ночи глухой, непробудной К одинокой хибарочке, темной, безлюдной. Кот в хибарку веселым прыжком, А за ним старичок со старухой – шажком. Осмотрелась в хибарке семейка. Печь. Пред печью – скамейка. Посидеть есть на чем. Заиграл было месяц на печке лучом, Осветив всю хибарочку бледно. Луч сверкнул и погас. Стало снова темно. А с лучом заодно Кот исчез вдруг бесследно. Била зимняя слякоть в окно. И, казалось, конца уж не будет ненастью. Печь зияла раскрытою черною пастью, Вид холодный и злобный храня Без огня. «До чего же погода плохая, – Простонала старуха, вздыхая, – Дождь и снег вперемешку. Если б нам хоть одну головешку… Головешку хотя бы одну… У огня мы бы вспомнить могли старину». «Есть что вспомнить. Того ли мы ждали, Чтоб порой не иметь даже хлеба куска!» «Жизнь счастливая вот уж, казалось – близка!..» Так вдвоем старики, пригорюнясь, мечтали. А кругом были – холод, и мрак, и тоска. Вдруг в печи – что же это? – В глубине ее где-то Ярко вспыхнули два огонька, Два волшебных, живых, золотых уголька, Два уголька!! «Вот ты бредила, мать, головешкой, – Старичок усмехнулся счастливой усмешкой. – Что ж ты, бабка Авдотья? Долго кутаться будешь в лохмотья? Ну, тогда отодвинься и стынь, Коль из печки не чувствуешь теплого духа». «Как же! Чувствую!.. Чувствую!.. Сразу – теплынь! – Отвечала старуха, То одну, то другую ладонь Наводя на огонь. – Не подуть ли, чтоб все разгорелося дружно?» «Что ты! Что ты! Не нужно! Угольки тогда могут быстрее сгореть. Будем греться всю ночь и на угли смотреть!» Старики у огня до утра согревалися И всю ночь на огонь любовалися. А когда же ночная ушла темнота, То открылося пред старичками, Что всю ночь проглядели они на кота, Согреваясь его золотыми зрачками! Так нашло подтверждение Чье-то «мудрое» крайне суждение Среди многих красивых, но шатких идей, «Как закон, непреложное»: «Все богатство и счастье бедных людей – Вера их в невозможное». Эту сказку с моралью такой «непреложной», Но в советские дни оказавшейся ложной, Я выудил в белой газете.[13] «Счастье бедных? Цена ему – ломаный грош». Нет надежды, чтоб лучше жилось им на свете. Эмигрантам сюжет показался хорош. Невдомек им, что сказочка эта кусается, Что уж если кого она близко касается, То касается собственно их. – Твоя от твоих! – Господа беглецы закордонные! Вашей сказкой бью вам челом. Это вы же проводите ночи бессонные В черной скорби, в мечтах о былом. Там, в краях чужедальних, бродяги бездомные, «Мемуары» наплакали вы многотомные: «Полководцев имели… Имели войска… Уж победа, казалось, была так близка… Колокольни Москвы из Орла уж видали… А теперь… Ах, того ли, того ли мы ждали?!» Безнадежность! Тоска! Но, одначе, По газетам по белым выходит иначе. Манит печка советская. Издалека В этой печке им чудится два уголька. «Мать честная! Царица! Что из этих из двух угольков возгорится?» Глядь-поглядь, разыгралась фантазия (Я иные статейки для смеха храню!): «Вот какие творятся в Москве безобразия! Власть советская – крышка! – гниет на корню!» Мужики, мол, теперь спохватилися. Научили их разуму злые года. Всюду стоны: «Скорей бы, скорей возвратилися Настоящие к нам господа!» Вот, – орут господа из газеты в газету («Господа», у которых пристанища нету, Нету «дома» – усадьбы! – и нет сундука), – Вот, – орут они, – сколько тепла нам и свету Посылают российские два уголька! Вот! «Свершается!..» – «Мы – накануне момента!..» «Впереди угольки…» – «Ждите добрых вестей!» Угольки ж, на проверку, не стоят ни шпента. Это просто вралей патентованных рента, Брех обычнейший «рижского корреспондента» Из «Последних (живущих враньем) новостей». «Ахраровцы»*
Посвящается выставке АХРР
(Ассоциации художников революционной России)
Отложив на часик политику, Пускаюсь в «художественную критику». Знатоки найдут в ней много банальности, Но ведь я пишу не по своей специальности, А пишу потому – хоть писать не с руки, – Что молчат «знатоки». Объявились такие архаровцы, – Виноват, «ахраровцы»! – Художники новые, Люди очень бедовые, Ударившиеся со всех четырех копыт В революционно-советский быт. Они этой зимою Бьют челом нам выставкой – шутка ль? – седьмою! Оглядел я выставку эту. До чего хороша по сюжету! Насчет тени, фона И тона, И насчет светового канона Я судить не берусь: На канон я гляжу, как на молнию гусь. Не учен. Непонятно. В светотенях не смыслю, увы, ни аза. Знаю только: вот это смотреть мне приятно, А вот это мне режет глаза. Но на выставке этой, Ни одним «знатоком» не воспетой, Все глаза мне ласкало, Все мне в сердце запало. Разве этого мало? Вот картина какого-то парня «Солеварня». Вот в бою «Партизаны» (Что за лица! Герои! Титаны!), Вот отважный вояка «Рабкор», Вот «На кухне» прислуга ведет разговор (Тетка в девку вонзилась в упор С испытующе-едкою миною). Залюбуешься этой чудесной картиною! Вот стоит у корыта убогая «Прачка», Вот – при старом режиме «Рабочая стачка», Вот и «гвоздь» – «Заседание сельской ячейки»: На эстраде у стенок скамейки, На скамейках четыре Антипа, «Выступает» оратор обычного типа, Может быть, не совсем разбитной, Может быть, краснобай не ахтительный, Но – такой бесконечно родной, Но – такой умилительный! Вот кошмар бытовой – «Беспризорные дети»… Все картины прекрасны, не только что эти! Вспоминаю далекие дни. Были пышные выставки, где искони «Мастера» выставлялись одни, Мастера, опьяненные славою. Но все выставки прежние – были они Буржуазно-салонной забавою. Все газеты вопили, да как, не по дню, По неделям, по месяцам – важное дело: «Гениально! Божественно! Дивное „ню“!» «Ню»! А попросту – голое женское тело. Что на выставках было? Портреты кокеток, На подушках на шелковых морды левреток, Виды храмов, дворцов и дворянских усадеб, Сцены жизни дворянской – обедов и свадеб, «Натюрморты» – десерт и букет хризантем, Иллюстрации пряные книг соблазнительных… Сколько тем! Сколько тонко-изысканных тем, Для дворянского сердца родных, упоительных! И каков был тогда – тошно вспомнить, каков – Подхалимски-восторженный визг «знатоков»!! Нынче чуть не один Петр Семенович Коган Был ахраровской выставкой нежно растроган И сказал настоящее слово о ней. (Почему нет в газетах его манифеста? Разве нету в «Известиях» Вциковских места?) Эй, ахраровцы-други, гребите дружней! И учите других, и учитеся сами, Чтобы в будущем нас подарить чудесами, Чтоб писать еще красочней, ярче, сильней. Вы на верной и славной дороге. Ваша выставка тем и важна, и сильна, Что рабочим – Ивану, Демьяну, Сереге – Много бодрого, яркого скажет она. Я же вам, хоть не смыслю ни капли в тональности, Я скажу: «Среди вас уже есть мастера. Ваша выставка – правда. А правда – сестра Гениальности!» Клятва Зайнет*
Поэма1 Вошла и сказала ему: «Саламат!» Мирза потянулся и хмыкнул в халат. Жена у Мирзы – хоть картину пиши. – Якши! Жена у Мирзы – его третья жена – Юна и, как тополь высокий, стройна. Средь женщин узбекских прекраснее нет Зайнет. Узбекам, двум братьям ее удалым, Большой за нее уплатил он калым, И третий замок он навесил на дверь В ичкерь. 2 Под присмотром свирепой свекрови, Злобно хмурившей брови, Проходила Зайнет, прикрываясь чадрой, Мимо – страшно сказать! – «Комсомола», Где, гудя, как пчелиный встревоженный рой, Жизнью новой бурлила советская школа, Где на все голоса и лады Нараспев повторяли, твердили склады Из украшенной ленинским обликом книжки Черноглазые бой-ребятишки: «Ну-дыр-бай бай-ляр-дан ер-ал-ды Ек-са-ляра бер-ды…» Дома, сонный, обрюзглый, помятый, Ждал Зайнет ее муж и владыка, Мирза. И вздохнула Зайнет, опуская глаза: «Пр-ро-клятый!1» 3 «Велик Алла! Велик Алла!» – На минарете пел мулла Святой напев молитвы краткой. Презрев домашний произвол, Зайнет вбежала в «Комсомол», Скользнувши в дверь, как тень, украдкой «Зайнет! Откуда ты, скажи, Пришла домой без паранджи? Ты осквернила дом изменой! Где ты была, шакалья кровь?» – Шипела яростно свекровь, Кривя злой рот, покрытый пеной. И отвечала ей Зайнет: «Была я там, где светит свет, Где учат ленинским законам, Где объясняют, как найти К свободе верные пути Узбекским девушкам и женам!» А через день тупой Мирза, Покорных жен своих гроза. Рычал от злости и от боли: Он потерял Зайнет-жену, Зайнет бежала в Фергану, Зайнет спаслася от неволи! 4 Год тяжкого труда – по дням и по ночам – Прошел, как светлый сон, для боевой беглянки. С какою верою живой ее речам Внимали бедные дехканки! На фронте – шла она в разведку и в секрет. И басмачи не раз бранились бранью злобной: «Поймаем – пуля в лоб! У красных больше нет Другой разведчицы подобной!» Рвалася к подвигам – и тем была жива, Всегда – на скакуне иль полковой двуколке. И легендарная уже росла молва О черноглазой комсомолке. 5 Хмурый Мирза в Фергане В грязной сидит чайхане, Полон замыслом темным. Дал, не скупясь, он монет, Кун за убийство Зайнет, Двум убийцам наемным. Был их ответ: «Потерпи, Мы уж разыщем в степи След твоей комсомолки!» Ночью, напавши на след, Смяли узбеки Зайнет, Словно дикие волки, Рвали, оскалив клыки, Жилы из левой руки, – Будешь вечно калека! В шею, дробя позвонок, Острый вонзили клинок Два преступных узбека. 6 Прошло пять месяцев. Ферганская больница. Зайнет – в повязках вся, лицо – кровавый струп. Нет, не кошмарный сон ей снится, Она – калека, полутруп. Блуждает взор, и речь Зайнет звучит невнятно, Слух острый притуплён, трясется голова. Врачи дивятся: «Непонятно, Как ты осталася жива!» Зайнет свезли в Москву. Москва сильна наукой. Зайнет возвращены и речь, и взор, и слух. И в комсомолке однорукой Зажегся вновь бунтарский дух. «Коммуниверситет трудящихся Востока» Зайнет мерещится во сне и наяву. У гроба нового пророка Она сказала: «Я живу! И ты – живешь во мне заветами твоими. На родине моей – в кишлак из кишлака – Дехканкам темным я их понесу, пока Сумеет начертить твое родное имя Моя последняя рука!» Пояснение некоторых слов:
Саламат – приветствие. Якши – хорошо. Калым – выкуп за невесту. Ичкерь
#- внутренний двор. Дехканки – крестьянки. Чайхана – вроде чайной. Кишлак – #деревня. Паранджа – лицевое покрывало. Кун – награда за месть. Дрессированный*
Известный белогвардейский и бывший кавалерийский генерал добровольческой армии Шкуро выступает теперь в цирке в Париже с труппой из казаков, под видом наездников.
(Из газет.) Средь разоренных сел и брошенных полей От тифа и от пуль уж не валятся трупы. Шкуро, готовивший России мавзолей По воле биржевых царей и королей, Донской стотысячной уж не составит «труппы». Но… он готов на все за выгодный куртаж. Парижский цирк, так цирк! Какого, дескать, хрена! Ведь должность у него по существу все та ж, И только сузилась арена. Белонаездников, увы, не то число, И не Москва – приманка в виде приза. Ах, время множество мечтаний унесло! Но… то ж, продажное, осталось ремесло! И та ж, «парижская», осталась антреприза[14]. – Ха-ха! «Наездничек» Шкуро, на сцену – в строй! Признаться, даже мне, врагу, звучит обидой, Что этакий, ха-ха, бандитский «волк», «герой» Стал дрессированною гнидой! Обратный намек*
Английская эскадра в июне с. г. посетит Ревель (Эстония) и Ригу (Латвия), где останется до половины июля.
(Из газет.) В просторах Балтики, средь северных широт, У «вольных» городов, у Ревеля и Риги, Английский бронтозавр раскроет хищный рот На две приманчиво лежащие ковриги. «Х-хам! Х-хам! Глотнуть? Аль не глотнуть, А только… тонко намекнуть?» И… в нашу сторону скосит свои гляделки: «Что, Эсесерия? Поймешь?» * * * Почтенный бронтозавр, нас этим не проймешь! Твои – такие ли? – видали мы проделки. Намеки все твои поймет дурак любой. Слов нет, что жалко нам «пригретого» тобой «Демократичного» латвийца иль эстонца. Но мы, спокойные, у нашего оконца – С серпом и молотом в руке (Не забывая о штыке), Мы склонны речь с тобой вести на языке Тож преизрядного героя-оборонца, Советского бронечервонца. В нем, как его ни поверни, Упрешься ты в закал «хозяйственной брони», От укрепления которой – прямо скажем! – Нас пробуют отвлечь, кто – страхом, кто – шантажем, Забыв о мощи той страны, Где неразрывно сплетены Стаж трудовой с военным стажем: За каждым плугом и станком Стоит советский военком! Нанялся – продался*
Получил я намедни письмо от приятеля, Постоянного моего читателя. Пишет он мне: «Дружище! Умеешь ты браниться – не надо чище, – Раздраженный попами да иконами, Эвон в газете сколькими фельетонами. Да каждый фельетон в пол-листа. Крыл почем зря… Иисуса Христа, Подстилал ему колючки, вместо вайи, Изобразил его отпетым лжецом, А насчет австрийского лжеца Матайи Не обмолвился ни одним словцом. Неужто, язви его короста, Не покроешь ты этого прохвоста? Оставь на время евангельский хлам И вернись к очередным делам. Распиши нам этого Матайю-идиота. Очень нам посмеяться охота!» * * * Привел я письмо приятеля без искажения, Несмотря на его неделикатные выражения. Что с него взять? Разумная голова, Но дипломатией не занимался от века. Пусть господин Матайя не обидится на слова Простого русского человека. И опять же тому сам Матайя виной, Что взамен громового политического эха – Уж такой мы народ озорной! – От нас ответ получился иной: Веселый гул презрительного смеха! * * * Матайя, уповая на англо-французскую подачку, Изобразил из себя комнатную собачку, Лающую на советского рабочего и мужика Издалека: «Тяв! Тяв! Тяв! Вот я какая злая! Тяв! Тяв! Тяв! Свою барыню спасла я! Тяв! Тяв! Тяв! Большевики заполонили Вену! Тяв! Тяв! Тяв! Клевещу за любую цену! Тяв! Тяв! Тяв!» И на барыню – глазок: Не тявкнуть ли еще разок? И вдруг что есть мочи завизжала. Чья-то нога ей хвост прижала. «Не тявкай, черт тебя побери! Нет на тебя проказы! Большевики от австрийских заводов, смотри, Из-за тебя отнимают назад свои заказы. Какие ты, Матайя, сочиняешь страсти, Размотай тебя всего на части?» Сжалась болонка, от страху чуть дыша. Англо-французская барыня не дала ей ни шиша. Не то чтоб у австрийской болонки был голос не звонок, И не виляла б она хвостом, если скажут: «виляй!» Но у матайиной барыни этих самых болонок – Хоть отбавляй! Держит она их в черном теле. Чего с ними цацкаться в самом деле? * * * Бедная болонка! Положенье – огорчительное, Но – попробуй снова. Эйн! Цвей! Дрей! Тявкни что-либо умопомрачительное. Авось барыня окажется щедрей! «Инцидент исчерпан»*
Австрийское министерство иностранных дел взяло обратно все выдвинутые господином Матайя против СССР обвинения.
Советский поверенный в делах Коцюбинский в связи с этим сообщил, что советское правительство считает инцидент исчерпанным.
Конец спору. Попал я, как говорится, «к шапочному разбору». Оказывается, Матайя «по неосторожности» Говорил как о «факте» – о «фактической возможности». Теперь признаньем, что «возможность» не «факт», Восстановлен нарушенный такт. Я со своей стороны приватно И деликатно-деликатно Выскажу свою точку зрения: «Инцидент исчерпан»… до его повторения. Всмотритесь! Прислушайтесь!*
Привет дорогим гостям, немецким рабочим, приехавшим к нам убедиться в несостоятельности противосоветской клеветы, распространяемой буржуями и их подголосками.
Мы пережили ряд отчаянных годин В огне войны, в кольце блокады. Отпрянули от нас проученные гады. Но мы не вырвались досель на миг один Из подлых, липких паутин Зло-клеветнической осады. Давясь отравленной слюной, Клевещут «господа». Но особливо звонок Лай клеветнический, протяжно-заливной, Их пуделей ручных и комнатных болонок. Беззубый Каутский, чьи мутные зрачки Затмила ненависть, брюзжит и брызжет ядом И ставит желтые, фальшивые очки Пред пролетарским зорким взглядом. Товарищи! Ваш взор теперь не затемнен. Соединило нас общение живое. Смотрите, сколько лиц под заревом знамен! Да будет же двойным позором заклеймен, Кто где-то в эти дни исходит в диком вое! Смотрите, с радостью доверчивой какой Встречает братски вас рабочая столица! Сжимая сотни рук мозолистой рукой, С ответной ласкою вглядитесь в эти лица! Смотрите им в глаза, прислушайтесь к словам. Правдивы – каждый взгляд и каждое их слово! Здесь нет коварства, лжи, испуга, рук по швам. Герои двух фронтов навстречу вышли вам, Вчера – военного, сегодня – трудового. Бойцы, свершившие в грядущее пролом, Вот кто мишенью стал для бешеных нападок Всей банды хищников, чьи помыслы – в былом, И трупы чьи сметет железным помелом Коммунистический порядок! Памяти милого друга, боевого товарища*
Друг, милый друг!.. Давно ль?.. Так ясно вспоминаю: Агитку настрочив в один присест, Я врангельский тебе читаю «Манифест»: «Ихь фанге ан. Я нашинаю». Как над противником смеялись мы вдвоем! «Ихь фанге ан!.. Ну до чего ж похоже!» Ты весь сиял: «У нас среди бойцов – подъем. Через недели две мы „нашинаем“ тоже!» Потом… мы на море смотрели в телескоп. «Что? Видно врангельцев?» – «Не видно. Убежали». Железною рукой в советские скрижали Вписал ты «Красный Перекоп»! И вот… нежданно-роковое Свершилось что-то… Не пойму. Я к мертвому лицу склоняюсь твоему И вижу пред собой… лицо живое! Стыдливо-целомудренный герой… Твой образ вдохновит не одного поэта. А я… Дрожит рука… И строк неровный строй Срывается… И скорбных мыслей рой Нет сил облечь в слова прощального привета!.. Разгадка*
«Октябрьским» праздникам не все, не все им рады, Не все любуются на красные парады. В то время как одни Восторженно встречают эти дни, Другие предаются плачу, Пытаясь разрешить мудреную задачу: «Какие силы нас спасут? Какой герой? Доколь советскую терпеть мы будем участь? Когда же рухнет он, проклятый новый строй? Чем объяснить его проклятую живучесть? В чем зло? – шипят они. – Разгадка в чем? Ну в чем?!» Шипят, наморщивши прожухлые морщины. А молодая жизнь играет, бьет ключом, И «новый строй» – у новой годовщины! Да, были времена!.. И поучительна седая старина. «Душа» народная сегодня ли раскрыта? От пра-пра-прадедов идет народный сказ, В нем – поэтический показ Простонародного мучительного быта. Не княжьи грамоты, не летописный свод. Что мог он записать, неграмотный народ? С усмешкой горькою и прибауткой грустной Он душу отводил в побаске, в сказке устной, С искусством гения зашифровавши в ней Мечты о красоте грядущих светлых дней. Бывало, сколько раз бывало: Великий государь, боярин или князь Дремал, под пышное забравшись одеяло, А дед-баюн, скосясь на дрыхнущее сало, До полночи пред ним плел сказочную вязь. Привыкнувши всю жизнь таиться и бояться, Пред сильными ползя ползком, ложась ничком, Мужик прикинуться умеет дурачком, Когда над сильным он захочет посмеяться. А в сказке был ему простор: Он в сказке шельмовал царя и царский двор, Бояре были все прямые остолопы, С холопами – цари, а пред царем – холопы. И всех – царя, бояр – дурачил кто? – сморчок, Не фряжский принц, не князь Тверской или Смоленский, А так – парнишка деревенский, Запечный богатырь, Ивашка-дурачок! Нет, сказка не была пустою балагурью. И «дурь» мужицкая была особой дурью. Ни змей-горынычей, ни окиянских бурь Не трепетала эта дурь, На трудный подвиг шла, на страшные мытарства, Ныряла в глубину, взлетала в высоту, Чтоб оттягать себе царевну-красоту И за царевною – полцарства. Жар-птицей бредила, ослепши в темноте. Дворцы ей снилися – в бескрайной нищете, Сгибаясь под господским гнетом, Искала для борьбы дубинку-самобой И, бездорожная, в лазури голубой Летела птицей в край любой, Обзаведясь ковром – волшебным самолетом. Голодною, сомлев от барского тягла, На отдых в хижину свою она брела, Голодною в тягло впрягалась спозаранку, Но в сказочных своих мечтах изобрела Усладу, скатерть-самобранку; В обычай стало ей пить мертвую, когда Дни мертвые ее из рук вон были худы, Но песенку про то, что кончится беда, Что где-то – поискать – живая есть вода, Ей пели гусли-самогуды. Порою клином ей сходилася земля, Но оттого не став угрюмой нелюдимкой, А сердце сказкою-утехой веселя, Спасалася она под шапкой-невидимкой, Срывалась с места, «шла вразброд» И грела кистенем «лихой боярский род» Под боевую перекличку: «Сарынь на кичку!» Не слышно клекота двуглавого орла, Истлели когти, клюв, два сломанных крыла. Русь черносошная доверилась Советам: Они несут ей всё, чего она ждала, Согласно сказочным заветам. Жар-птица?! Вот она, гляди: С гербом советским на груди Горит несчетными огнями! Жар-птицей овладеть – все ночи станут днями. Русь темная была и – поросла быльем: Все наши города, посады, деревушки, До самой худенькой избушки и клетушки, Не брезгуя ничем, ни хлевом, ни жильем, Мы электричеством зальем! Сверкай, советская деревня и столица! Свет электрический – чем не твоя жар-птица? Теперь любуйся: вот она перед тобой Волшебная дубинка-самобой! Враг знает, больно как дубинка эта бьется, Что Красной Армией зовется! Вот артиллерия, вот конные полки, Вот комсомольский цвет – герои-моряки, Вот неоглядные ряды стальной пехоты, – Над ними, в облаках, смотри, вблизи, вдали, Стальные реют журавли, – То наши чудо-самолеты! А вон по целине – на поприще ином – Идет волшебник-агроном, Целитель пахоты больной, ученый знахарь: Он знает, за какой землей уход какой, И знает он, что клад мужицкий под рукой, А рядом богатырь, железный самопахарь, Прабабушке-сохе гудит заупокой. Стихает здесь и там мужичья перебранка; Трехполье тощее оставив позади, Дивятся мужики, что их земля, гляди, Взаправду скатерть-самобранка! А вон в избушке Пров, Авдотья, Клим, Панкрат Умильно слушают волшебный аппарат. Деревне по сердцу советские причуды! Москва по радио ей голос подает, Про все, что деется на свете, знать дает: То наши гусли-самогуды! Ивашка-дурачок, парнишка боевой, Полцарства добывал, рискуя головой. Ан вечно – на престол лишь заносил он ногу – Какой-то заяц роковой Перебегал ему дорогу! Но был он выручен другим богатырем: Рабочий, бившийся без устали с царем, В час горький подоспел Ивашке на подмогу: «Эй, паря-простота! Чудак же ты, ей-богу! Полцарства ты хотел? Все царство заберем!» «Все царство? – отвечал Ивашка. – Тож не худо!» Вот было чудо! Это чудо Зовется «Красным Октябрем»! Так пролетарская решила все замашка: «Дворцами бредил ты, Ивашка? На, получай дворец, где нежились цари!» И вот в Ливадии всем мужикам – смотри! – Рабочий преподнес, а не святой Егорий, Дворец – крестьянский санаторий! «Души» мужицкой – в том господская беда – Не разгадали господа. А сколько делали они лихих попыток, Чтоб от нее иметь свой даровой прибыток! За непокорное земное житие Грозили ей в церквах загробной божьей местью И насмерть отравить пыталися ее Патриотическою лестью. Порфироносные российские цари Не раз пытались ей, жующей сухари, Внушить великие славянские начала: «Христолюбивая! Вперед! За Русь святую!» Но молчала Христолюбивая, воды набравши в рот. А те, чьи черепа пустые малоёмки, Твердили, что «душа народная – потёмки» И русский-де народ – «загадочный народ»! Загадка для господ была неразрешима – Разгадка не совсем по вкусу им была. И старина для них казалась нерушима. Ан вот – вся старина разрушена дотла, _Свершились наяву чудесные явленья, И над седым Кремлем – залог осуществлёнья Уже не сказочных, а ставших явью благ – Горит-полощется советский красный флаг_! 1926
Хорошо!*
Хищение, растраты и др. злоупотребления в кооперации получили значительное распространение, создав в некоторых местах серьезную угрозу общественным основам кооперации, особенно в низовой ее части. Для борьбы с этим злом ЦК ВКП(б) в числе ряда мероприятий предлагает обратить внимание органов ЦК К и РКП на необходимость усиления мер взыскания в отношении членов партии, виновных в хищениях в кооперации.
(Из партийной жизни.) Расстрелы за растрату Тверь, 5 января. На днях губсуд вынес два приговора к высшей мере наказания над растратчиками: бывшим заведующим тверским отделением Госсельсклада Филером, растратившим около 10 000 р., и бывшим заведующим тверским отделением ленинградского союза потребительских обществ Тихомировым, растратившим 8 000 р.
(«Правда», 6 января 1926 г.) Мне гадалка пригадала Хорошо. Все мне прибыль выпадала. Хорошо. «Сам не свой король червонный!» Хорошо. (Затрещит карман евонный!) Хорошо. Завелся милок у милки. Хорошо. Коммунист из потребилки. Хорошо. Закружила коммуниста. Хорошо. Подарил он мне монисто. Хорошо. Вызвал ночью на крылечко. Хорошо. С изумрудом дал колечко. Хорошо. Преподнес потом сережки. Хорошо. Полушалок, полсапожки… Хорошо. В потребилке был он главным. Хорошо. Бесконтрольным, самоправным. Хорошо. Вина, фрукты, сласти – груда! Хорошо. Все тащил он мне оттуда. Хорошо. Баловал меня все лето. Хорошо. А уж я ему за это… Хорошо. Вдруг нежданно – ревизоры. Хорошо. Мой милок – плести узоры. Хорошо. Он им тары-растабары. Хорошо. А они – считать товары. Хорошо. «Склад пустой!» – «Пустая касса!» Хорошо! «Воровство!» – «Подлогов масса!» Хорошо! Загребли мово милашку. Хорошо. Суд судил его, бедняжку. Хорошо. «Гражданин! Вы – злой растратчик!» Хорошо. «Суд растратам не потатчик!» Хорошо. «Оценивши показанья…» Хорошо. «К высшей мере наказанья!» Хорошо! Я надела полушалок. Хорошо. Обежала всех гадалок. Хорошо. Ах, беда моя – беда ли? Хорошо. Мне гадалки пригадали Хорошо. «Антирес выходит новый…» Хорошо. «Сам не свой король бубновый!» Хорошо! «Для такой, как ты, сударки…» Хорошо. «Разорится на подарки!» Хорошо! Дураков на белом свете… Хорошо. Есть «бубновый» на примете! Хорошо! «Товарищ борода»*
(Бытовое) Взрощенный деревенским полем, Обкочевавший все большие города, Куда его гнала не роскошь, а нужда, Он прозывается не Жаном и не Полем, А попросту – «товарищ борода». Ему уж сорок два, немалые года. Он закалил свой ум и волю в тяжкой школе Мучительной борьбы и черного труда, «Товарищ борода». Десяток лет батрацкого скитанья По экономиям помещиков былых, – Другой десяток лет голодного мотанья Ремонтной клячею средь гула, грохотанья Бегущих поездов и треска шпал гнилых, – Хватанье за букварь, а после – за листовки, «Тюремный курс» за забастовки, «Февральский» натиск на царя, Потом «Октябрь», потом – как не считал мозолей, Так не считал и ран – защита «Октября» От барских выродков, от Жанов и от Полей И прочей сволочи, грозившей нам неволей. Победно кончилась кровавая страда. Мы обратилися к хозяйственным основам. Но где же он теперь, «товарищ борода»? Усталый инвалид, негодный никуда? Нет, он – силач, ведет борьбу на фронте новом. «Усталость? Чепуха! Живем в такой момент!» Он нынче «вузовец», студент. Штурмует знание. Такие ли препоны Брать приходилося? А это что! Да-ешь!! Он твердый коммунист. Такого не собьешь. «Пускай там, кто сплошал, разводит вавилоны О страшных трудностях при нашей нищете И не рассеянной в два счета темноте. Да мы-то – те или не те? Какой там пессимизм? Какие там уклоны? Понятно, трудности. Нашли скулить о чем! Да новое – гляди! – повсюду бьет ключом. За гуж взялись-то миллионы! Народец жилистый. Взять нас, студентов. Во! Не из дворян, не из дворянок. Студенческий паек известен: на него Не разгуляешься. Да нам не до гулянок!» Разметил все свои часы – какой куда – «Товарищ борода». Он времени без толку не растратит, Свой труд – и нынешний и будущий – ценя. «Как выучусь, других учить начну. Меня Годков еще на двадцать хватит. Ведь замечтаешься: работа какова! Откроюсь – что уж за секреты! – Когда-то, засучив по локти рукава, Случалось убирать господские… клозеты. А нынче – разница! Сравни-ко: тьма и свет! Да ежели бы мне не то что двадцать лет, А жить осталось месяц, сутки, Не опустил бы рук я, нет! Работе отдал бы последние минутки!.. Я…» – Тут, как девушка, зардевшись от стыда, Он вдруг забормотал, «товарищ борода»: «Учебник я уже… того… Мое творенье… Послал в Москву на одобренье… Волнуюсь очень… Жду ученого суда…» * * * Вниманью молодых товарищей-поэтов, Что ищут мировых – сверхмировых! – сюжетов, Друг другу темами в глаза пуская пыль. Вот вам бесхитростная быль. Коль ничего она не скажет вашей братье, Пустое ваше все занятье! Спуститесь, милые, туда, Где подлинный герой – такой простой и скромный – Свершает подвиг свой огромный, Советский богатырь, «товарищ борода». Памяти рыцаря нашей партии*
Сердце щемит от известья бессмысленно-злого, Рыцарь рядов героических пал в неустанной борьбе. Сердца последний удар и свое последнее слово, Партия наша стальная, он отдал – тебе. Неповторимые*
Мы вдаль наши взоры вперяем И, в пламени новых идей Сгорая, теряем, теряем Неповторимых людей. Не стало вождя-рулевого И многих не стало бойцов, И чаще средь дела живого Мы, сдвинувши брови сурово, Хороним своих мертвецов. Но с каждою тяжкой утратой Теснее смыкая ряды, Взрываем мы той же лопатой Нетронутость почвы богатой Для новой культурной гряды. Чертополох*
В Новосибирске 21 сентября закончился суд над 17 хулиганами, терроризировавшими рабочую окраину и нападавшими на комсомольцев.
Три хулиганских главаря приговорены к шестилетнему строгому заключению, остальные – на меньшие сроки с высылкой после отбытия заключения за пределы губернии.
На суде выяснилось, что в свое время прилагались немалые усилия к тому, чтобы вовлечь подсудимых в культурную работу. Но хулиганы были упорны. Например, один из них. Степан Губан, когда ему председатель культкомиссии предложил заниматься в кружке, насмешливо ответил:
