Помоги проекту - поделись книгой:
Ни войны, ни потопа не хочу я видеть во сне. Пусть мне приснятся женщины, оставшиеся в Аккаде. Пять наложниц, ждущих меня в царской столице… Молчаливая Этта, Илтани, чьи руки покрыты татуировками, кудрявая Закити, Гемету, играющая на арфе и поющая так сладко, и совсем юная темнокожая Нарда…
Ему приснился дождь.
Глава седьмая Черные волны
Вода текла по серым камням, рассвет сменялся закатом, пузырилась глина под ногами… День за днем, а дождь все не кончался и не кончится никогда. Вечно стоять в путах, во власти боли, сжигающей изнутри, звенящей в воздухе. Чувствовать, как клыки впиваются в твои запястья, как утекает из тела кровь… И возрождается вновь под звук капель, стучащих по камням. Нет сил говорить, и только одна мысль бьется снова и снова:
«Не приходи! Ты останешься жива, если не придешь! Не слушай меня, не иди, не надо!»
— Кэри!
Лабарту проснулся от собственного крика. В комнате было душно, чад от коптящего светильника мешался с запахами воскурений. Руки затекли, словно и вправду он стоял, привязанный к каменному столбу. Шрам на запястье пульсировал болью.
— Это сон, — прошептал Лабарту и сел, откинул покрывало. — Это было давно, очень давно, все кончилось, это только сон…
Он не мог даже думать о том, чтобы вновь опуститься на постель. Ведь стоит закрыть глаза — и погрузишься в грезы. Люди говорят: злой дух наслал страшный сон. И защита — заговоры, травы и амулеты. Но то люди, а кто оградит от кошмара демона, пьющего кровь? Если вновь пойдет бесконечный дождь и небо затянут серые тучи, хватит ли сил, чтобы разорвать тенета боли и страха?
Рубашка промокла от пота, потолок, казалось, стал ниже. Не глядя по сторонам, Лабарту вышел из дома.
Миновал двор, полный спящих людей, — кто-то приподнялся, окликнул его, но Лабарту лишь махнул рукой и пошел прочь. Даже на пару слов сейчас не было сил.
Город спал. Ветер доносил привкус морских волн и еле приметный запах тростника и асфальтовой смолы — запах кораблей. Гавань совсем рядом, за опустевшим рынком, и людей там много, стоит лишь немного пройти…
Я хочу убить. Мысль была ясной, как полночные звезды. Выпить кровь до последней капли, чужой жизнью смыть память о боли. Мне не нужны жертвы, я хочу убить.
Лабарту ускорил шаг. Город казался нереальным — ночная сказка, теплый воздух, южный берег… Но настоящим было лишь северное море, то, возле которого умерла Кэри, оставив после себя лишь пустоту и пепел.
Я кровью залью эту память и сны.
Сны о том, что случилось на севере. О тех, кто не считал зазорным пить кровь себе подобных. О тех, кто связал его колдовскими путами и сделал жертвой в храме солнца.
Они пили мою кровь. Там, в путах холода и жажды, что-то сломалось внутри меня и никогда не восстановится, мне никогда не стать сильным. Но я жив, потому что Кэри… Потому что Кэри пришла и…
Из-за дома вышел человек, остановился на углу, потянулся, зевая. Лабарту зажмурился на миг — так ярко вспыхнула вдруг огненная сеть под кожей ночного прохожего. Мысли исчезли, словно и не было их, и Лабарту не стал медлить.
— Его нельзя оставлять здесь, — сказал хозяин гостевых покоев. На висках у него выступили капли пота — солнце поднялось высоко, и тростниковый навес не спасал от жары. — Злой дух, что в нем, может накинуться и на других. Потому…
Лабарту отвернулся и, не слушая, опустился на землю возле Адад-Бааля.
Тот лежал у стены, в узкой полосе тени. То ли сон владел им, то ли тяжкое забытье — веки подрагивали, на щеках горел лихорадочный румянец. Лабарту коснулся его руки — она была горячей, как кирпичи, нагретые солнцем.
Болен.
Подарок Илку, раб, предназначенный в пищу, с трудом дышал, и кровь его превратилась в отраву.
Жрица на корабле предрекла ему смерть, и я думал… Но я ни сделал еще ни глотка из его жил, но вот болезненный жар сжигает его тело. Но…
Лабарту поднялся.
— Где у вас заклинатели, изгоняющие духов болезни? — спросил он. — В какой храм отнести его?
— Не в храм, — покачал головой хозяин гостевого двора. — Слишком тяжко он болен. Если кто и сможет помочь, так только мудрые люди, что живут на холмах за городом.
Те, кому отдана на обучение Тини-полукровка… Она сказала: «Потопа не будет», дар провидения в ее крови. А раз так — предсказания старухи ложны, Адад-Бааль будет жить.
— Кури! — крикнул Лабарту.
Рослый раб поспешно обернулся на зов, и в тот же миг Лабарту ощутил движение в стороне — словно закатный луч качнулся в водах канала или теплый отблеск заиграл на краю медной чаши.
У ворот стоял пьющий кровь. С виду — молодой ловец жемчуга, высокий и гибкий, без украшений, в простой набедренной повязке. Но он и вправду был еще юн, не стал сам себе хозяином. И, должно быть, оттого медлил в нерешительности, не подходил.
Лабарту сказал рабу, что следует делать, и направился к ждущему экимму. Тот приветствовал его, как старшего и тут же выпалил, не дав произнести ответных слов:
— Госпожа велела отыскать тебя. Сказала: «Пусть он немедленно придет ко мне».
— Немедленно? — повторил Лабарту. Зачем он мог понадобиться хозяйке Дильмуна?
Посланник опустил глаза. Казалось, он ждал ударов или гневных слов.
— Она послала меня за тобой, — проговорил он и отступил на шаг. — Об остальном она скажет сама.
— Хорошо, — кивнул Лабарту. — Идем.
Вода струилась, прозрачным водоворотом утекала в отверстие в полу. Чистый источник — такой ключ в земле Шумера назвали бы благословением и даром богов, относились бы с величайшим почтением. «Благодарим за милость, за сладкую воду», — такие слова говорят люди, и лишь затем черпают желанную влагу, наполняют кувшины и утоляют жажду.
Лабарту оторвал взгляд от искрящейся воды и сказал:
— Я делал все, как велит закон, не нарушил ни одного правила. Пришел к тебе, и ты разрешила мне пить кровь. В чем моя вина?
— Я не обвиняла тебя, — ответила Зимри-Айя. — Я спросила, почему ты убил.
Ничем хозяйка Дильмуна не походила на свою дочь. Держалась отстраненно, словно между ней и Лабарту стояла невидимая стена. И одета была как царица: тонкое платье сколото на плече лазуритовой застежкой, руки унизаны золотыми и серебряными браслетами, в ушах качаются длинные серьги. Да и двор, где принимала она гостя, походил на царское жилище. Журчащая вода, мягкие подушки, вино в каменных чашах…
Лабарту не знал, кем была для людей Зимри-Айя. Наследницей большого имения? Женой богатого торговца? Лабарту привели сюда тайно, впустили через заднюю калитку. Что ж, в первый раз он не спросил, а теперь не время для вопросов.
— Я хотел выпить все, до последний капли, — сказал Лабарту. Зимри-Айя вскинула голову, тихо звякнули серьги. Казалось, думала что-то сказать, но промолчала. — Разве ты сама не знаешь? Если выпить жизнь вместе с кровью, обретаешь особую силу. Даже раны, нанесенные серебром, заживают легче, и разум проясняется, даже если жажда владела тобой несколько дней.
— Ты был тяжело ранен? — спросила хозяйка Дильмуна. — Или жажда была так сильна?
Голос ее звучал ровно, но смотрела холодно. Как такое может быть, что золотисто-карие глаза стали похожи на осколки льда?
— Нет, — ответил Лабарту. Как объяснить? Что она может знать о тьме и отчаянии, сковывающем душу? Ночью лишь кровь может смыть воспоминания о боли, да и при свете дня кровь — лучшее лекарство. Но Зимри-Айя сидела неподвижно, ждала, и Лабарту продолжил: — Я не был ранен, и жажда только пробудилась. Но мне приснился плохой сон, и оттого я должен был…
— Плохой сон?! — Хозяйка Дильмуна хлопнула ладонью по столу, и чашки подпрыгнули от удара. Вино расплескалось, потекло по светлому дереву. — Из-за плохого сна ты убил человека?!
— И что такого? — Лабарту мотнул головой, отбрасывая волосы с лица. — Он человек, его кровь — наша пища, ты дала мне разрешение…
— Я не знала, что ты станешь убивать! — воскликнула Зимри-Айя. От холодной сдержанности не осталось и следа. — Ты не был голоден, тебе и нескольких глотков бы хватило, но ты убил, просто так, ради своей прихоти!
— Мне было нужно! — Гнев закипал внутри, и Лабарту сжал кулаки, чтобы сдержаться. — Я ничем не нарушил правил!
— Правил?! Если бы ты не только знал правила, но и умел думать, то понял бы, о чем я говорю! Дильмун — благословенная странна, пьющих кровь здесь много, очень много. Если все они начнут убивать, как ты, что будет тогда?
— Ты меня не предупредила! — Лабарту сам не заметил, как поднялся на ноги. Зимри-Айя смотрела на него снизу вверх, и, казалось, достаточно одного неосторожного слова, и она вскочит и ринется в драку. Но Лабарту уже не мог остановиться. — Я — гость на твоей земле, ты тут хозяйка. Откуда мне знать твои прихоти? В земле черноголовых я убивал, когда хотел, и никто из экимму не осудил меня!
— Я подумала, ты умнее, — проговорила хозяйка Дильмуна. Голос ее был тих, но в каждом слове звенел гнев. — Но я ошиблась. Из-за таких, как ты и случилась резня в Шумере. И, быть может, именно из-за тебя!
Ярость вырвалась наружу, вспыхнула мириадами искр. Лабарту на миг закрыл глаза, крепче сжал кулаки.
— Нет, не из-за меня, — сказал он, раздельно и четко. — Я знаю из-за кого, а тебя не было там, потому молчи. И не тебе осуждать меня, не тебе говорить, что я безрассуден. Не ты ли подарила любовь смертному и родила ребенка, зная, что ему суждено быть ущербным?
Зимри-Айя встрепенулась, словно хотела вскочить, но потом уронила руки на залитый вином стол и еле слышно сказала:
— Уходи. Я не хочу говорить с тобой.
И от этих слов гнев погас. Вновь стало тихо вокруг: знойный полуденный воздух, богато убранный двор, журчащая вода… И посреди двора женщина с опущенным взглядом молча ждет, когда уйдет чужак, бросивший в лицо обидные слова.
Она еще так молода, не старше Илку… И в крови у нее пророческий дар, а ребенку ее грозит смерть. Я не должен был…
— Прости, — сказал Лабарту. — Я не хотел говорить жестоких слов. Я жду корабль из Магана и потому не могу немедля покинуть твою землю. Но обещаю — буду пить кровь только своих жертв.
— У тебя и жертвы есть, но ты убил человека на улице? — Зимри-Айя покачала головой, по-прежнему не поднимая глаз. — Я разрешила тебе пить кровь на Дильмуне и не отказываюсь от своих слов. Но не убивай на моей земле, прошу.
Она меня боится. От этой мысли стало неуютно и захотелось поскорее оказаться на пристани или в гостевом дворе, среди шума и суеты. Среди людей, которые ничего о нем не знают. Я много старше ее, я жил до потопа и резни, и ей страшно.
— Ты — хозяйка этой земли, и я рад, что ты не отказываешь мне в гостеприимстве, — проговорил Лабарту. — Но и я не отказываюсь от своих слов. Людям Дильмуна нечего меня опасаться.
— Тебе не стоило ходить туда, господин, — сказал Кури, когда они спустились с холма.
Лабарту кивнул.
За всю дорогу до Дильмуна он и пары слов не слышал от Кури, но утром тот заговорил, и вот теперь — снова.
И верно, надо было послушать его… Что из того, что он раб и человек? Надо было.
Городские улицы сегодня казались особенно душными и пыльными, а небо над головой словно подернулось дымкой. И воздух был полон запахами: потных тел, курящихся благовоний, умащений, уличных отбросов, свежего хлеба и теплого пива… Запахи людей, запахи смерти.
Вот как ты прощаешься со мной, благословенная страна?
Скоро три корабля Татану покинут причал Дильмуна — солнце еще не успеет перейти зенит, когда они отправятся в путь. Груженые медью поплывут возвратным путем, мимо пустынных берегов, мимо разрушенного временем Эреду, и дальше, на веслах, вверх по течению Тигра…
Но из трех рабов, даров Илку, вернутся лишь двое.
Кури прав. Я не должен был…
Но если уж решил что-то сделать — то как отступить? И потому утром Лабарту отправился на холмы, что за городом, в жилище знахарей, чтобы забрать у них Адад-Бааля и увести домой, в Аккаде.
Но еще издалека понял, что не суждено.
Ни рассветные лучи, ни соленый ветер не могли скрыть запаха болезни. Он струился в воздухе, словно тень, и хотелось повернуться и уйти прочь. Но Лабарту поднялся на холм и под навесом из пальмовых листьев нашел Адад-Бааля. Тот лежал без сил, и не шелохнулся, когда подошел хозяин, лишь открыл глаза.
Лабарту едва узнал его. Всего два дня миновало, а Адад-Бааль исхудал так, что казалось, стоит приглядеться, и различишь, как просвечивают сквозь кожу кости. Лабарту отвернулся, но не помогло — даже не глядя, он чувствовал, как несется по жилам раба темная, умирающая кровь.
Возле ложа больного сидела шаманка, перебирала целебные травы, раскладывала кучками. Лицо ее было натерто красным порошком, и не понять, кто перед тобой — женщина в расцвете зрелости или же старуха. И лишь руки ее выдавали — сильные, с гладкой кожей, молодые.
Она взглянула на Лабарту, но ничего не сказала. А тот шагнул под навес, опустился на землю и коснулся руки умирающего.
— Адад-Бааль, — сказал Лабарту, не зная, слышит ли тот его — глаза раба были словно подернуты пеленой, веки едва приметно дрожали. — Я пришел, чтобы забрать тебя с собой, но вижу, что твой путь лежит в иные земли.
Адад-Бааль, казалось, собрался с силами — глубоко вздохнул, и взгляд его перестал блуждать.
— Да, — прошептал он еле слышно. Голос его шелестел, словно песок, утекающий сквозь пальцы. — На земле Дильмуна хорошо умирать…
— Ты прав, Кури, — сказал Лабарту, когда уже показалась гавань. — Ты был прав.
Позади остались улицы, городская стена и шумный рынок. На миг захотелось обернуться — кто знает, суждено ли вернуться на Дильмун? — но Лабарту сдержался и не замедлил шаг. Солнечные лучи даже сквозь одежду касались тела, струились к сердцу. Но и в полуденный лучах чудилась тревога, отголоски ее нес соленый ветер и земля под ногами отзывалась в такт.
Кури остановился, заслоняясь от солнечного света.
— Нет, дальше, — сказал Лабарту и кивком указал на юг. — Корабли наши дальше, здесь же…
И не договорил, — увидел, куда смотрит Кури.
У края причала толпились люди. Темнокожие чужеземцы, жители Дильмуна и Шумера, рабы и свободные, — все они собрались у воды. Толпа гудела, словно растревоженный улей, но время от времени примолкала. И тогда доносилась чья-то надрывная, на грани крика, речь. Слов издалека не разобрать, лишь голос — мужской, хриплый.
Вот откуда веет страхом… Дурные вести, сомнений нет.
Лабарту глубоко вздохнул и взглянул на солнце.
— Наши корабли стоят дальше, — повторил он. — Пойдем, Кури.
Почти ожидал увидеть скопление людей и у дальнего причала, но нет — были там лишь гребцы Татану да портовые торговцы, вечно снующие по берегу и нахваливающие свой товар. Корабли ждали в условленном месте — три тяжело груженые лодки. Паруса еще не были подняты, и весла не опустились в воду. А на уходящих в воду ступенях сидел Син-Намму и смотрел вперед, теребя бахрому пояса. Солнце блестело на его загорелой коже. Стоило ему шевельнуть рукой, и казалось, что змея-татуировка оживает, движется. Черная, с оскаленной пастью, вот-вот поднимется, сорвется и ринется в бой…
— Син-Намму! — позвал Лабарту.
Тот обернулся, поднялся и заспешил навстречу. Беспокойство и тревога струились вокруг него — такие же, как и повсюду в гавани. Видно было, что ему не терпится заговорить.
Поделиться книгой: