Помоги проекту - поделись книгой:
Не дожидаясь ответа, лег и закрыл глаза.
Если потоп и впрямь захлестнет землю, пусть даже краем своим не заденет Ашакку.
Так подумал, а к кому обращался — не знал и сам.
Глава шестая Благословенная земля
— Непорочна страна Дильмун, чиста страна Дильмун, священна страна Дильмун…
Едва сойдя с корабля, жрица простерлась на пристани. И теперь все еще лежала в пыли, громко повторяя слова гимна, а мимо сновали рабы, перетаскивали тюки с товаром. Обрывки славословий тонули в портовом гомоне, плеске волн и криках чаек.
Лабарту запрокинул голову.
Осень еще не пришла сюда. Небо было по прежнему безоблачным, а утреннее солнце — жарким, словно расплавленный металл. Сам того не замечая, Лабарту улыбнулся и прижал руку к груди. Сердце горело, и кровь, казалось, обратилась в свет.
Может и впрямь — благословенная земля? Такое солнце, что странно даже думать о жажде…
— Пусть Уту даст тебе сладкую воду! — Старуха медленно, с трудом, поднялась с земли, но все не умолкала, и голос ее звучал с прежним надрывом. — Пусть напоит тебя из подземных источников вод! Пусть не знает Дильмун ни в чем недостатка, пусть живет в блаженстве и счастье…
Гавань была полна кораблей — многовесельные, парусные, груженые товаром и пришедшие налегке, и даже простые тростниковые лодки и плоты — не сосчитать. Пристань царского города Аккаде не сравнилась бы с пристанью Дильмуна. За ней раскинулся базар — пестрый и шумный, а дальше, на холме, улицы, дома и храмы… И даже издалека Лабарту видел, что город этот похож и непохож на города черноголовых. Старый, многолюдный и шумный, и торговля — его жизнь.
Но давным-давно все было не так… Разве не говорили мне, что лишь горстка людей живет на Дильмуне, и земля его — земля чудес?
— Священная страна Дильмун! — провозгласила старуха и смолкла. А затем, словно почувствовав взгляд Лабарту, обернулась. — Оставайся здесь, господин. — Теперь ее голос стал похож на скрип песка под колесом повозки. Должно быть, лишь умоляя и читая гимны, она обретала силу. — Оставайся, и черные волны тебя не тронут.
И что ответить на это? Благодарить, как Адад-Бааль, или возразить, насмешливо и высокомерно, как Син-Намму?
— За плечами у тебя длинная жизнь, — сказал Лабарту, глядя мимо нее. — Но ты боишься смерти?
— Я скоро умру. — Старуха с кряхтеньем согнулась, подобрала с земли пыльное покрывало. — Но лучше уж умереть в покое на благословенной земле Дильмуна, чем в страхе среди крови и огня.
И, не оборачиваясь, жрица побрела прочь.
В страхе среди крови и огня? Но она говорила потоп, волны, сошедшие с гор…
— Лалия!
Син-Намму шел по пристани, на ходу скручивая растрепавшиеся волосы в узел. Тело корабельщика блестело от пота.
— Я знаю склады и гостевой дом, который всегда выбирал Татану, — сказал он. — Прикажи, и отправимся туда.
Лабарту кивнул, и Син-Намму тут же выкрикнул приказание. Рабы засуетились, разбирая тюки.
— А старуха и впрямь нам пригодилась, — пробормотал корабельщик, словно извиняясь. Лабарту окинул взглядом толпу, пытаясь разглядеть сгорбленную спину жрицы, но она уже скрылась из виду. — Ветер был попутный…
— Ты хотел, чтобы она тебе погадала, — проговорил Лабарту, и Син-Намму кивнул. — О чем?
— О чем? — Корабельщик засмеялся и пожал плечами. — О судьбе. В детстве я верил, что меня ждет другая судьба.
Другая судьба. Особая судьба. Я верил…
Лабарту взглянул на солнце, вдохнул его свет. Раскаленный диск пылал, не оставляя места для мыслей и слов, и не успевшие ожить воспоминания сгорали в его лучах.
— Я хотел стать лугалем, — продолжал Син-Намму. И, хотя Лабарту не сказал в ответ ни слова, поспешно добавил: — Не смейся! Шаррукин стал лугалем, а ведь был всего лишь сыном жрицы, и даже отца своего не знал! Вот и я в детстве думал, что как Шаррукин…
— Но ты не стал лугалем, — прервал его Лабарту и заставил себя усмехнуться.
— Не стал, — согласился корабельщик. — Отец быстро приставил меня к делу, и другой дороги у меня не было. Я люблю море и ни о чем не жалею. Но я хотел узнать, быть может, если бы я ослушался отца…
— Что не сбылось, то не сбылось, — ответил Лабарту. — Нет смысла спрашивать об этом.
Здесь было тихо и так спокойно, что даже собственных мыслей Лабарту почти не слышал. Должно быть, они растворились в теплом воздухе, остались в чужом городе или в шумном порту. А как ступил на тропинку, ведущую к вершине холма — исчезли. И только одна задержалась, строка из гимна: Благословенная страна Дильмун…
Лабарту сидел возле вросших в землю валунов и ждал. Отсюда было видно море, но не город. Лишь пальмы, синь неба и морская гладь. И кажется, что эта земля пуста, — нет на ней ни домов, ни людей, ни экимму. У причала не стоят три корабля Татану, товар его не лежит в портовых складах, и незачем ждать торговца из Магана, который со дня на день должен приплыть и привезти с собой медь…
Еле слышно прошелестели шаги по тропинке и на гребень холма поднялась девочка.
— Мама прислала меня к тебе, — проговорила она серьезно, без тени смущения или страха. — Сказала, ты хочешь узнать о прошлом.
Лабарту кивнул, и тут же спохватился, произнес вслух:
— Да, я Лабарту из Аккаде и хочу расспросить про Дильмун.
Девочка подошла ближе и опустилась на землю, запрокинула голову, подставляя лицо солнечным лучам. На шее у нее висело ожерелье из морских ракушек — и больше никаких украшений. Длинную косу оплетали цветные шнуры, унизанные разноцветными бусинками. Глаза, светлые, как небо у горизонта… Так странно было смотреть в них и не чувствовать взгляда.
Но Лабарту не удивился.
«Моя дочь родилась слепой, — сказала ему Зимри-Айя, хозяйка острова. — Потому что отец ее — человек. Я отдала ее в обучение к шаманам, в надежде, что это вернет ей зрение, но… Если хочешь — говори с ней.»
Девочка сидела молча, без улыбки, ждала. Этой весной ей сровнялось одиннадцать лет, так сказала Зимри-Айя. Но выглядела младше — угловатая и хрупкая, знаки пробуждающейся женственности еще ее не коснулись.
— Как тебя зовут? — спросил Лабарту.
— По-разному, — тотчас отозвалась девочка. — Люди зовут слепой колдуньей и ученицей. Пьющие кровь в глаза называют дочерью госпожи, а за спиной — полукровкой.
— Нет. — Лабарту покачал головой. Так трудно было говорить с этой девочкой. Она словно ускользала, невозможно было ощутить ее, как невозможно было встретиться с ней взглядом. — Я спросил о твоем имени.
— Отец назвал меня Тини, — сказала она. — Мое имя Тини.
Отец. Человек, от которого хозяйка Дильмуна родила этого ребенка. Полукровку. Но полукровки всегда ущербны в чем-то.
Плата за любовь к человеку.
— Тини, — проговорил Лабарту. — Я расскажу тебе, зачем пришел.
Девочка кивнула и вновь запрокинула голову. Из зарослей выпорхнула бабочка, желтая с черными прожилками. На миг опустилась на обнаженное плечо Тини и тут же взлетела вновь. Та чуть приметно улыбнулась.
А Лабарту продолжил:
— Когда-то очень давно, еще до резни и потопа сюда приплыл хозяин моих родителей, Намтар-Энзигаль. Я знаю, что он владел колдовством и не скрывал этого от людей. Может быть, от своих наставников ты слышала о нем?
— Нет, — ответила Тини. — На Дильмуне не было мудреца с таким именем. — На миг она замолкла, словно припоминая что-то, а потом заговорила вновь. — Все знания, которые есть у народа Дильмуна, нам даровала мудрая женщина. Никто не знает, откуда она пришла, один говорят — из моря, другие — с неба. Многие дюжины лет провела она здесь, на острове, а когда научила людей всему, что знала, ушла, и никто ее больше не видел.
Лабарту улыбнулся, не чувствуя ни удивления, ни разочарования. Прошло, должно быть, уже две тысячи лет с тех пор как он приплыл сюда… Людская память коротка, неужели ты и правда надеялся, что кто-то помнит о нем?
— Спасибо тебе, Тини.
Она поклонилась в ответ.
Всего одиннадцать лет, что будет с ней дальше? Слепая… Сейчас мать заботится о ней, но кто знает? Мне было двадцать, когда родители отправились странствовать, и двадцать пять, когда обрушилась беда. Кто поможет полукровке, когда она останется одна?
— Как мне отблагодарить тебя? — спросил он, стараясь говорить легко. — Ожерелье из раковин — красивое, но я могу подарить тебе браслеты и серьги, которые носят дочери богатых людей в Аккаде.
Тини засмеялась.
— Ты добрый, но это ни к чему. Здесь, на холме, не нужны ни золото, ни медь.
— Я знаю, что подарить тебе! — воскликнул вдруг Лабарту и засмеялся вместе с ней. — Я приведу тебе жертву, чья кровь чище утренней росы!
— Не надо. — Тини протянула руку и остановилась. Словно хотела прикоснуться к нему, но натолкнулась на невидимую преграду. — У меня достаточно крови. И не бойся за меня. Ничего со мной не успеет случится. Я умру, не дожив до семнадцатой весны.
— Ты не можешь знать! — возразил Лабарту. — Ни одно гадание не бывает точным, и…
— Я знаю. — Девочка опустила руку. — Это дар нашей крови, передающийся от хозяина к обращенным. Этот дар передался и мне. Я знаю.
Пророческий дар? Вот свойство их линии крови?.. Так же как я могу менять мысли и чувства других, она может видеть будущее?
— Мама тоже знает об этом, — продолжала Тини. — Она боится. Но меня с раннего детства растила не она, а мудрые люди, и я не боюсь смерти.
Листья пальм едва приметно качались на ветру, синяя гладь моря смыкалась с небом, воздух был полон запахами трав.
— А ты скажи ему, — заговорила Тини, — что вам не победить. Их слишком много, а вас слишком мало. Тебе не выстоять против захватчиков, они заполонят всю землю.
— Нет, ты ошиблась, — ответил Лабарту и улыбнулся. — Я из Аккаде, но я никогда не воюю. Ты ошиблась.
Ты еще очень молода, вот что он хотел добавить. Дар твой слабый, и ты не видишь ясно. Ты будешь жить долго, многие сотни лет.
Хотел сказать, но сдержался.
— Да? — Тини нахмурилась. В голосе сквозило недоумение. — Но я чувствовала окровавленный меч в твоей руке и жажду битвы — в твоем сердце.
— Нет, — повторил Лабарту. — Жажда битвы — не для меня. Но скажи… Внизу, на площади, безумная жрица Энки предсказывает, что вот-вот начнется новый потоп. Видишь ли ты эту беду?
— Потопа не будет, — сказала девочка и поднялась на ноги. — Как можно предсказывать такую глупость? Год будет хорошим и урожайным и здесь, на Дильмуне, и в стране черноголовых. Потопа не будет.
Одинокий светильник горел в углу, освещая узкую комнату. Город заполонили торговцы из Шумера, Магана и Мелуххи, и из других стран, названия которых и выговорить-то сложно. В гостевом доме едва нашлось место для Лабарту и Син-Намму, рабы же и гребцы ночевали во дворе и на пристани.
И лишь Нидинту все еще сидела в комнате, расчесывала волосы Лабарту.
Гребень скользил с трудом. Соленый ветер спутал длинные пряди, и Лабарту не мог вспомнить, когда причесывался в последний раз. В Лагаше? Или позже, уже в море?
— Как бы я хотела, чтобы у меня были такие волосы! — тихо проговорила Нидинту. Движения ее были медленны и осторожны — боялась, должно быть, случайно вырвать волосы, причинить боль. — Длинные, черные и волнистые…
— У моей матери были такие волосы, — отозвался Лабарту. — Говорили, что я очень похож на нее.
— Значит, она была очень красивой, — сказала Нидинту, и в голосе ее сквозила улыбка. — Наверное, только красивых женщин превращают в экимму. Если бы я была такой же, мой прежний господин, Илку…
Она замолкла и замерла. Лабарту обернулся.
Нидинту сидела, закрывая рот ладонью, словно в надежде вернуть вырвавшиеся слова. В глазах ее, огромных и темных, бился страх, и в такт ему колотилось сердце, так громко, что казалось — сейчас выскочит из груди.
Она хотела стать экимму. Хотела, чтобы Илку оживил ее своей кровью.
Лабарту отвернулся, и Нидинту, помедлив мгновение, вновь начала расчесывать его волосы.
Жертвы… Нужны лишь для того, чтобы поить нас своей кровью, но не успеешь оглянуться — а в твоем сердце уже нашлось место для них, жалеешь их и о них заботишься. А потом приходит жажда, и ты не можешь сдержаться и убиваешь их. Вот почему я не держу жертв, Илку. Вот почему.
— У Илку нет детей сердца, — сказал он. — Думаешь, в красоте тут дело?
— Я…, - начала было Нидинту, но Лабарту оборвал ее.
— Если бы дело было в красоте, экимму было бы не меньше, чем людей.
Хотел продолжить, но осекся. Что сказать ей? Неужели рассказать то, что сам Илку рассказал ему как-то утром, на рассвете, после охоты?
В ту ночь они убили молодого воина, возвращавшегося с царского пира. Он был пьян, и они запьянели от его крови. Лабарту спросил, а Илку стал отвечать и, начав говорить, не смог остановиться.
Его обратили по любви. Женщина, оживившая его своей кровью, не желала делить ложе ни с кем, кроме него. Илку был с ней постоянно, не отлучался ни на час. «Не знаю, любил ли ее, — так он сказал. — Но без нее мне было тяжело и тоскливо, а рядом с ней я был счастлив». Но прошло чуть меньше ста лет, и она столь же сильно полюбила другого и обратила его. И Илку стал ей не нужен. «Нет, она не лишила меня своей защиты», — Лабарту еще не успел задать вопрос, а Илку на него уже ответил. — «Я жил неподалеку, но… Я остался ее обращенным, но больше не был ее возлюбленным».
Знала ли об этом Нидинту? А если не знала… то зачем рассказывать об этом?
Нидинту отложила гребень и улыбнулась, глядя на Лабарту. Тот тряхнул головой — волосы свободным потоком рассыпались по спине.
— Ты возьмешь мою кровь? — спросила Нидинту. И куда делся ее страх? — Я знаю, что она нужна тебе часто, Илку каждый вечер…
Я пил твою кровь недавно, ты еще слаба. Если выпью сейчас — выживешь ли?
— Я не Илку, — сказал Лабарту. — А ты слишком разговорчива для рабыни. Иди.
Нидинту поспешно вскочила, поклонилась и выскочила за дверь.
И только теперь Лабарту понял, как устал. Он добрался до постели и лег, не раздеваясь. Сон уже тянул в глубину, цветные образы кружились, увлекая в свой хоровод.
Поделиться книгой: