Бирит-нарим

— Урожай собран, — повторил старик. — Пока река не стала бурной, корабли должны отправиться в благословенную страну.

Лабарту кивнул.

— Но кто поплывет на Дильмун? — продолжал Татану. — Я надеялся, что минует месяц, другой, и я снова стану здоров и силен, как прежде. Но луна росла, старела, умирала и рождалась вновь, и что же? — Он горестно вздохнул и замолк на миг. — Днем боль не отпускает меня, и ночью вгрызается словно зверь. Веришь ли, Лалия, даже пища потеряла для меня свой вкус, и пиво это кажется мне не лучше воды из Тигра.

Лабарту поднял чашу, отпил.

— В твоем доме варят превосходное пиво, и вкус его совершенен, — сказал он. — Когда болезнь отпустит тебя, ты снова сможешь наслаждаться им и другими радостями жизни.

Пустые слова. Да, это так.

Это лето, казалось, состарило Татану больше, чем последняя дюжина лет. Он похудел, морщины стали глубже, лицо заострилось, а взгляд померк. Теперь в доме старого торговца без конца толклись целители и заклинатели, но Лабарту знал — ни благовонные воскурения, ни питье из трав, ни молитвы и жертвы, ничего уже не поможет.

Кровь Татану была темной, грязной, мутным огнем текла под кожей. Может, еще месяц проживет старик, может, больше года, но смерть его близка.

— Я позвал тебя не для праздных разговоров. — Татану одним глотком допил пиво. Рабыня метнулась вновь наполнить чашу, но он лишь отмахнулся. — Уже десять лет ты помогаешь мне, и всегда было заведено так: я уплывал, ты же оставался и следил за делами. Теперь же я болен и не могу плыть. Скажи, кого мне отправить вместо себя? Мой старший сын — воин, приближенный к лугалю, разве я посмею оторвать его от службы? Второй сын… Умен, этого не отнять, но расточителен, кто знает, что сделает, оказавшись вдали от отца? В благословенной земле много чудесного, и так легко позабыть о долге…

На Дильмуне много чудесного. Голос матери всплыл из воспоминаний, такой ясный и близкий, что Лабарту едва не обернулся — вдруг она здесь, сидит рядом на крыше и вышивает, как тогда… Должно быть потому он и уплыл туда, оставил землю черноголовых.

— Я поплыву вместо тебя! — сказал Лабарту. Татану нахмурился, собираясь возразить, но Лабарту продолжил: — Я знаю, болезнь терзает тебя, один ты не сможешь управиться с делами в городе. Так пусть твой сын помогает тебе, как помогал я все эти годы. Я же отправлюсь на Дильмун, продам товар и вернусь с медью и жемчугом.

— Это опасный путь, — предостерег Татану.

— Я знаю, — кивнул Лабарту. — Если есть другой человек, кому ты доверишь свои корабли, пусть он отправится вместо меня.

Старик вздохнул.

— Ты прав. Что ж… Когда ты готов подняться на корабль?

— Завтра, когда взойдет солнце, — ответил Лабарту.

На крыше воцарилось молчание. Снизу, со двора, доносились голоса. Где-то вдалеке пели — нестройный, пьяный хор. Заливисто смеялась женщина, и, словно вторя ей, лаяла собака. Солнце уже почти скрылось из вида, лишь алая полоса еще растекалась над крышами домов. Но и ей гореть недолго — вот уже появились первые звезды, скоро ночь опустится на город.

Татану медленно поворачивал в ладонях пустую чашу, смотрел в нее, словно пытался разглядеть что-то на дне. Но что может увидеть человек в сгущающейся тьме? Лабарту знал, что старик погрузился в раздумья. Что ж, пусть думает. До рассвета еще долго, а то, что я должен сделать в Аккаде — успею сделать.

Девочка-рабыня сидела не шелохнувшись, словно статуя, облаченная в льняные одежды. Да, она родилась немой и выросла в неволе, но Лабарту видел то, что сокрыто от людей: как едва приметно дрожат ее веки и как она стискивает зубы, чтобы лицо оставалось спокойным и бесстрастным. Она устала, но кровь ее была яркой и чистой, вспыхивала, словно искры костра.

И оттого кровь старика казалась еще темнее.

— Ты прав, — повторил Татану, и голос его звучал глухо. Видно, боль вновь напала на него, вцепилась и не отпускала. — Кто еще, кроме тебя сможет справиться с этим делом? Даже самые строптивые рабы и слуги, умолкают и опускают глаза, когда говорят с тобой. Иногда мне кажется, что тебе ведомо колдовство, или боги одарили тебя особой силой.

— Нет, — возразил Лабарту, стараясь говорить легко. — Я умею находить нужные слова, вот и все мое колдовство.

Но Татану, казалось, не слушал его.

— Хотел бы я, чтобы ты был моим сыном, — продолжал он. — Тогда я мог бы умереть спокойно, зная, что семья моя и дела остаются в надежных руках.

Твоим сыном? Лабарту отвернулся на миг, чтобы не встретиться взглядом со старым торговцем. Ты видишь, что боги даровали мне особую силу, но хочешь, чтобы я был твоим сыном? Воистину, люди слепы.

И ответил почтительно, как подобало:

— У тебя двое сыновей и четыре дочери. Есть кому позаботиться о тебе в старости, есть кому принести поминальные жертвы после твоей смерти, есть кому продолжить твой род.

Татану покачал головой и вздохнул — тяжело, словно даже воздух причинял ему боль.

— Я помню день, когда я сделал тебя своим помощником. Сколько лет тебе было тогда, Лалия?

— Семнадцать, — ответил Лабарту.

— Семнадцать, — кивнул старик. — И с тех пор миновало десять зим. Выглядишь ты по-прежнему юным, годы тебя почти не коснулись, но надолго ли? Тебе двадцать семь лет, Лалия, а ты не женат и наследника у тебя нет. Разве так подобает?

Нет, так не подобает. Мне не подобает прятаться среди людей и забирать кровь украдкой. Мне подобает получать ее в дар и жить, ни в чем не имея недостатка. И что с того? Да, я живу не так, как подобает. Но я сам решаю, как мне жить. Я сам выбрал такую жизнь.

Но вслух он сказал:

— У меня пять наложниц. Ни одна из них не подарила мне ребенка. Быть может, такова моя судьба.

— Быть может, это знак, — возразил Татану, — что сын твой родится от свободной женщины, не от рабыни. Моя младшая дочь достигла брачного возраста этой весной. Я отдам ее тебе в жены, ты станешь мне сыном и унаследуешь долю, равную доле других моих сыновей.

— Ты слишком добр ко мне, — отозвался Лабарту и почтительно склонил голову.

Волосы упали ему на лицо, сокрыли глаза, и он был этому рад. Хотя разве сумел бы старик в вечерних сумерках прочесть то, что таилось во взгляде экимму?

Зачем мне твоя дочь, старик? Ты отдашь ее в жены Лалии, но пройдет пять лет или семь, и Лалия исчезнет. Я возьму другое имя, стану жить другой жизнью, никто не узнает меня. Кем останется тогда твоя дочь? Вдовой или брошенной женщиной?

— Когда я вернусь с Дильмуна, — проговорил Лабарту, — тогда, если не изменится твое желание, я возьму твою дочь в жены, и породнюсь с тобой. Я не смел и надеяться на такую честь.

3.

Ночи уже не были душно-жаркими, как летом, но все же утоптанная глина улиц еще хранила тепло солнечных лучей. Лишь случайные звуки нарушали тишину: скрип двери, шаги, крик птицы вдалеке. И запахи города ощущались еще отчетливее и острее: здесь пахло металлом и глиной, благовониями и сухим тростником, едой и отбросами. Город дышал, спал, предвкушая новый день. Скоро настанет зима — время укреплять каналы перед новым разливом, время отправляться на войну. Правители Аккаде вечно стремились на поле брани, казалось, врагам нет конца…

Аккаде — город войны, часто говорил Илку, смеясь. Лабарту, почему ты избрал себе эту землю?

Илку знал, как использовать войну. Но порой Лабарту казалось, что прежний хозяин Аккаде знает, как использовать все, чем живет город.

Илку умел перевоплощаться, как никто другой. Он без труда менял дворцовые покои на жалкое жилище горшечника, а потом становился удачливым торговцем, а после — надсмотрщиком над храмовыми рабами… Он менял облик множество раз — Лабарту уже сбился со счета. То Илку ходил, потупив взгляд, кутаясь в простой шерстяной плащ, то надменно смотрел на просителей, толпящихся у ворот, — и никто не узнавал его, никто не заподозрил, ни разу.

Сейчас Илку был богат и поставлял оружие и доспехи для воинов лугаля. Десятки рабов трудились в мастерских при доме.

Стражи ворот знали Лабарту и не спросили ни о чем, молча поклонились и пропустили внутрь. Раб со свежим клеймом на плече провел его в комнату, где дожидался хозяин дома.

Илку сидел возле низкого игрального столика, — одетый в простую рубаху, с распущенными волосами. Видно, собирался уже лечь спать, но почувствовал приближение Лабарту, и остался, не ушел в спальные покои.

В комнате было светло: все светильники горели. Потрескивало масло, в воздухе плыл сладковатый дым. Порой Лабарту казалось, что Илку боится оставаться в темноте.

— Я плыву на Дильмун, — сказал Лабарту.

Кто же с порога говорит о делах? — шепнул голос в глубине сознания — тихий, еле слышный, не разобрать чей. Следует сперва выслушать приветственные слова, принять предложенное угощение, спросить о благополучии родных и близких…

Но к чему придерживаться людских обычаев, если рядом нет ни одного человека?

— Я уплываю завтра, — добавил Лабарту.

Илку кивнул, словно в этих словах не было ничего неожиданного, и тогда Лабарту подошел и сел рядом.

— Ты вернешься? — спросил Илку. Он смотрел на игральную доску, будто обдумывал следующий ход. Но фигурки лежали в беспорядке, словно их смахнули по небрежности или в гневе, и кости валялись на полу, под резным столиком. Лабарту подобрал их и бросил на доску. С глухим стуком прокатились они по пути двенадцати созвездий и замерли: четыре и шесть.

— Вернусь, — сказал Лабарту. — Будь хозяином Аккаде до моего возвращения, но если придет более сильный — уступи. Я вернусь и убью его, если откажется повиноваться.

— Дильмун. — Илку улыбнулся, но невесело и отстраненно, словно думал совсем о другом. — Благословенная земля, богатая и чистая… Отчего вдруг? Кто-то принес тебе весть?

— Нет… — отозвался Лабарту. — Но выдался случай и я подумал: судьба ведет меня. Отчего же не плыть? Я был в разных землях, но не пересекал море.

Илку поднял взгляд от игральной доски. В зрачках у него мерцали отблески светильников.

— Море коварно и опасно. Почему ты вдруг говоришь о судьбе? Если бы твои родители были на Дильмуне, весть о них дошла бы и сюда, мы знали бы…

Лабарту поднял руку, жестом прервал его слова.

Если они и живы, то очень далеко отсюда, иначе я давно встретился бы с ними вновь. Но нет, я знаю… они умерли, потому что…

— Я отправляюсь в путь не из-за них, — сказал Лабарту. Илку чуть склонил голову, молча ждал. — Но там, на Дильмуне, жил хозяин моих родителей, повелитель всех пьющих кровь в Шумере. Должно быть, и он погиб во время резни — от небесного огня нет защиты… Но вдруг там остались дети его сердца, хранящие память о нем? Быть может… — Он замолк, пытаясь подобрать слова. Ведь и в самом деле, отчего душа вдруг устремилась за море? Разве можно найти амулет, утерянный на заре юности? Разве вернется сила, утраченная под холодным северным небом? Предназначенное не исполнилось, так к чему искать следы прошлого, к которому нет возврата? — Быть может, я просто устал сидеть на одном месте, — проговорил он наконец. — Должно быть, я все же кочевник, хоть сердце и влечет меня к городам.

Мгновение Илку молчал, а потом кивнул и сказал:

— Ты хозяин Аккаде, ты старший и сильный. Я подчиняюсь твоему слову и буду ждать твоего возвращения. Но перед тем, как отправишься в дорогу, прими от меня дар.

— Дар? — повторил Лабарту и улыбнулся.

Илку поднялся и, звонко хлопнув в ладоши, выкрикнул имя. Где-то в глубине дома зашуршали занавеси, послышались торопливые шаги, и в комнату вбежал слуга. Едва взглянув на своего господина, он припал к земле и так замер. Был он уже не молод, наголо обрит и облачен в чистые длинные одежды. На предплечье блестел медный браслет. Старший среди рабов, надзирающий за другими невольниками… Но от него исходил запах страха, и Лабарту слышал, как колотится его сердце. Все рабы в этом доме боялись своего господина.

— Найди Нидинту, Кури и Адад-Бааля, — сказал Илку. — Пусть собираются в путь. Я отдаю их другому хозяину, и завтра утром они покинут Аккаде.

— Я услышал твои слова и исполню, — ответил раб, не поднимая головы. Потом выпрямился, поклонился, прижав руки к сердцу, и исчез в коридоре.

Зачем, Илку? Неужели ты думаешь, что я отправляюсь в путь без слуг? Татану богат и корабли его готовы к отплытию…Там гребцы, опытные корабельщики и доверенные слуги старика. Зачем мне еще трое?

Лабарту не смог сдержать усмешку, и Илку обернулся, качнул головой.

— Не отказывайся от моего дара, — проговорил он. — Все трое молодые и здоровые, кровь у них — чище утренней росы. Возьми их, пусть они поддержат твою жизнь.

Жертвы…

Становясь богачом, Илку всегда наполнял свой дом рабами, и Лабарту знал, что многих бывший хозяин Аккаде держал лишь ради крови. Когда в твоем доме есть люди, предназначенные в пищу, можно не бояться жажды. Так считали многие экимму, и многие держали при себе человека, кровь которого пили время от времени.

Многие, но не Лабарту.

Человек, живущий рядом и год за годом, иногда даже дюжины лет питающий тебя своей кровью… В этом не было преступления против законов и правил, установленных в незапамятные времена. Но все же Лабарту неприятно было даже думать о таком.

— Я не держу жертв. — Ему показалось, что слова звучат слишком резко, и все же не смог сдержаться. — Когда мне понадобиться кровь — я найду ее. Мне нет нужды везти их с собой.

— Ты отправляешься в море, — возразил Илку. — Многое может случиться в море. Ты пойдешь через другие земли, кто знает, каковы экимму, живущие там? Если ты повезешь с собой мой дар, тебе не придется спрашивать разрешение пить кровь в чужих городах. Возьми их, прошу.

— Я не привык сдерживаться, — проговорил Лабарту. — Быть может, я убью их, утоляя жажду.

— Они твои, — засмеялся Илку. — Делай с ними, что хочешь!

Лабарту рассмеялся вместе с ним, а потом, поднявшись с расшитых подушек, сказал:

— Ты мой друг, как я могу не принять твой дар? Но, может быть, я и не прикоснусь к ним. Может быть, они вернутся в Аккаде без единого следа от клыков.

— Может быть, — согласился Илку, все еще улыбаясь. — Просто возьми их с собой.

Глава третья Нидинту

1.

Рассвело, и первые солнечные блики играли на волнах за бортом. Своевольные, мутные воды Тигра все быстрее влекли корабли вниз по течению, и попутный ветер раздувал паруса. Голоса людей на пристани, крики птиц и шум ветра — прощание с Аккаде. Впервые за много лет покинуть свой город и отправиться в путь…

После бессонной ночи клонило в сон, и хотелось опустится на тростниковый настил и спать, пока солнце не поднимется к зениту, пока не переменится ветер и гребцы не налягут на весла под окрики корабельщика… Но Лабарту стоял на корме и смотрел на пристань уплывающую вдаль.

Еще затемно город проснулся и ожил — столько нужно успеть сделать, пока не настало время полуденного зноя. Ремесленники спешили приняться за работу, торговцы открывали лавки… В мастерских при доме Илку уже разожгли огонь в печах, запахло раскаленным металлом и стало жарко, как в разгар лета. А сам Илку, должно быть, беседует с надсмотрщиком за рабами, или идет во дворец в сопровождении писца и телохранителя. В храме жрецы поют гимны и возносят утренние жертвы, а внизу, у подножия зиккурата многоголосая толпа уже заполнила площадь. Кто раскладывает товар, кто торгуется взахлеб, и вот-вот начнется представление с ручными медведями и обезьянами из далеких стран…

Лабарту закрыл глаза. Запахи города отдалялись, исчезали, и почти не заглушали аромата прибрежных цветов, воды и утреннего солнца.

Уплываем. Скоро скроется из виду мой город.

Аккаде. Отсюда, с кормы уходящего в странствие корабля, город этот вновь казался столь же необычным и чудесным, как и трижды по шестьдесят лет назад, когда Лабарту впервые подошел к его воротам. Город, выстроенный по приказу Шаррукина, царская столица, источник страха и порядка. Перед ним трепещут черноголовые и дикие кочевые племена. Люди говорят: нет подобного этому городу, боги благословили Аккаде, дали ему власть и славу.

И вся его кровь принадлежит мне.

Мне не быть сильным, предназначение мое не исполнилось. Но все экимму Аккаде склонились передо мной, и я — хозяин величайшего города. Я достиг того, чего хотел.

Так ли? Мысль эта не принесла с собой ни гордости, ни покоя. Ничего. Словно это были лишь слова, и ничего не стояло за ними.

Но я хозяин Аккаде. Я…

Солнечные лучи уже касались кожи, ласкали, звали к себе. И Лабарту отвернулся от исчезающего города и взглянул на солнце.

От сердца разлилось тепло, потекло по жилам — сияющий золотой свет. Еще сильней захотелось спать, и в этот миг Лабарту жалел лишь о том, что нельзя погрузиться в сон прямо так — стоя на палубе и не сводя глаз с солнечного диска.

Мы плывем вслед за солнцем. Вслед за солнцем…

2.

— А ты видел море? — спросил Син-Намму, глава корабельщиков.

Они сидели под тростниковым навесом и смотрели на проплывающий мимо берег. На финиковые пальмы, величественные и высокие, на акации, подступающие к самой воде, и на заросли тамариска. Ветер был попутным, лодки, не торопясь, шли вниз по течению. У главы корабельщиков не было сейчас особых дел, и он пришел развлечь Лабарту беседой.