Помоги проекту - поделись книгой:
— Бурим, — опустил голову Фомичев. — Бурим, бурим… Как заводные. А толку не видно. — «Для этого, что ли, вызывали? Узнать?»
Бондарь сел.
— Ну, ну? Подробней, пожалуйста.
— Когда тысячу прошли — чихала скважина. Теперь — нет. А нам знаете как фонтан нужен? После всего…
— Метры вам нужны, метры, — громко произнес на кухне Бронников, — у вас план в метрах выражен. И технологическая карта есть, согласно которой… — Неся в одной руке исходящий паровозным паром чайник, а в другой красный кирпич, он вошел в гостиную, поставил кирпич на стол, чайник на кирпич, вернулся на кухню и тут же появился снова, с сахарницей, буханкой белого хлеба и чуть ли не полуметровым, сверкающим кристаллами соли пластом сала на деревянном подносе. Действительно банкет…
— Вот и Лазарев наш так считает, — произнес тем не менее Фомичев, — считает, что метры нам нужны.
— Знаем, — разливая по стаканам кипяток, кивнул Бронников. — Ешьте, Фомичев!
— Спасибо…
— Вам, Фомичев, за что деньги платят? За фонтаны?
— За метры, — буркнул Фомичев, потянувшись к ножу и к хлебу. Сквозь розовато-коричневую, обожженную железом формы корочку просвечивала молочная, подсиненная белизна. А сало, сало!.. Взяться за сало он, однако, не решился. Бронников сам полоснул несколько раз по сверкающей солью мякоти.
— Навались!
«Сладкий чай и бутерброды с салом, — сделал вывод Фомичев, — вкусная и калорийная еда!»
— Слушай, Фомичев, — не отставая от проголодавшихся гостей, гнул Бронников, — а как у тебя с учебой? Движется?
«Учеба… — не отвечая, хмыкнул про себя Фомичев, — на учебу переводит. А тема фонтана не по нем…»
— Учеба? — переспросил он. — А что учеба?.. Я, Николай Иванович, про фонтан договорить хочу… Про метры… Одними метрами тоже не проживешь. Нам смысл своей работы видеть хочется. А вы…
— Смысл? Безграмотно рассуждаете, Фомичев. Вам бантик, я вижу, нужен, а не смысл. Побрякушка нужна, обманка… Постойте, постойте, так как же у вас все-таки с учебой? Впрочем, вы ведь на историческом…
Фомичев нервно поглощал бутерброд с салом.
— Исторический мой тут ни при чем! Что же касается смысла… Мне кажется, правильно я сказал. Между прочим… — он взглянул вдруг на бутерброд и, опомнившись, отложил его далеко в сторону, отодвинул от себя стакан. Поднялся, быстро вышел в прихожую, натянул куртку и стал обувать башмаки. Хотя следовало бы наоборот. — Между прочим, — выкрикнул он, завязывая шнурки, — еще неизвестно!.. Еще неизвестно… — а что именно еще неизвестно, никак придумать не мог. Ничего такого в голову, как назло, не приходило.
В прихожую вышел Бронников.
— Погоди, — сказал он, нахмурясь. На лбу его парила чайка. — Мы же о командировке твоей не поговорили. Я тебя для чего сюда вызвал?.. В командировку тебя послать хочу.
Этого Фомичев, признаться, не ожидал. Странное предложение. Очень странное. Но что-то в нем было. Гм…
— Слетаешь в Салехард, — не глядя ему в глаза, сказал Бронников, — оттуда в Тобольск, в Тюмень — и назад. В Салехарде договор с Панхом продлишь, в Тобольске — вручишь отцу Серпокрыла письма. Их недавно вернули из прокуратуры. В Тюмени — подсуетишься насчет картошки. Кроме того, у меня к тебе есть одна личная…
— Насчет картошки? — удивленно перебил его Фомичев. — Какая еще картошка?
…Фомичев и обратно, в общежитие, шел левой стороной улицы. В одном из дворов он увидел знакомый конторский «уазик» с брезентовым верхом. Где-то здесь, значит, в одном из этих домов спит водитель. Игорек. Готовится к новому, полному хлопот дню. А он уже наступил, этот день.
Они постелили себе в разных комнатах, готовы были уже провалиться в бездну усталого, ограниченного будильником сна.
— Это я хорошо придумал, — зевая, произнес Бронников, — с командировкой…
Молчание.
— Дим, — засмеялся Бронников, — ты чего? Уснул?..
— Послушай, я совсем забыл… — подал вдруг голос Бондарь. — Ознакомился я все же с мнением ребят наших… Ну, насчет все этой же Сто семнадцатой…
— С мнением специалистов? — не удержался от некоторой иронии Бронников.
Бондарь вздохнул.
— Разное у них на этот счет мнение. У некоторых — диаметральное… — Он снова помолчал. — Что же касается командировки этого паренька — то я против. Без консультаций с Рафаилом и Кочетковым…
— А хоть бы и проконсультировался — дело сделано, — раздраженно бросил Бронников. — Это было необходимо! Спи!
— Послушай, Николай Иванович… Я все думаю… Не слишком ли мы… неразлучны?.. Кое-кто может предположить, что в случае чего… Что подсуживать друг другу будем…
«Хитер друг, — усмехнулся Бронников, не сразу ответив, — предупреждает…»
— Неразлучны? — переспросил он. — А по-моему, мы и должны быть неразлучны! Что в этом странного? Я — Чапай, ты — Фурманов. Разве не так?
Теперь уже Бондарь держал паузу.
— Нет, не так, Николай Иванович. Ты — прошу прощения — отнюдь не Чапаев, а… Бронников ты. А я — Бондарь.
Помолчали.
— Какие-то функциональные фамилии нам от предков достались. Черт знает что! Цеховая принадлежность обозначена — и только. Мои — броней занимались, твои — бочками.
— Дело не в фамилиях. Пушкин… Тоже примета профессии, а…
Помолчали.
— Давай с тобой, Бондарь, знаменитыми станем. А? На весь свет! Как Пушкин!
— Ох и много же нужно найти для этого нефти и газа!
«М-да, Бондарь у нас такой, — усмехался в своей комнате Бронников, — коль надо — и лучшему другу на хвост наступит. Вне всяких привязанностей, вопреки личному благополучию и покою. Обидно, конечно, — подавлял вздох Бронников, — столько лет вместе, мог бы и безоглядно в меня верить. А что, если сказать: будь со мной, Бондарь, только со мной, прав я или не прав, — со мной. Я Чапай, а ты Фурманов!» — «Я не Фурманов, — ответил бы Бондарь, — а ты, извини, не Чапаев». Именно так он сказал несколько минут назад и снова так ответил бы. «Чапаев», а не «Чапай». Без малейшего амикошонства по отношению к легендарному полководцу. Что ж это получается? — думал Бронников. — Хочешь иметь друга — не испытывай его? Ну нет!..» Он припомнил других своих друзей… Гм… Он ведь и Лепехина некогда в друзьях числил. Задумался о Гловачеке. Как он вырос, Венделин… Созрел. Припомнились Бронникову и времена, когда он, Венделин и Лепехин жили в одной комнате студенческого общежития, вместе на танцы ходили. Бронников и Лепехин танцевали, а Венделин только глядел. Посмеивался. И добротным чешским башмаком притопывал. Ехали однажды втроем в автобусе, а какой-то девушке стало вдруг плохо. Сердце… Лепехин остался в автобусе, а он с Венделином взяли ее под белы руки, вывели на воздух. Водитель автобуса не отъезжал, ждал их.
— Ребята! — кричал из окна Эдик. — Поехали! Опаздываем!
— Да, да, — поддержала его девушка, — поезжайте, мне лучше. Спасибо!
А они не ушли. Автобус умчался. Тут же подкатило такси — дело возле главного почтамта было, — выскочил лохматый молодой человек с холщовым мешком в одной руке, с револьвером — в другой. Грозно на них глянув, вбежал в дверь. Инкассатор… Привез деньги из банка.
— Он принял нас за гангстеров! — вскричала девушка. — Вы заметили?! Он чуть нас не застрелил! — Глаза у нее блестели.
Познакомились. Ее звали Алена. И пошло… Поехало… Влюбился Бронников. Одалживал у Венделина его заграничный пиджак, брал у Лепехина взаймы рубль.
— Эдик, до стипендии…
Лепехин посмеивался:
— Чаем ее поишь, что ли? На рубль как раз два чайника подадут. Эх, ты! Кутила!..
Незадолго перед защитой диплома решился вмешаться и Венделин.
— Хотя мы все трое одного возраста, но в данном случае… Алена, конечно, девушка неплохая, но в данном случае…
— Венделин, не мычи! — листая конспект, со смехом подбодрил его Эдуард. — Телись!
Бронников понял их по-своему.
— Вы что? За диплом мой волнуетесь? Да? Не завалю, не бойтесь!
— Не только в дипломе дело, Коля. Тебе предстоит… Э-э… Долгий путь, работа… Ты же геолог! — Венделин мучительно подыскивал нужные слова. — И я уверен, что ты… Ты способен на большое движение… Ты… А она… У нее…
— Гловачек, телись! — листая конспект, снова включился в разговор посмеивающийся Лепехин. — Ну, больная она! Сердцем болеет! Так? Инвалидка! На черта же она тебе сдалась? У тебя что, Коля, временное помутнение рассудка? Мы с Венделином уже давно хотели тебе высказать. Так ведь, Венделин?
— А это, друзья, не ваше собачье дело, — побледнев, выговорил Бронников, — не ваша забота, — и бросил на стол металлический, только что взятый взаймы рубль. Ушел.
Они и в самом деле пили с Аленой чай в тот вечер. На набережной, напротив «Интуриста», располагалась очень уютная чайхана. На два чайничка, на блюдце колотого сахарку нашлось у Алены. Третий — без заварки — просто кипяток официант подал им бесплатно. Алене слишком крепкий нельзя было. Разбавляли.
— А, понимаю, — сказал официант, — чтоб цвет лица у красавицы не портился, правильно?
— Правильно! — согласились они со смехом.
Потом гуляли по скверам и садам вдоль тяжело плещущегося, необыкновенно грязного, маслянистого, серого моря. И все же — море. Не только нефтью здесь пахло, но и водорослями, рыбой. Долетал и дразнящий аромат люля-кебабов. Злачных мест на набережной хватало. Алена срывала то с одного дерева листочек, то с другого, то с одного куста, то с другого… Давала ему поглядеть, понюхать, пожевать.
— Это дуб пробковый. Смотри, какие иголочки по краю листа. От коз таким образом спасался, а не знал, бедный, что не листья, а кора его людям понадобится, ничем кору свою не вооружил. А это каштан, а вот самшит. Пуэрария! Семейство бобовых. Посмотри, как компактно, целесообразно расположены листья! А это амбра! На звезды похожи листья, правда? Иглица, кизил… Платан, рускус, кедр… Гинкго! Листики словно веер. Это очень древнее дерево, реликтовое!.. — И вдруг, совершенно непоследовательно: — Ой, мяса как хочется!
Бронников со вздохом развел руками.
— А давай в кредит! — предложила она.
…Сели за столик. На воздухе. Почти в темноте. Электричество далеко. Вскоре подбежал чернокудрый молодой человек в белой нейлоновой сорочке с блокнотиком и карандашом. Словно хотел взять у них интервью.
— А у нас денег нет, — виновато сказала ему Алена.
— Стипендия завтра, — добавил покрасневший Бронников.
— Я, дорогой, завтра не работаю. Принеси послезавтра. Не затруднит тебя, дорогой?
Через пару минут ассорти дымилось на столе: шашлыки, люля, кусочек цыпленка. И сулугуни появился, и зелень, и лаваш. И запотевшая бутылка темно-красной «мадрассы». Сверкая улыбкой, официант прикладывал к сердцу свободную от подноса руку, клялся, что сам удовольствие получает. «Спасибо, что зашли!»
Вернулся Бронников в тот вечер поздно. Лепехин уже спал. А Гловачек, судя по тому, как он вздыхал, ворочался, — еще нет. Бронников улегся, улыбался в темноте, а Венделин все ворочался, кряхтел… Наконец Бронникову это надоело. Поднялся, зажег свет, принес полстакана воды и большую белую таблетку.
— Это снотворное. Завтра рано вставать, спи!
«Завтра нам рано вставать с Бондарем, — думал Бронников, невидящим взглядом уставясь в белое окно, — надо спать, спать…» Но, вопреки этому самовнушению, поднялся, вынул из секретера толстую папку с бумагами — все, что копил в течение последних двух лет для того, чтобы…
— Так ты что, не спишь, оказывается? — подал голос Бондарь. — Спи. Рано вставать.
— Взгляни, — войдя к нему в комнату, Бронников развязал тесемки папки, стал вынимать из нее карты, графики… — Взгляни, это все, что у меня пока есть. Я подтверждения ждал, удачи… Как раз Сто семнадцатая должна…
Бондарь демонстративно перевернулся на другой бок.
— Оставь на столе, — хмуро проговорил он, — и иди спать. Слышишь? Ложись спать!
А Бронникову не спалось. Вспоминал, как отправились они вдвоем с Бондарем в Чехословакию. Сначала, конечно, в Москву. Оттуда в Братиславу позвонили. Бронников позвонил…
— Венделин? Гловачек? Привет! Бронников! Да! Помнишь, значит? Ну, спасибо! Да! Сегодня ночью! С товарищем! Бондарь! Бондарь его фамилия! Дмитрий! Работаем вместе! В разведке! Ну-у?! Жаль! Мы, значит, к тебе, а ты — в Москву? На конференцию? По космической геологии! Ух ты! На Луне, что ли, нефть искать хочешь? — он повторял все, что произносил Гловачек. Для Бондаря, чтобы тот был в курсе разговора. — Не на Луне? А где же тогда? Мировые возможности? Перспективы? Ясно! Из космоса? Сам, что ли, полетишь? Не сам? А я уж было позавидовал. Так что же, не встретимся, выходит? Встретимся? А каким образом? Так-так! Ясно! Придет твой товарищ… Ясно! Ну, до встречи, Венделин! До встречи!
Он рассказал Бондарю, кто да что этот Гловачек. «В одной комнате в общежитии жили. В Баку. Обещает добрый выпивон нам устроить в Чехословакии. Говорит, не забыл. Заметной, видать, фигурой за эти годы стал. На конференции летает, мировые возможности с помощью космонавтов подбивает. А я там… — в голосе его слышалась какая-то смешанная с удивлением досада, — а мы там… Пешочком больше, ножками… Ну, на вездеходах… — Короткий разговор с бывшим однокурсником, кажется, многое затронул в душе Бронникова. — А впрочем, ничего удивительного, — проговорил он после паузы, — Венделин и в институте выделялся. Он, понимаешь, всего себя способен… Он, если уж за что берется…»
В Праге их разыскал Йозеф. Тот самый обещанный товарищ. Молчаливый, как бы слившийся со своим автомобилем в одно целое. Поехали через всю страну в сторону Братиславы. Не особенно разговорчив был Йозеф. Редкие, с какой-то стеснительной, внезапно являющейся, как бы извиняющейся улыбкой фразы: «Пильзен — здесь родился наш Карел Гот. Ну, и наше пильзенское пиво»… «Это Рокицаны». Для большей доходчивости Йозеф включал магнитофон, и четвертым пассажиром новенького «Вартбурга» становился Карел Гот, который, казалось, пел только для них. Останавливался у маленькой корчмы, угощал их пивом. Городки… Городки… Деревни… Почти без перерыва. Булыжная мостовая. Телега с волом. Пикапчик с надписью «Аутоскола». Пашня. Озимь. Трактор «Беларусь» деловито шпарит навстречу. Рокицаны, Лисов, Прибрам… Великолепные домики, чистота. Так чисто, будто знали, что Бронников и Бондарь вот-вот нагрянут сюда с инспекторской проверкой. Сады, белые облака цветущих деревьев. Лес темнеет. В лесу — изредка — то олень мелькнет, то человек в форме, лесник…
В городе Табор Йозеф передал их Яну, еще одному старинному другу Гловачека, улыбнулся им своей извиняющейся улыбкой и отбыл. Ян повез их дальше. Он вез их в кабине неповоротливого грузового фургона-трамбуса. За спиной, в окошке кабины, — лошадиный глаз, белая звездочка под гнедой челкой. Громкоголосый, пузатый — Ян очень напоминал бравого солдата Швейка. Когда-то он сам был жокеем, спортсменом-конником, а сейчас…
— Раньше кони меня возили, а теперь — я их! — хохотал Ян. — Мы едем по дороге второго класса, — объяснял Ян, — здесь не так бензином пахнет. Здесь пахнет совсем наоборот! — и, хохоча, показывал в поле, где крестьяне разбрасывали навоз. — Ммм! Хорошо! — На остановках Ян выводил Эгона, знаменитого, по его словам, фаворита чехословацких ипподромов, прогуливал его. — Погуляй, Эгон, пошевели ножками, а то отвыкнешь! Как твои удила заржавели! Ай-ай, забыли протереть их от твоей слюны, вот и заржавели. Гуляй, Эгон, гуляй!
Города, городки, деревни… Почти смыкаются они друг с другом вдоль дороги второго класса, в срединной части страны, в глубинке.
Ян передал Бронникова и Бондаря Благушеку, Благушек — Эмилу. Эмил Пиште. Пишта был музыкант, композитор. Соответственно и тема разговора в основном была музыкальная, о джазовой музыке. Но вот и Братислава. Старая Братислава, центр… Дворцы с каменными кружевными жабо, витрины, арки, узкие ущелья улиц… Новая Братислава — просторно, воздуха полно. Стекло и бетон одинаковых и все же неодинаковых небоскребов.
— Здесь живет наш министр! — шутливо понизил голос Пишта. — Может, заскочим?
Не в одном доме, впрочем, довелось Бронникову к Бондарю отведать сливовицы и кофе. Кружили по улицам, площадям…
— Что это там, на горизонте? Трубы… Емкости…
— «Словнафт»! Кстати, послезавтра прибывает наконец ваш Гловачек!
«Словнафт»… Чуть шеи не вывихнули Бронников и Бондарь. Нефтяным ветерком тянуло оттуда, своим чем-то…
Поднялись на Славин, к мемориалу. Фамилии, высеченные в граните: «Л-т Ефросинья Алексеевна Захарова», «Капитан Н. Дорожин», «Ковбаса», «Леонов», «Алехин», «Баталов», «Белов», «Акимбеков», «Цымбалюк». Пустая доска — здесь лежит неизвестный. Еще одна такая же… Еще… «Гаврилюк», «Бродовский», «Широков»…
Мчались на обед, за город, в Замоцьку винарню. Шесть или даже семь джазистов набилось в «Волгу». День был великолепный, золото с лазурью, весна, весна… Композиторы, перебивая друг друга, что-то пели, имитировали музыкальные инструменты. Пишта дирижировал очками. На каменистых террасах вдоль шоссе горели костры, крестьяне сгребали прошлогодние листья, старые виноградные сучья, жгли все это, и пламя бледно-золотыми цепочками пульсировало, шевелилось на террасах, опоясывая горы.
— Я слышу, как трещит огонь, как разговаривает огонь! — кричал Пишта. — Это потрясающая песня!
И все в автомобиле принялись опять же наперебой воспроизводить треск, гудение, взрывчатую музыку крестьянских костров. В сущности, это была музыка, созданная людьми. Огонь был лишь инструментом.
Поделиться книгой: