К весне-7

Мне жить и жить, Все потому лишь Со мной Ты шутишь, Меня обжулишь, Со мной шалишь Не отмеряешь (Так обмираю, Как чуть ужалишь), Как чуть кольнешь Щенком виляю, Все представляю, Что обновляю, Но чуть блеснешь И снова блекну, И солнцу меркнуть, Что светит мелко, И меры сверх Жестокосердый По мелким меркам, Высокомерно Сердит и сер Чуть отмеряешь, Дразнишь-играешь, Я ж — обмираю.

10 апреля 1995

Мало

Неотвратимо — необратимо, Как холод снизу до поясницы, До рези в горле, песка в ресницах Когда бы только — когда бы мимо! С какой бесовкой хожу в обнимку, С какого сглаза едала хлеба, Чего-то ради — какого неба По дну царапаюсь, невидимка? Кусок не к горлу, душа не к месту, Рукам неволя — хороших много, Бери любого — его не трогай, Да все сестренка, а не невеста, Да все чужая, а не сестренка, Кого пригрела — кого украла, Душите, черти! — неужто мало? Давите слева, где бьется тонко, Сама узнала — сама сказала, Душите, черти! — неужто мало? Дерите струнку — рвалась бы звонко Мол, «душно, няня» и про Тантала, Душите, черти! — неужто мало?

14 марта 1995

Терпеливым

В мире, где всяк сгорблен и взмылен,

Знаю — один мне равносилен.

М. Цветаева С моей — ни одна душа Не ведала равноценность. Не тронута. Чуть дыша Терплю неприкосновенность. Безжалобна и жадна Чувствительная бесплотность Беззвучно терпеть вольна Житейскую непригодность. Смертелен любой исход (По смерти в году, не реже), Исчисленный — новый — год, Зубовный скрывая скрежет, Стерплю. Терпеливым — пост, Изветренность, сушь, измена… Как жаден, изветрен, прост Ты — что неприкосновенен.

10 апреля 1995

Беглянка

Краткосрочно затишье у смуты, Жизни час — тем цветам на столе, Ежезимне — вздыхать по кому-то, Ежевесно — изменой болеть… Впрочем, кто говорит про измену? Неизменно творя произвол, Я вдыхаю разреженный воздух — подменный! В нем дыхания нет твоего. Одиночество небезысходно Ни печали, ни гнева, ни зла. Только даже у самых свободных В мире делится все пополам! Впрочем, верую — верят же дети В нахождение двух половин… Вероятно, в каком-нибудь прошлом столетьи Задыхался и ты без любви. Знаю, скоро ты сгинешь в пустыне, Если так — я сильнее тебя. За беспечную эту гордыню Все задетые мною скорбят, Впрочем, страшно ли быть неугодной? Слишком поздно — себе изменять, Я дышу этим воздухом — резким, холодным Значит, время не судит меня. Тишина — только смуты изнанка, Жизни час — тем цветам на столе, Называют отныне беглянкой А беглянок не чтут на земле… Впрочем, кто говорит про измену? Неизменно творя произвол, Я вдыхаю разреженный воздух — подменный! В нем дыхания нет твоего.

14 апреля 1995

Рана-1

В рыке рыси раненой Нет нытья — житья осколок: Быть тебе украденной, Дольний твой недолог Путь — вокруг да около, Пуще майся — пообтешут, Уж тебя потрогают, Уж тебя почешут, По рукам, да по глазам Прутья хлестче, да с оттяжкой, По следам — по полосам Не тебя, бродяжку, Прочитают голосом Светлым, будто и нездешним… Что ж, кудрявым волосом, Жалобой потешной Умилила — досыта? Рыка моего не слышно! Пропадет ведь пропадом Мой осколок лишний.

5 июня 1995

Рана-2

Живая — открытая рана, Живая — измученный бес, Глядящий отчаянно-странно Из тела, бескровного, бестелесного даже, немого, Беспомощного, все в обрез Дано. Но живого, живого! Как мой кровоточащий бес. Живая — без сна и молитвы, Живая — за шаг до любви, Как будто грядущие битвы Знакомы до боли — зови: Я нежностью все затопила, Я ровня, я злая оса Твоей ностальгии, я сила… Ж ивая — за шаг до конца.

5 июня 1995

* * *

Так осторожна, чтоб самой До времени не пробудиться Не прикоснусь живой рукой: Сорваться — только опалиться. Так терпелива, чтоб самой До времени не закружиться Еще не грежу высотой: Сорваться — только расшибиться. Так иронична, чтоб самим Терпением не возгордиться Томлюсь над родником сухим: Сорваться — только утолиться. Так невесома, чтобы мной, Нелегковесной, не прельститься Мне узелок нести одной: Сорваться — только разлучиться.

16 июня 1995

Другая

Случайные, нелепые слова Лепечутся вошедшими в немилость: Топор. Приговоренной, голова Должна была скатиться. И скатилась. Но я-то до сих пор еще жива? Предсказанное впрок — осуществилось А я-то до сих пор еще жива! Так дышится теперь, как отжила Та женщина, терзаемая мною Печальна, беззащитна и мила… — Земная ты, и я тебя не стою Твой взгляд уже теряют зеркала, А я не пожалею, не прикрою Кусками ткани мертвого стекла. Лукавить не посмею — не со зла Не прячу — потому, что замечаю, Что снова разбиваюсь пополам, И в новом отраженьи оживает Бесстрашна, горделива и светла Другая. Я почти ее не знаю, И в новом отражении — светла.

18 июня 1995

Дорожное

Лица не помню: разные черты, Как близишься, на свете проступают. Я вижу новый сон — в беспамятстве, как ты, И каждый предыдущий забываю. Избавленной от прошлого вполне Мерещится при соприкосновеньи: Две тени в пустоте, в дорожном полусне Нездешнее бездомное мгновенье. Тогда иду, не ведая пути, Попутчика в лицо не узнавая, И новые слова хочу произнести, Но каждое до времени растает. Напомнишь ли: предчувствием беды Еще вчера мне виделось сближенье? Но ты забыл мои вчерашние черты, Насмешливостью пряча удивленье.

21–22 июля 1995

* * *

Из сна в другой — а снится, что проснулся, Запутались волокна тонкой пряжи, Забылся, заблудился, не вернулся Твой ангел ничего тебе не скажет. Урывки сна — растерзанные клочья, Бессонница: на лбу и пальцах сажа… Ты можешь спать спокойно этой ночью Твой ангел ничего тебе не скажет. Держите чутко ушки на макушке: Такие откровения — не лажа, Храните просветленных под подушкой… Но ангел ничего тебе не скажет.

Август 1995

* * *

Тлели угли: последним Ожидала я утро Я, покорная ветру, Разбросавшему кудри, Быть блаженной до стона В предвкушении смерти Почитала и знала, Что хожу не по тверди, Что моя оболочка Так бессмысленно вскрыта В неприкрытые щели Не грешно, не сердито Свищет мглистый мой ветер Он погубит беззлобно Тело слабой улитки, Оголенной, ознобной. Это будет не больно Все давно отболело, Я просила у ветра, Чтоб меня пожалели, Чтоб задули последний Уголек оголтелый, Я играла, шутила И его проглядела, И во сне прошептала: Этот — будет последним, А последнее утро Будет трепетно-летним, И во сне проходила По знакомой дороге Всем чужая, хмельная: Ты, прохожий, не трогай, Я тебе не попутчик, Не судья и не благо, Хорошо, что ненужной Догорела бумага… Он пришел, ураганный Я смеялась и пела (Уголечек последний, Как же я проглядела?) Он пришел, ураганный Я навстречу, дурная, Растопырила руки: Так, от края до края, Весь ли мною впитался? Или вынул из тела… Чтоб со мной он ни сделал, Знаю только — летела. Я летела, летела! Как сладки сновиденья, Если, жалости чуждой, Не страшиться паденья, Я себя не жалела Невеликое дело От такого разбиться, И летела, летела. До печенок родное Упоение ветром Я вдыхаю и слышу: Так волнуются недра Пробужденных вулканов, Нет сквознячного страха! Из последнего пепла С небывалым размахом Скоро вырвется пламя, Так покорное ветру, Разбросавшему кудри, Что, на жалость не щедрый, Раздувает последний Уголек. Засыпая, Я его проглядела. И проснулась — живая.

Июнь 1995

Молитвы куклы

Вне удивленья и вне ожиданья событий Жизнь ли? — О Небо, терпенью не будет конца! Связаны руки. А я покоряюсь — Ведите, Но, умоляю, Снимите повязку с лица.

1

Я верую: прекрасно мирозданье, В котором место есть такой рабе, Что предпочтет смиреннейшей мольбе Нелепое подчас негодованье. Сосуд, пустышка, кукла — как невинно, Не плакавши от битого стекла, Я требую, чтоб кровью истекла В трагедии высокой героиня. Чем громче каюсь, тем строптивей ропот Гордыни — возвеличивая роль, С готовностью приму любую боль… Но истекаю — клюквенным сиропом.

2

Если бы снегом до крыши мой дом занесло Ждать бы тогда у окна, торжествуя поминки: Исчезновение старой до зуда картинки, Исчезновение мира за мутным стеклом… Размыкается круг — жаль, что не навсегда, Разрушается мир — жаль, что не без следа, А за ним, как ни тщусь, пустота. О распахни, о помилуй, дорога длинна Снова искать оправдания собственной тени? Не пожалею уставшую от пробуждений Вечную девочку возле слепого окна: Лишь добавить огня, и притворства чуть-чуть, Бить себя по рукам и клевать себе грудь, А зачем это было — забудь. Сколько отдашь за грошовую эту войну, Сколько закланий и жертв возвратится обратно? Слух — это дар из даров, раз глуха — виновата: Гордостью всей — непомерной, ненужной — тону. Это горлом идет исторгаемый яд, Это тают снега, это близится март, Слышишь — громче и громче — набат… Это не страх, это — стыд за потерянный зов, Жалкая смерть в ожиданьи инструкции свыше, Чтоб, научившись молчать, наконец-то услышать Собственный голос — тишайший из всех голосов…

Декабрь 1995

Хвостики мышиные

Серо поле широко простирается, Солнце медленно над ним поднимается, Пусто в поле том — ни огурца, ни деревца, Подождем, пока туманы рассеются. Вдаль пройдемся мы по серому полюшку, Оглядимся, налюбуемся волюшкой: Вольно тут кусты растут лопушиные, И мелькают бойко хвостики мышиные. Тает серенький туман потихонечку, Мы рассмотрим наконец это полюшко, Посредине — что там?.. — Чучело корявое, На нем тряпочка повешена дырявая. И, раскинув руки, будто распятое, Вдаль глядит, немного подслеповатое, Из-под шляпищи дырявой соломенной Слезы капают в лопух пересоленный. А на ниточке, жестоко привязанный, Червячок висит, за подлость наказанный, И упрямо извивается и крутится Все надеется, что увильнуть получится. Дальше по полю пойдем, прочь от пугала, Понемногу отойдем от испуга мы… Там и тут кусты растут лопушиные, И мелькают грустно хвостики мышиные.

6 июля 1989

Сосна

Я хотела бы жить одинокой сосной В каменистых просторах, над гладью морской, Чтобы солнце сжигало столетние сны, Что рождались в мерцающем свете луны. Стройных сосен стволы так прекрасны в лесу, Но, душою любя их земную красу, Не средь них я хотела бы жить и уснуть Жадно к солнцу усталые ветви тянуть. Незаметно вдали растворяются дни, Пусть печальными сказками станут они, То украшены легким узорным снежком, То обласканы ветром и птичьим крылом. В них расскажет таинственный шепот ветвей, Как рождается жизнь из бесплотных теней, И о том, что найти ее смысл нельзя, Он запутался, в звездах устало скользя.