Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов

Ни Генрих, ни Томас за прошедшие пять лет не уступили друг другу ни дюйма; положение осталось точно таким же, каким оно было после окончания совета в Кларендоне. Некоторые товарищи по ссылке стали обвинять Бекета в том, что он не подчинился королю, из-за чего они не могут вернуться в Англию. На обратном пути в Сан у одного из спутников Томаса, Генриха Хоутона, заупрямилась лошадь. «Хватит упираться, – громко закричал Генрих, чтобы архиепископ услышал его слова, – скачи вперед, если это не нанесет вреда чести Господа Бога, святой церкви и всему духовенству!»

А тем временем король хвастался перед посланцами папы, что нигде церковь не пользуется такой свободой, как в Англии, и нигде больше не наслаждается таким спокойствием. Ни в одной стране мира, заявил он, к духовенству не относятся с таким почтением, хотя английские священники грубы и лживы и в большинстве своем охальники, бабники, воры и грабители, растлители невинных девиц, убийцы и мятежники.

Вернувшись в Сан, Бекет написал королю письмо, желая объяснить ему свою позицию:

«Моему тишайшему господину Генриху, милостью Божьей прославленному королю Англии, герцогу Нормандии и Аквитании и графу Анжуйскому, Томас, скромный слуга святой кентерберийской церкви, шлет свое приветствие и преданную службу, со всем надлежащим уважением и любовью.

Твое королевское благородие, быть может, помнит, как я говорил тебе, в присутствии господина короля Франции и многих других людей, которые при этом присутствовали, что я готов, ради Божьей и твоей чести, отдать себя целиком на милость Господа и на твою милость, надеясь заслужить твою любовь и покой. Но эти слова, милорд, тебе не понравились, пока я не пообещаю тебе соблюдать обычаи, которые наши предшественники соблюдали перед тобой.

Поэтому я заявляю, милорд, что буду соблюдать их, насколько это возможно, если это не принесет вреда духовенству, и, если бы Бог дал мне понять, как сделать мое обещание более полным и более ясным, я был готов тогда, как готов и сейчас, сделать это ради того, чтобы вернуть твою милость. Я никогда не служил тебе с большим желанием, чем готов служить сейчас.

Но, поскольку ты не желаешь принять от меня мою службу, я умоляю твое величество вспомнить о моей прежней службе и о тех милостях, которыми ты меня осыпал, ибо я помню, что связан клятвой отдать за тебя мою жизнь, все мои члены и земную честь, и все, что я могу сделать для тебя, клянусь Богом, я сделаю, ибо ты самый дорогой мне господин. И Бог знает, что я никогда не служил тебе с таким желанием, с каким готов служить сейчас, если ты этого захочешь.

Прощайте, милорд»[175].

Папские послы продолжали убеждать Генриха II примириться с Бекетом, но он был уклончив, как уж.

«Он сказал нам: «Я не изгонял кентерберийского владыки из своей страны, и если, из уважения к господину папе, он сделает то, что должен, и будет подчиняться мне в тех вопросах, в которых подчинялись мне его предшественники, в чем он сам дал мне обещание, он сможет вернуться в Англию и жить там в мире».

Потом, после разных ответов, он заявил, что собирается созвать английских епископов и спросить у них совета, но пока еще не выбрал день. Мы не можем сказать, что он сделал что-нибудь, что могло бы уверить нас в безопасности кентерберийского владыки и в том, что мы выполнили твои приказы.

Король так часто меняет свои решения, что мы [решились] спросить его, позволит ли он архиепископу Кентерберийскому вернуться на свой престол и жить в мире и покое. Он ответил, что архиепископ не ступит на землю его страны, пока не сделает того, что должен, и не пообещает подчиняться в том, в чем подчинялись другие и в чем он уже обещал подчиняться.

Тогда мы попросили его написать свои ответы в открытом письме и скрепить его своей печатью, чтобы мы могли послать тебе точные сведения, которых мы пока не имеем, поскольку он столь часто меняет свои ответы. Он, однако, не пожелал сделать этого.

Когда мы сообщили об этом архиепископу, он сказал, что готов сделать то, что должен, и выполнять те приказы, которые выполняли его предшественники, насколько это будет возможно и если это не нанесет вреда духовенству. Но он нарушит закон, если, без разрешения папы, примет на себя обязательства, которыми не были связаны его предшественники, и пообещает что-нибудь в этом роде, не сделав оговорки: «Если это не принесет вреда духовенству», поскольку ты запретил нам всем обещать что-нибудь без подобной оговорки: «Если это не нанесет вреда Божьей чести и духовенству»[176].

Неугомонные бунтовщики, граф Адальберт Ла Марш и граф Вильгельм Ангулемский, снова подняли в Аквитании мятеж, с которым Элеонора не смогла справиться сама, поэтому в марте Генрих II отправился в Аквитанию. Он начал с графа Адальберта, чьи земли лежали на полпути между Пуатье и Ангулемом, и разрушил все его замки. Потом он двинулся на юг и усмирил графа Вильгельма. Он приказал уничтожить все замки бунтовщиков, и они снова поклялись ему в верности. Генриху пришлось провести всю весну и лето в Аквитании. Он ходил походом на Гасконь, расположенную на самом крайнем юге этого герцогства, и привел эту область, которую посещал очень редко, к повиновению.

В начале августа король двинулся на север. По пути в Нормандию он остановился в Анжу, где приказал начать работы по сооружению дамб на Луаре, сохранившихся до сих пор. Его предшественники строили церкви и монастыри; он же приказал соорудить по берегам Луары дамбы общей протяженностью 30 миль, чтобы воды реки не затопляли поля и долины[177].

Папа Александр III, желая оттянуть время принятия окончательного решения, отправил к Генриху II двух новых послов: иподьякона Грациана, своего нотариуса, и мастера Вивиана, поручив им помирить короля и Томаса Бекета. Они прибыли во Францию в июле, когда король со своей армией находился еще в «отдаленных районах Гаскони». Узнав, что Генрих II вернулся в Нормандию, они 23 августа 1169 года прибыли в Домфрон, где и встретились с ним.

В день их приезда король был на охоте и вернулся только к вечеру. Он сразу же отправился в приют, где остановились послы, и «с большим уважением, почтением и смирением» приветствовал их. Во время их беседы в ворота въехал принц Генрих в сопровождении компании парней, которые трубили в свои рога, «как это делают охотники, убившие оленя». Молодой Генрих, полный радости и обаяния, которые покоряли всех, кто с ним встречался, воздал послам папы почести и отдал им на ужин своего оленя.

На следующий день начались переговоры, продолжавшиеся до 16 сентября. Генрих II возил послов с собой по всей Нормандии, меняя свои решения с такой же легкостью, с какой он менял дома. Сначала он настаивал на том, что не начнет переговоров с послами папы, пока они не простят всех, кого Томас отлучил от церкви. В это число были включены и епископы Лондонский и Солсберийский. Послы сказали, что сделают это только после того, как Генрих II помирится с архиепископом. Король в ярости заявил, что папа ни в чем не хочет уступать ему, и снова стал угрожать, что уйдет к немецким схизматикам.

«Клянусь глазами Бога, – орал он, – что уйду, куда захочу!»

«Не угрожайте нам, господин король, – ответил Грациан. – Мы не боимся ваших угроз, поскольку явились оттуда, где привыкли приказывать императорам и королям».

Увидев, что послы упорствуют в своем нежелании уступить ему и даже намекают на то, что могут отлучить его от церкви, если он не изменит своего отношения к Томасу, Генрих II закричал: «Делайте что хотите! Мне наплевать на вас и на ваше отлучение!»

Некоторые епископы стали упрекать его в том, что он относится к послам папы неподобающим образом.

«Знаю, знаю, – нетерпеливо произнес Генрих, – они хотят наложить интердикт на мою страну. Но неужели я, который в любой день может захватить самый сильный замок, не способен покарать одного священника, который отлучит от церкви всю мою землю?»

Наконец, почти через месяц после начала переговоров, Генрих согласился примириться с Бекетом на условиях, предложенных послами папы. Он должен был разрешить Томасу и всем его слугам безо всяких препятствий возвратиться в Англию. Кроме того, он обещал вернуть ему все конфискованные владения архиепископского престола, во всем подчиниться папе и делать то, что он прикажет. Но в последний момент, когда все уже радовались, что это тяжелое дело наконец закончено, Генрих II настоял, чтобы в условия примирения была включена такая оговорка: «Если это не нанесет ущерба достоинству государства». Всем стало ясно, что он намерен ввести в действие Кларендонские конституции и отговорить его от этого не сможет никто. И послы в отчаянии отступились[178].

Генрих II написал папе, жалуясь на то, что его легаты оказались такими упрямыми. Он просил Александра III снять приговоры об отлучении от церкви, вынесенные «этим вероломным предателем» Томасом, и запретить ему изливать яд своего отлучения на других людей. Если же Александр не выполнит этой просьбы, то, «не дождавшись твоей милости, мы будем вынуждены поискать [защитника] нашей безопасности и чести в другом месте».

Томас хорошо понимал эти слова и написал папе, что королевское выражение «достоинство моего государства» означает не что иное, как конституции, которые Генрих привык называть своими «королевскими достоинствами» и которые были прокляты самим Александром в один из тех редких моментов, когда он принял решение занять твердую позицию[179].

Генрих II больше всего боялся, что папа прикажет наложить на Англию интердикт, который запрещает все церковные службы в стране. Этого он стремился всеми силами избежать. Он стал опасаться, что терпение папы и архиепископа истощилось и кто-нибудь из них вынесет Англии этот приговор. Король не мог помешать наложить интердикт, но он мог принять меры, чтобы в стране никто об этом не узнал.

Он отправил в Англию своих юстициариев, велев им разослать по всей стране целую серию строжайших приказов, известных как Десять ордонансов. В них указывалось, что со всяким, у кого обнаружат письма от папы или архиепископа, в которых будет говориться об интердикте, следует обращаться как с изменником королю и всей стране. Передвижения лиц духовного звания через Ла-Манш и обратно должны были подчиняться строжайшим правилам.

Один из друзей Томаса сообщил ему в письме о тех наказаниях, которыми должны были подвергаться люди, нарушившие эти ордонансы: если письма с извещением об интердикте привезет в Англию монах, то ему следует отрубить ступню; если же это сделает священник, то его надо ослепить и кастрировать; если светский человек – то он будет повешен; если прокаженный – то его надо сжечь; если кто-нибудь из епископов, опасаясь интердикта, захочет покинуть Англию, то ему разрешается взять с собой лишь епископский посох; из заграничных школ отзывались все английские студенты; если кто-нибудь ослушается, то будет приговорен к вечной ссылке; священники, которые «не захотят петь», то есть подчинятся интердикту и откажутся служить мессу, будут кастрированы[180].

16 ноября 1169 года Генрих II и Людовик VII встретились в Сен-Дени, за стенами Парижа. Они договорились о том, что за свой феод в Тулузе граф Раймон Тулузский должен будет отвечать перед молодым Ричардом, герцогом Аквитанским. Генрих II также согласился отдать Ричарда на воспитание Людовику, который должен был обучить его рыцарскому искусству. В те времена воспитание и обучение мальчиков в доме их будущего господина считалось обычным делом. Положение облегчалось тем, что Ричард был обручен с дочерью Людовика Алисой, воспитывавшейся в доме Генриха.

После того как судьба Ричарда была решена, король Людовик, архиепископ Руанский Ротру, посол папы Вивиан и граф Теобальд Блуаский принялись уговаривать Генриха заключить мир с Бекетом, который приехал в Париж по просьбе Вивиана и ждал вызова короля. На следующий день Генрих II отправился на Монмартр, чтобы продолжить переговоры по делу архиепископа. Очевидно, король и Томас не встречались; переговоры, скорее всего, велись через посредников.

Архиепископ умолял Генриха, из любви к Богу и папе, возвратить ему и его товарищам по ссылке свою милость, мир и безопасность, все их имущество и все, что было у них отнято. Он обещал подчиниться ему во всех делах, в которых архиепископ должен подчиняться королю.

Король Англии отвечал, что с радостью позабудет обо всех обидах и снимет против Бекета все обвинения и что если у Томаса есть какие-нибудь жалобы или претензии к нему, то он готов ответить на них перед судом своего господина короля Франции, или перед судом французской церкви, или парижских школ.

Томас ответил, что готов подчиниться приговору суда французского короля или французской церкви, если Генрих II того пожелает, но он с большим желанием обсудил бы эти дела в дружеской беседе с королем, чем в официальной обстановке судебного заседания. Он просил Генриха возвратить ему его церковь, имущество и все то, что было у него отнято, и даровать ему поцелуй примирения в знак того, что он возвращает ему свою милость и мир, а также гарантирует полную безопасность.

Король ответил речью, которая была построена таким образом, что неискушенным людям могло показаться, что он дает Бекету обещание выполнить все, о чем тот просил, но на самом деле содержала совершенно невыполнимые условия. Однако и простые, и проницательные слушатели поняли одно – Генрих II категорически отказывается от поцелуя в знак примирения. А ведь это был совсем не символический жест – этот поцелуй означал, что дающий его выбрасывает из своего сердца всю злость и не намерен больше причинять тому, кого он целует, никакого вреда. Его считали еще более обязывающим, чем клятва, поскольку поцелуй в знак примирения входил в одну из церемоний мессы, поэтому человек, предавший того, кого он поцеловал, ставил себя на одну доску с Иудой, выдавшим Христа своим поцелуем.

Все участники переговоров были возмущены тем, что, зайдя так далеко, Генрих II открыто продемонстрировал, что вовсе не собирается гарантировать Томасу покой и безопасность. Король Людовик сказал архиепископу, что не советует ему возвращаться в Англию, пока Генрих II не поцелует его при всем народе в знак примирения; то же самое говорил и граф Теобальд. Многие из присутствующих живо вспомнили, что произошло с Робертом Силли после того, как английский монарх отказался поцеловать его.

Переговоры закончились, и Людовик доехал с Генрихом до Паси в надежде, что тот передаст ему Ричарда, как они и договаривались. Но английский король сначала увиливал от окончательного ответа, а потом заявил, что выполнит свое обещание, когда они встретятся в Туре, но времени этой встречи не указал. Людовик понял, что его обманули, и короли расстались весьма холодно.

Ближе к концу месяца Генрих II отправил к Вивиану гонца, велев передать ему 20 марок и попросив его снова попытаться помирить их с Бекетом. Вивиан был возмущен и отослал назад деньги с письмом, в котором предупреждал Генриха, что если он не даст обещания выполнить все просьбы архиепископа, высказанные им на Монмартре, не подтвердит их специальной грамотой и не даст Томасу поцелуя примирения, то его страна подвергнется интердикту[181].

После переговоров Генрих II и его сын Джефри отправились в Бретань, принимая оммаж и клятву верности от всех «баронов и графов и свободных людей Бретани, которые еще не клялись королю и назначенному им герцогу»[182].

Прошел слух, что Генрих II хочет помириться с Томасом хотя бы внешне для того, чтобы архиепископ вернулся в Англию и короновал его сына Генриха. Эту идею король вынашивал в течение последних восьми лет. Согласно древнему обычаю, короновать монарха мог только архиепископ Кентерберийский, а пока Томас находился в ссылке, проводить эту церемонию было некому.

Однако король Англии в течение зимы вырвал у папы разрешение провести коронацию с помощью архиепископа Йоркского. Как только это разрешение было получено, Генрих II действовал очень быстро, поскольку хорошо знал изменчивый нрав папы и не хотел давать ему время одуматься и прислать письма, отменяющие коронацию.

Как он и ожидал, Александр III 26 февраля 1170 года написал архиепископу Йоркскому и всем епископам Англии о том, что многие люди сообщают ему, что право короновать и помазать на царство нового короля Англии принадлежит, согласно древнему обычаю, только архиепископу Кентерберийскому. Он предупредил их, чтобы они сами не предпринимали попыток короновать принца и никому не позволяли делать этого под страхом лишения своих кафедр и епархий[183]. Однако дело было сделано – Александр уже дал разрешение на коронацию, и эти письма, в которых он, по своему обыкновению, отменял свое прежнее решение, не могли дойти до Генриха вовремя, да и доставить их в Англию было очень трудно, о чем папа должен был знать.

Получив разрешение папы на коронацию, Генрих II отплыл в Англию и 3 марта 1170 года высадился в Портсмуте после четырех лет отсутствия. Его тут же засыпали жалобами на поборы, несправедливые решения и притеснения шерифов. Хотя юстициарии время от времени посещали графства, за все вопросы их финансового и правового управления отвечали шерифы, за исключением тех случаев, когда слушание дела, согласно указам короля, передавалось в королевский суд. А поскольку юстициарии проводили в графстве всего несколько дней, а шериф жил здесь постоянно, юстициарии не могли сильно ограничить власть шерифа. Более того, почти повсеместно шерифами становились местные магнаты и крупные землевладельцы. Поэтому неудивительно, что они постоянно превышали свои полномочия, в особенности тогда, когда король долгое время находился за пределами страны.

После Пасхи, которую Генрих II провел в Виндзоре, он вместе со своим двором приехал в Лондон, где и провел Большой совет, который обсудил предстоящую коронацию молодого Генриха, ряд законов государства и рассмотрел жалобы на шерифов. Король временно отменил полномочия почти всех шерифов и назначил комиссии из доверенных людей, которые должны были объехать всю страну и провести соответствующие расследования. К 14 июня инструкции для этого расследования составили, и следствие по делу шерифов началось.

А Генрих тем временем готовился к предстоящей коронации своего сына. Он потратил 34 шиллинга 9 пенсов на «золото для золочения всех сосудов короля, сына короля и для починки мечей для королевской коронации»[184].

Молодой Генрих, Маргарита, жена и королева Элеонора ждали в Кане вызова в Англию. Когда все приготовления были закончены, Генрих II отправил Ричарда Илчестерского за молодым принцем. Приехав в Кан, Ричард сказал Маргарите, чтобы они вместе с Элеонорой остались еще на несколько дней во Франции и были готовы выехать в Англию, как только король за ними пошлет.

Епископ Роджер Вустерский, младший сын графа Роберта Глостера (Бекет в 1164 году посвятил его в епископы), ждал в Нормандии судна, которое отвезло бы его в Англию. У него были письма от папы и Томаса к архиепископу Йоркскому, запрещавшие ему короновать принца Генриха. Епископ Роджер также получил вызов на совет, намеченный королем в Лондоне на 11 июня. Королева Элеонора и Ричард Юмез, сенешаль Нормандии, не разрешили ему ехать в Англию, а когда он пытался нанять корабль по своей собственной инициативе, то ему сказали, что всем морякам запретили перевозить его через пролив.

Юный Генрих вместе с епископом Фроже из Сееза, епископом Анри из Байё и Ричардом Илчестером 5 июня отплыли в Англию, оставив Маргариту со свекровью во Франции.

11 июня король провел в Лондоне заседание Большого совета. Члены комиссии, рассматривавшей преступления шерифов, отчитались о своей работе, поведав такую ужасную историю о коррупции, фаворитизме, произволе и разбазаривании денег, что король уволил двадцать два шерифа из тех двадцати девяти, которых он временно отстранил от должности до завершения работы комиссии. Набирая новых служащих в свои суды и казначейство, король получил двойную выгоду – не только поставил на должности шерифов людей, которые получили юридическое и финансовое образование, но и заменил местных магнатов, защищавших свои интересы в графстве и имевших там связи и преданных людей, на слуг, давших клятву верности королю и находившихся непосредственно под его контролем.

Бекет тем временем узнал, что коронация назначена на 14 июня и проводить ее будет архиепископ Роджер Йоркский. Некоторым посланникам архиепископа все-таки удалось доставить в Англию запрет папы и Томаса, но на это не обратили никакого внимания, поскольку письма, запрещавшие коронацию, доставлялись нужным лицам втайне и они могли заявить, что вовсе их не получали.

Бекет надеялся, что епископ Роджер Вустерский сумеет доставить в Англию письмо с его запретом, но, поскольку Роджер не смог покинуть Нормандию, пришлось искать нового посланца. За портами наблюдали так строго, что любого человека, прибывшего в Англию на корабле, вполне могли раздеть и обыскать. Поэтому Томас поручил отвезти свое письмо к архиепископу Йоркскому монахине по имени Идонея. Ей удалось выполнить это задание, и 13 июня она передала послание архиепископа в руки Роджера[185].

Тем не менее в воскресенье 14 июня 1170 года в Вестминстерском аббатстве архиепископ Роджер Понт-л’Эвекский, несмотря на запрещение папы и Томаса, помазал на царство пятнадцатилетнего Генриха, провозгласив его королем Англии. Архиепископу помогали епископы: четыре английских – Хью Даремский, Гилберт Фолиот Лондонский, Джоселин Солсберийский и Уолтер Рочестерский, и два нормандских – Анти из Байё и Роже из Сееза. На церемонии присутствовали Вильям, король Шотландии, и многие английские бароны и графы.

«Король, сын короля», как с тех пор стали именовать молодого Генриха, унаследовал красоту своего деда, графа Жоффруа Красивого, которая сочеталась в нем с веселым характером. Это был «самый красивый принц в мире, не важно, в сарацинском или христианском»[186].

Коронация наследника монархии при жизни его отца, короля, не имела прецедентов в Англии, хотя это попытался сделать Стефан, но получил запрет от папы. Зато во Франции это было обычным делом. Генрих II считал себя ровней королю Франции, и если наследника французской короны короновали заранее, то почему нельзя было сделать того же самого и с английским наследником? Генриха заботило одно – обеспечить законный раздел земель между своими сыновьями и безусловное наследование старшим сыном английской короны после его смерти. В тот год ему исполнилось всего тридцать семь лет, по представлениям того времени он вступил уже в средний возраст, а жизнь была полна многочисленных опасностей.

Чтобы быть уверенным, что наследование короны пройдет в мирной обстановке и никто не предъявит своих прав на престол, на следующий день после коронации Генрих II заставил всех графов, баронов и крупных землевладельцев, включая короля Шотландии и его брата Дэвида, «стать людьми нового короля, его сына, и он заставил их поклясться на мощах святых в верности и преданности ему против всех людей, кроме него самого» (то есть кроме короля Генриха II)[187]. Молодой Генрих был не только признанным наследником отца, после своего помазания и коронации он стал истинным королем Англии и английского народа в лице ее ведущих людей, признавших его таковым. Так Генрих II, сам не понимая, что творит, сделал шаг к выполнению плана Людовика VII, на который французский король не смел даже надеяться.

Глава 10

Король и мученик, 1170

Весть о коронации молодого Генриха быстро достигла ушей Людовика VII, который пришел в ярость от того, что его дочь Маргарита не была коронована вместе с мужем. Людовик подумал, что Генрих II хочет заставить сына отказаться от своей жены, и приказал возобновить пограничные набеги на Нормандию, угрожая захватить Вексен, отданный им в приданое Маргарите. Король Англии поспешил в Нормандию и около 24 июня высадился в Барфлёре[188].

Епископ Роджер Вустерский, узнав, что его кузен приближается к Фалезу, вышел из города и встретил короля в трех милях от него. Увидев епископа, Генрих II обрушился на него с упреками: «Теперь мне ясно, что ты меня предал! Я велел тебе явиться на коронацию моего сына и сообщил день, когда она должна была состояться. Но ты не приехал, показав тем самым, что тебе наплевать на меня и на моего сына. Теперь мне ясно, что ты принял сторону моего врага и ненавидишь меня самого и всю мою семью. Ты больше не будешь получать доходы со своей епархии. Я ее у тебя отберу, ибо ты ее недостоин, как недостоин и других бенефиций. Ты не похож на сына доброго графа Роберта, моего дяди, который вырастил нас в своем замке и преподал нам обоим первые уроки хороших манер и грамоты!»

Епископ Роджер учтиво ответил, что, добравшись до порта, он получил письмо, запрещавшее ему ехать в Англию, поэтому он и не явился на коронацию.

«Но ведь королева живет в замке Фалез, – возразил король, – а Ричард Юмез тоже здесь или скоро сюда приедет. Как же ты можешь утверждать, что это письмо написали они?»

«А я и не утверждаю, что письмо было написано королевой, ибо если она скрывает правду из любви к тебе, то ты еще сильнее рассердишься на меня; если же она признается, что написала это письмо, ты начнешь орать на эту благородную даму, а я ни за что на свете не допущу, чтобы она услышала от тебя хотя бы одно грубое слово. Ты сделал ошибку, приказав мне присутствовать на коронации, ибо она была незаконной и нанесла оскорбление Богу, потому что венчал его на царство не тот, кто должен бы это сделать. Если бы я был там, я бы не позволил ему короновать твоего сына.

Ты говоришь, что я не похож на сына графа Роберта. Но и ты не достоин называться племянником моего отца, того же самого графа Роберта, который воспитывал тебя как полагается, который ради тебя шестнадцать лет воевал с королем Стефаном и терпел нападения врага, пока сам не попал в плен.

Одного из моих младших братьев, достойного рыцаря, ты обрек на такую нищету, что он отказался от своего рыцарского звания и положения в обществе и подался к рыцарям-госпитальерам в Иерусалим. Облачившись в их одежды, он обрек себя на вечную каторгу в этом ордене. Вот так ты помогаешь своим преданным слугам и близким друзьям, вот так ты вознаграждаешь их за преданность тебе!»

В свите короля ехал один рыцарь из Аквитании, который услышал этот разговор. Не зная, кто был собеседником короля, он в изумлении спросил: «Кто этот человек, который так смело разговаривает с королем?»

Когда ему сказали, что это епископ, он произнес: «Королю повезло, что этот человек – священник. Если бы он был рыцарем, то не оставил бы королю и двух акров земли».

Другой человек из свиты, услышав, как Генрих II ругается с епископом, решил, что, нагрубив святому отцу, угодит королю и попадет к нему в милость. Но Генрих II в гневе обрушился на него. «Замолчи, подлый негодяй! – закричал он. – Ты думаешь, если я обсуждаю дела со своим родственником и епископом, ты или кто-нибудь другой может оскорблять его или угрожать ему? Да я тебе за него глаза выцарапаю! Если кто-нибудь из вас осмелится хотя бы тявкнуть на него, я его тут же прикончу!»

Приехав в замок, Генрих II и его кузен отобедали вместе, дружески болтая[189].

Услыхав о возвращении короля, архиепископ Ротру Руанский и епископ Бернар Неверский сразу же приехали к нему. Они показали ему письмо от папы, в котором тот приказывал королю помириться с Томасом Бекетом и предупреждал, что, если он не согласится заключить с ним мир на его условиях, у него не останется другого выбора, кроме как наложить интердикт на Англию, которого все так боялись. Король, добившись своей цели – коронации сына, согласился с этими условиями, и к Томасу отправились два посланника с сообщением, что соглашение достигнуто.

6 июля Генрих II встретиться с Ла-Ферте-Бернар с графом Теобальдом Блуаским, представителем Людовика, чтобы обсудить условия мирного договора между Англией и Францией. Безо всяких оговорок Генрих II согласился отправить Маргариту в Англию и короновать вместе с мужем, устранив главное препятствие к миру.

Через две недели Генрих II и Людовик VII встретились во Фретевале, на берегу Луары, примерно в 35 милях к западу от Орлеана, на территории Людовика. В течение двухдневных переговоров они уладили все свои разногласия. Расставаясь с французским королем, Генрих II сказал:

«Завтра твой вор получит мир, и при этом добрый мир».

«О каком воре ты говоришь, ради всех французских святых?» – спросил Людовик.

«О твоем любимом архиепископе Кентерберийском».

«Хотел бы я, чтобы все мои архиепископы были такими, как он, – ответил Людовик. – Если ты заключишь с ним добрый мир, то сильно возвысишься в глазах Господа, а мы все будем тебе благодарны».

На следующий день, 22 августа 1170 года, в среду, в праздник святой Марии Магдалины, Генрих II и Томас Бекет встретились на лужайке Изменников, за пределами Фретеваля. Генриха сопровождал архиепископ Руанский, все епископы Нормандии, епископ Роджер Вустерский и его свита. С Томасом приехал Вильям Шампанский, архиепископ Санский, а также много французских епископов и дворян. Людовик, по просьбе Генриха, не присутствовал; его представлял граф Теобальд.

Увидев двух архиепископов, ехавших к нему, английский король снял шляпу и двинулся к ним навстречу. Обменявшись приветствиями, король с Томасом отъехали в сторону, чтобы их разговор никто не услышал. Бекет позже написал папе, что принялся упрекать Генриха в том, что он велел архиепископу Йоркскому короновать своего сына в нарушение прав кентерберийского престола. После недолгого обсуждения Генрих II признал себя неправым. Когда же Томас заговорил о своей любви к юному Генриху, лицо короля просветлело, и он сказал: «Если ты любишь моего сына, то это еще одна причина, по которой ты обязан сделать то, что должен, ибо я отдал его тебе в сыновья, и ты вспомнишь об этом, получив его из моих рук. А он так сильно любит тебя, что не выносит и вида твоих врагов. И если бы он не боялся и не боготворил меня, то разорвал бы их на части».

Тронутый этим напоминанием о счастливых днях прошлого, Томас спешился и преклонил колени у ног Генриха. К радости наблюдавших за ними людей, король спрыгнул с коня и обнял архиепископа. Но Томас поддержал его стремя и заставил снова сесть на коня.

«Милорд архиепископ, – произнес Генрих, – давай же возродим нашу прежнюю любовь друг к другу, и пусть каждый творит другому добро и позабудет о ненависти, которая нас разделяла».

После этого они вернулись к придворным, и Генрих II объявил, что они с Томасом помирились, что он согласен выполнить все условия, по которым они так долго не могли договориться. Он пообещал вернуть Томасу свою милость, обеспечить мир и безопасность ему и его сторонникам, вернуть ему кентерберийский престол и все прежние владения этого престола и выплатить компенсацию за то, что поручил коронацию своего сына архиепископу Йоркскому[190].

После этого кто-то, вероятно архиепископ Руанский, попросил короля поцеловать Бекета в знак примирения.

«На своей собственной земле, – ответил Генрих, – я сто раз поцелую его уста, руки и ноги; я выслушаю сотню его месс, а сейчас давайте отложим это. Я не собираюсь обманывать вас. Это дело моей чести – дать ему все, что полагается. Если я поцелую его здесь, то он может решить, что я делаю это по необходимости; зато на моей земле это будет поцелуй от всего моего сердца»[191].

Генрих попросил Бекета поехать с ним в Нормандию, чтобы показать людям, что они примирились окончательно, но архиепископ, встревоженный отказом короля подарить ему поцелуй, отказался. «Я – гость короля Франции, – сказал Бекет, – по отношению к которому у меня есть свои обязательства, и я не могу покинуть землю Франции, не отдав дань уважения ее королю». Тогда Генрих II велел Томасу прислать к нему попозже одного из своих слуг. Король передаст ему письма к своему сыну и юстициариям, и он приедет в Англию и примет все владения архиепископа и всех тех, кто отбывал с ним в ссылку.

Генрих II преклонил колени и попросил архиепископа благословить его; Томас сделал это, и переговоры завершились. Солнце уже клонилось к закату.

Присутствовавшие при этом люди решили, что король и Томас окончательно помирились и снова стали друзьями. Увидев, что король обнял Томаса, многие встали на колени и возблагодарили Господа и святую Марию Магдалину. Однако ни Генрих, ни Томас не сделали друг другу никаких уступок. Король не подписал с архиепископом «мирный договор» и не поцеловал его в знак примирения. И в самом деле, заявление Генриха о том, что он поцелует архиепископа только на земле Англии, а также его предложение покинуть Францию, где Томас находился под защитой французского короля, и отправиться с ним в Нормандию возродили в душе Бекета прежние опасения, что и заставило его отклонить приглашение короля.

Вскоре после возвращения в Нормандию, около 10 августа, король заболел малярией. Болезнь протекала так тяжело, что разнесся слух, будто он умер. Готовясь к смерти, Генрих разделил между сыновьями свои владения. Молодой Генрих II должен был получить те земли, которые достались его отцу в наследство, то есть Англию, Нормандию, Анжу и Мэн; Ричарду отходила Аквитания, которую он должен был держать как вассал короля Франции; а Джефри досталась Бретань; он тоже становился вассалом короля Людовика. Самый младший сын, Джон, не получил ничего; его должен был воспитать и наделить землей старший брат.

После этого Генрих II приказал, чтобы после смерти его тело было доставлено в монастырь Гранмон и погребено у двери, ведущей в часовню, у ног Стефана Мюре, основателя ордена. Добрые люди Гранмона составляли орден кающихся грешников, которые жили в таких суровых условиях и в такой нищете, что цистерцианцы на их фоне выглядели сибаритами. Епископы и бароны Генриха принялись протестовать, заявив, что эта нищая церковь не годится для захоронения королевской особы и если он будет погребен там, то это нанесет ущерб достоинству всей страны. Однако король настаивал на своем и показал соглашение, заключенное им с добрыми людьми[192].

Но Генрих II не умер. В благодарность за свое спасение он в День святого Михаила отправился в паломничество в Керси к раке Святой Девы в Рокамадуре, расположенной в 40 милях к северу от Кагора[193].

Папа Александр III 10 сентября написал Бекету письмо, пытаясь оправдать свои действия. Если Томасу показалось, что он мало сделал для того, чтобы помочь ему, то это потому, что он верил, что терпение поможет превратить зло в добро. После этого он сообщил архиепископу, что отстранил от своих постов всех епископов, которые принимали участие в коронации молодого Генриха.

16 сентября папа сообщил архиепископу Йоркскому и епископам Дарема, Лондона, Солсбери и Рочестера о приговорах, которые он им вынес за то, что они, нарушив права Кентербери и не подчинившись приказам папы и архиепископа Томаса, короновали молодого принца. В письме архиепископу Роджеру папа упрекал его в том, что он не заставил помазанного на царство монарха произнести традиционную клятву в том, что он будет охранять свободу церкви, заменив ее клятвой о соблюдении обычаев предков[194]. Все эти письма папа отослал Бекету, поскольку доставить их в Англию было невозможно.

В тот год Элеонора, вторая дочь короля, уехала в Кастилию и вышла замуж за Альфонсо VIII. Ей было всего девять лет. Ее муж, который был на три года ее старше, стал королем Кастилии, когда ему не исполнилось еще и года.

Генрих тем временем передал слугам Томаса обещанные письма, в которых приказывал своему сыну восстановить все владения архиепископа Кентерберийского. 5 октября в Вестминстере слуги передали эти письма «королю, сыну короля», но молодой Генрих заявил, что он должен посоветоваться со своими баронами и епископами. Когда совет собрался, Джефри Ридел, архидьякон Кентерберийский, от имени молодого короля заявил, что поскольку Раннульф Брокский и другие получили имущество архиепископа Томаса по приказу короля, то им и надо сообщить о новых распоряжениях монарха в первую очередь. Поэтому слугам Томаса было велено явиться во дворец 15 октября.

Посланцам архиепископа удалось лично переговорить с молодым королем, когда тот ехал из Лондона в Виндзор. Он приветствовал их гораздо сердечнее, чем тогда, когда его окружали советники. Тем не менее послы предупредили Томаса, чтобы он не возвращался в Англию, пока король не вернет ему окончательно свою милость и хорошее отношение, ибо все в королевстве убеждены, что мира между ним и королем быть не может, и никто не хочет, чтобы их видели беседующими с посланцами Томаса[195].

Получив это сообщение, Бекет отправил Генриху II письмо, в котором протестовал против проволочек в выполнении обещания восстановить его в правах. Почему это, спрашивал он, его сын решил спросить у Раннульфа Брокского, выполнять ли ему приказ короля или нет?

«А тем временем означенный Раннульф разбазаривает церковное добро и открыто свозит наш урожай в замок Солтвуд и хвастается перед многими людьми (как мы узнали от людей, которые готовы, если будет на то твоя воля, доказать это), что мы не успеем съесть в Англии и ломтя хлеба, как он нас прикончит. Ты знаешь, светлейший лорд, что человек, который может предотвратить грех, но не делает этого, не менее грешен, чем тот, кто его совершил. А что мог бы сделать Раннульф, если бы он не опирался на твою волю и не был бы вооружен твоей властью?»[196]

Получив это письмо, король пригласил Томаса на новые переговоры. Они встретились в Амбуазе, в 15 милях вверх по Луаре от города Тура, 12 октября. Бекета сопровождали граф Теобальд и архиепископ Вильям Санский – они боялись, что король причинит архиепископу зло. Генрих II снова пообещал вернуть Томасу все его имущество и велеть сыну проследить, чтобы это было сделано. Он пообещал провести расследование в замке Солтвуд, который принадлежал архиепископам Кентерберийским и которым завладел Раннульф Брокский, поселив там орду своих родственников и прихлебателей. Король заверил архиепископа, что он получит то, что по праву принадлежит ему.

На следующий день рано утром обе партии встретились снова, на этот раз в Шомоне, примерно в 10 милях вверх по Луаре от Амбуаза. Король велел своему капеллану отслужить мессу по мертвым, во время которой целоваться в знак примирения было запрещено, ибо боялся, что Томас встанет рядом с ним и заставит его поцеловать его[197].

После мессы переговоры возобновились, и Генрих II повторил свое обещание вернуть Томасу отобранные у него владения и восстановить с ним хорошие отношения. Стороны договорились, что король и архиепископ 1 ноября встретятся в Руане и вместе отправятся в Англию.

Расставаясь, Генрих II сказал: «Езжай с миром, а я поеду за тобой. Мы скоро увидимся – в Руане или в Англии».

«Милорд, – ответил Томас, – у меня такое предчувствие, что живым ты меня не увидишь».