— Что все это значит? — прошептала она. — Объясните мне.

Вместо ответа господин Демальон просто спросил:

— Что вы делали этой ночью между половиной двенадцатого и двумя часами?

Роковой вопрос, означавший: если вы не сумеете объяснить нам этого, мы вправе заключить, что вы причастны к убийству мужа и пасынка. Она поняла и, пошатнувшись, простонала:

— Это ужасно… ужасно… Как могли вы подумать?

— Я пока ничего не думаю, вам стоит сказать слово.

Казалось, слово это готово было сорваться у нее с языка. Но она вдруг упала в кресло и разразилась рыданиями. Это было уже признание. По крайней мере, признание в том, что она не может дать приемлемого ответа, объяснения, которое бы положило конец допросу. Префект вполголоса беседовал с прокурором.

Дон Луис задумался. Совершенно необычайное совпадение обстоятельств говорило против мадам Фовиль. И была еще одна последняя улика, которая могла подвести фундамент под все предположения — надкушенное яблоко в саду. Улика, равносильная отпечатку пальцев. Дон Луис еще колебался и с тревожным вниманием осматривал эту женщину, возбуждающую в нем жалость и отвращение — женщину, по всей видимости, убившую своего мужа и его сына. Нанести ли решительный удар? По какому праву он возьмет на себя роль Немезиды? Что, если он ошибается?

В это время к нему подошел господин Демальон.

— Что вы на это скажете?

— Я полагаю, господин префект, что если эта женщина виновата, она при всей своей ловкости защищается невероятно неудачно.

— Иными словами?

— Иными словами она, надо думать, лишь орудие в руках своего сообщника.

— Какого сообщника?

— Вы помните, что муж ее несколько раз повторил вчера в префектуре: «Негодяи! Негодяи!». Возможно, что этот самый незнакомец с каштановой бородкой и палкой с серебряным набалдашником, которого видели в кафе. Мазеру вам, наверное, говорил.

— И, следовательно, задержав мадам Фовиль, мы можем добраться и до ее сообщника? Но, однако, задержать на основании одних подозрений, предположений… Вы ничего больше не нашли?

— Ничего, но ведь я ограничился самым поверхностным осмотром.

— Зато мы обыскали здесь каждый уголок.

— А сад, господин префект?

— И сад тоже.

— Так же тщательно? Ведь убийцы прошлись по саду взад и вперед.

— Мазеру, вы бы занялись садом еще раз.

Бригадир вышел. Перенна услышал, как префект говорил следователю:

— Хотя бы одну улику! Одну! Женщина эта виновна… очевидно… миллионы Космо Морнингтона… но, с другой стороны… взгляните на нее… разве она похожа на преступницу и как она искренне страдает!

Она продолжала рыдать, порой сжимая руки в бессильном возмущении. Вдруг она зубами впилась в мокрый от слез батистовый платочек и разорвала его, как делают иногда на сцене актрисы. Перенна смотрел на красивые, белые, немного крупные зубы и думал — они или не они оставили след в мякоти яблока?

Вернулся Мазеру. Он быстро направился к префекту и подал ему яблоко, найденное под плющом. После краткого совещания с другими чинами префект повернулся к мадам Фовиль. Развязка приближалась.

— Итак, вы не можете сказать нам, как вы провели сегодня ночь, мадам Фовиль?

Она сделала над собой усилие и прошептала:

— Нет, я… я… каталась в автомобиле… и гуляла… немного пешком…

— Впрочем, мы наведем справки у шофера нанятого вами автомобиля, его нетрудно будет найти. А пока есть способ рассеять неблагоприятное впечатление. Виновник или кто-то из участников преступления надкусил яблоко и бросил его в саду. Мы это яблоко нашли и просим вас проделать то же самое с другим, чтобы положить конец всяким гипотезам, вас касающимся.

— О, если остановка за этим…

Она схватила одно из трех яблок, лежавших в протянутой префектом вазе.

Момент был решительный. Если отпечатки будут одинаковы, неоспоримое доказательство налицо.

Поднеся яблоко ко рту, она вдруг остановилась, сильно охваченная страхом.

Боялась ли она ловушки? Чудовищной случайности? Или не хотела дать врагам орудие против себя? Во всяком случае уже этим колебанием она выдавала себя.

— Вы боитесь, мадам Фовиль?

Она еще выше подняла руку. Сцена была трагическая и почти торжественная.

— А если я откажусь?

— Это ваше право. Но стоит ли? Я уверен, что ваш адвокат первый посоветует вам…

— Мой адвокат? — пробормотала она, поняв страшное значение этого ответа.

И с тем, почти свирепым выражением лица, которое появляется у человека в минуту большой опасности, она сделала то, о чем ее просили.

Белые зубы сверкнули и вонзились в яблоко.

— Вот, месье, — она протянула яблоко Демальону.

Он взял у следователя яблоко, найденное в саду, и положил оба яблока рядом. Одно и то же восклицание вырвалось у всех склонившихся над столом.

Следы зубов на том и на другом яблоках были одинаковы! Одинаковы! Конечно, решительное слово принадлежало экспертам. Но трудно было ошибиться, настолько сходны были два отпечатка.

Никто не произнес ни слова. Господин Демальон поднял голову. Мадам Фовиль не двигалась, смертельно бледная от ужаса, изумления и негодования, которые эта искуснейшая актриса умела симулировать у себя на лице, перед такой убедительной уликой! Следы зубов были одинаковы. Одни и те же зубы надкусили оба яблока!

— Мадам Фовиль, — начал префект полиции.

— Нет! Нет! — в припадке бешеной злобы крикнула она, — это неправда, это кошмар какой-то! Вы ведь не арестуете меня? Тюрьма! Это ужасно. Клянусь вам, вы ошибаетесь.

Она сжала голову руками.

— Ведь я не убивала. Я ничего не знаю. Мой муж и маленький Эдмонд, который так любил меня… И зачем мне было убивать их? Мотив? Не убивают же так, зря… Отвечайте же!

И вся во власти гнева она вскочила, потрясая кулаками.

— Палачи вы! По какому праву вы терзаете женщину? Какой ужас! Обвинить меня… Арестовать… Палачи! Это все вы! Вы! (Она обернулась к дону Луису). Я понимаю: вы были здесь ночью, почему же вас не арестуют? Ведь это были вы, а не я… Почему?

Последние слова она договаривала еле слышно. Силы изменили ей, и, опустившись в кресло, она вновь залилась слезами.

Перенна подошел к ней.

— Следы на обоих яблоках одинаковы. И то и другое надкушено вами.

— Нет.

— …Но первое, может быть, не ночью, а вчера утром, например.

Она забормотала:

— Ах да, ах да, возможно… Я как будто припоминаю…

— Не трудитесь припоминать, сударыня, — перебил ее префект. — Я наводил справку у Сильвестра: он сам купил яблоки вчера вечером в восемь часов. Когда господин Фовиль лег спать, в вазе оставалось четыре яблока, утром их оказалось только три. Найденное в саду — четвертое, и надкушено оно было сегодня ночью и на нем следы ваших зубов.

Она лепетала:

— Это не я… не я… клянусь, клянусь также, что я умру. Лучше смерть, чем тюрьма, я убью себя… я убью себя.

Сделав над собой усилие, она медленно поднялась на ноги, зашаталась и упала на пол в глубоком обмороке.

Пока ее приводили в чувство, Мазеру знаком подозвал дона Луиса.

— Удирайте, патрон!

— Разве запрет снят?

— Вы посмотрите, кто говорит с префектом. Только что вошел. Узнаете его?

— Ах, черт возьми, — прошептал Перенна, вглядываясь в большого краснолицего человека, который не спускал с него глаз.

— Да, это Вебер, помощник начальника полиции. И он узнал вас, патрон, с первого же взгляда узнал Люпена! Он на это мастер. Его не проведешь. И… припомните, патрон, сколько вы ему штук устраивали, уж он теперь постарается отыграться.

— Он уже сказал префекту?

— Разумеется. И тот отдал приказ, следить за вами.

— Ну что ж, ничего не поделаешь…

— Как ничего не поделаешь! Заметите след, ускользните от них.

— Каким образом? Ведь я отправляюсь к себе домой?

— После всего того, что произошло? Да разве вы не понимаете, что и без того уже скомпрометированы? Скоро все будет против вас. Бросьте это дело.

— А убийцы Космо Морнингтона и Фовилей?

— Полиция займется ими.

— Ты глуп, Александр.

— Тогда обратитесь снова в Люпена, невидимого, неуловимого Люпена и поведите сами против них кампанию, но, бога ради, не оставайтесь доном Луисом Перенна. Это слишком опасно! Не принимайте участия в деле, в котором вы не заинтересованы.

— Позволь! А двести миллионов? Раз в жизни представился случай получить такие деньги честнейшим путем… и отказаться?

— А если вас арестуют?

— Да я же умер.

— Умер Люпен. Перенна жив. Приказ категоричен: окружить дом, следить день и ночь. Уж Вебер постарается вас поймать.

— Вебер ничего не сможет сделать, если не получит распоряжения. А распоряжения он не получит. Префекту теперь придется поддерживать меня. Да и дело это настолько сложное, нелепое, что никто, кроме меня, не справится с ним — ни ты, ни Вебер, ни товарищи ваши. Буду ждать тебя, Александр.

На следующий день официальная экспертиза подтвердила идентичность следов зубов на обоих яблоках и на шоколаде.

Далее в полицию явился шофер таксомотора и рассказал, что его наняла на площади Оперы дама с тем, чтобы он довез ее до начала авеню Дюбуа, что он и сделал. Там она вышла и отпустила его. При очной ставке с мадам Фовиль, шофер не колеблясь узнал ее. Указанное им место находилось в пяти минутах ходьбы от отеля Фовиль…

В ту же ночь она ночевала в тюрьме Сен-Лазар. И в тот же день, когда репортеры собрали кое-какие сведения о следствии, узнали о следах зубов, не зная еще о чьих зубах идет речь, появились две большие заметки об этом деле с теми же самыми словами, какие употребил дон Луис Перенна, словами отмечающими жестокий, хищный, животный, так сказать, характер этого преступления: «Зубы тигра!»

Глава 3

Железная штора

Не только французы, но и вся Европа взволновалась, когда прошел слух об этой серии преступлений — четыре убийства, одно за другим. Космо Морнингтон, содержание его завещания опубликовано было в печати два дня спустя после описания этих событий, инспектор Веро, инженер Фовиль и его сын Эдмонд. И одно и то же лицо сделало одинаковый, зловещий укус, по непонятному легкомыслию, которое может быть объяснено лишь волей рока, оставив на месте преступления эту неопровержимую улику.

И в самый трагический момент этой зловещей истории вдруг выдвинулась на первый план необыкновенная фигура. Какой-то авантюрист, герой, поражающий своим умом и проницательностью, в несколько часов распутал часть нити интриги. Угадал, что убит Космо Морнингтон, что убит инспектор Веро, взял в свои руки ведение дознания, выдал правосудию чудовищное создание с белыми зубами. Получил на другой день после этого чек на миллион франков и впоследствии получит, вероятно, громадное состояние. Этого было достаточно, чтобы воскрес Арсен Люпен.

В самом деле, толпа не ошибалась, интуиция заменила ей анализ фактов, который мог бы подтвердить гипотезу воскресения, и она провозгласила:

«Дон Луис Перенна — это Арсен Люпен!»

Были, конечно, сомневающиеся, но голоса их потонули в общей массе.

Ходили рассказы о баснословной храбрости и беспримерной отваге дона Луиса Перенна, и вокруг его имени создавалась целая легенда. Сверхчеловеческая энергия, исключительная смелость, необычайный размах фантазии, любовь к приключениям, физическая ловкость и хладнокровие странно сближали эту таинственную личность с Арсеном Люпеном, но с Арсеном Люпеном новым, более крупного калибра, облагороженным и очищенным его подвигами.

Однажды, недели через две после двойного убийства на бульваре Сюше, этот необыкновенный человек, привлекающий к себе внимание и вызывающий столько толков, вставши поутру, обходил свой отель. Это был удобный и просторный дом, построенный в восемнадцатом веке и расположенный в начале Сен-Жерменского предместья на площади Пале-Бурбон. Он купил его со всей обстановкой у богатого румына — графа Малонеско, оставил за собой всех лошадей, все экипажи и автомобили, сохранил прежний штат прислуги и даже секретаря графа — мадемуазель Девассер, которая управляла этим штатом, принимала посетителей, журналистов, антикваров, привлеченных богатством дома и репутацией его нового хозяина.

Обойдя конюшни и гараж, дон Луис вернулся в дом, прошел к себе в кабинет и, открыв одно из окон, поднял глаза.

Там, под сильным наклоном, висело зеркало, отражающее часть площади.

— Так! Эти несчастные агенты тут, как тут. Две недели уже. Это становится скучным.

Он пришел в дурное расположение духа и неохотно принялся рассматривать почту. Потом позвонил.

— Попросите мадемуазель Девассер принести мне газеты.