Дон Луис в ярости заскрипел зубами.

— Ах, мерзавцы! Какая наглость! И как умно. Просто не верится.

Он взглянул на кольцо. Крупная бледная бирюза была окружена рядом более мелкой, но такой же бледной. Одной из них не хватало. Камень, который держал господин Демальон, как раз пришелся в гнездо.

— Что вы скажете? — спросил префект.

— Скажу, что этот камень из моего кольца, подаренного мне Космо Морнингтоном, когда я в первый раз спас ему жизнь.

— И вы согласны с нами относительно выводов, какие из этого надлежит сделать?

— Да, господин префект, согласен.

Дон Луис заходил по комнате. И по движению, которое сделали при этом полицейские, понял, что арест его — дело решенное.

Мазеру смотрел на него умоляющими глазами. Дон Луис улыбнулся.

— В чем дело? — спросил префект, уже совершенно отказавшийся от того невольно вежливого тона, каким говорил с ним в начале допроса.

Перенна схватил по дороге стул и, небрежным движением повернув его, опустился на него со словами:

— Побеседуем…

В его голосе и манере была такая уверенность, что префект заколебался.

— Я не вижу…

— Сейчас увидите, господин префект. Итак, положение ясно. Вам нужен виновник во что бы то ни стало, вы боитесь ответственности за данное мне вчера разрешение. Виновник вот он — я. Улики против меня: запертая дверь, сон бригадира Мазеру, бирюза в сейфе. Улики, признаюсь, подавляющие. Особенно, если учесть, что я могу быть заинтересован в убийстве Фовилей, как наследник Космо Морнингтона. Прекрасно. Мне остается отдаться в руки правосудия или…

— Или…

— Найти преступника. Предоставьте мне час времени и свободу действий, господин префект. Ради обнаружения истины стоит потерпеть.

— Я жду.

— Бригадир Мазеру, соблаговолите сказать Сильвестру, что господин префект требует его.

Господин Демальон кивнул головой Мазеру, который тотчас вышел.

Дон Луис объяснил:

— Если в ваших глазах, господин префект, эта бирюза — улика, то в моих — она важное указание. Она, очевидно, выпала вчера из кольца, упала на ковер, и кто-то подобрал ее, положил в сейф, чтобы скомпрометировать нового врага — меня. Кто же? Здесь было только четыре человека: исключая господина Фовиля и бригадира Мазеру, третий — лакей Сильвестр.

Допрос Сильвестра закончился очень быстро, ему удалось доказать, что до возвращения госпожи Фовиль он не выходил из кухни, где играл в карты с горничной и другими слугами.

Когда он повернулся к двери, чтобы уйти, дон Луис сказал ему:

— Сообщите мадам Фовиль, что господин префект желает поговорить с ней.

Сильвестр вышел. Следователь и прокурор бросились к дону Луису.

— Да, что вы! — воскликнул префект, — как можете вы предполагать, чтобы мадам Фовиль… как можно без всяких данных подозревать жену в убийстве мужа, мать — в отравлении сына.

— Господин префект, мадам Фовиль — четвертое лицо из бывших в этой комнате вчера.

— Хорошо, но я не позволю вам задавать ей вопросы. Что вы хотите узнать от нее?

— Только одно… Известны ли ей какие-нибудь члены семьи Гуссель помимо ее мужа?

— Это зачем?

— Потому что в таком случае, как наследники Морнингтона, заинтересованы были бы в смерти они, а не я.

— Допустим, — прошептал господин Демальон, — но это при…

В комнату вошла мадам Фовиль, все такая же прелестная, хотя веки ее покраснели от слез и щеки побледнели. В глазах было выражение ужаса. И в походке, и во всех движениях сквозила какая-то неуверенность, нервная порывистость, которая пробуждала жалость.

— Присядьте, сударыня, — почтительно сказал префект, — прошу извинить, что дела вынуждают меня побеспокоить вас. Но время дорого, и мы должны сделать все, что в наших силах.

Глаза ее снова наполнились слезами, и она рыдая проговорила:

— Если правосудие нуждается…

— Вы должны дать нам лишь небольшую справку. Мать вашего мужа умерла, не правда ли?

— Да, господин префект.

— Она была родом из Сент-Этьена и фамилия ее до замужества была Гуссель?

— Да.

— У вашего мужа были братья или сестры?

— Нет.

— Значит, из потомков Элисабет Гуссель не осталось в живых никого?

— Никого.

— Но у Элисабет Гуссель было две сестры, не правда ли?

— Да, старшая Эрмелина — эмигрировала, и ее судьба неизвестна. Третья, самая младшая, Арманда Гуссель — моя мать.

— Как, что вы говорите?

— Я говорю, что мою мать звали Арманда Гуссель и что я вышла замуж за моего кузена, сына Элисабет Гуссель.

Эффект — чисто театральный!

Таким образом, после смерти Ипполита Фовиля и его сына наследство Космо Морнингтона должна была получить мадам Фовиль как единственная представительница следующей ветви семьи Гуссель.

Префект и следователь переглянулись и оба инстинктивно повернулись к дону Луису. Тот сидел невозмутимо.

— У вас нет ни братьев, ни сестер, сударыня? — спросил префект.

— Нет, господин префект.

Единственная наследница миллионов Космо Морнингтона. Но ужасающая кошмарная мысль угнетала судей: ведь она женщина — мать Эдмонда Фовиля. Господин Демальон следил за доном Луисом. Тот написал несколько слов на карточке и протянул ее префекту. Прочтя написанное, префект подумал и снова обратился к мадам Фовиль:

— Сколько лет было вашему сыну Эдмонду?

— Семнадцать.

— Но вы так молодо выглядите…

— Эдмонд — не мой сын, а пасынок — сын покойной жены господина Фовиля.

— А, так Эдмонд Фовиль… — префект не договорил.

В несколько минут положение круто изменилось. Из вдовы и матери мадам Фовиль силою обстоятельств превратилась в женщину, на которую падало подозрение и которую нужно внимательно опросить. Хотя внешность ее подкупала, возникал вопрос — не она ли из корысти или по какой другой причине убила мужа и ребенка, который был для нее только пасынком. Вопрос этот надо было разрешить.

— Вам знакома эта бирюза? — спросил префект.

Она взяла камень в руки и без малейшего смущения рассматривала его.

— Нет. У меня есть ожерелье из бирюзы, которое я никогда не ношу. Но там камни крупней и другой формы.

— Камень этот из кольца одного знакомого нам лица, но он найден здесь в сейфе.

— Так разыщите же это лицо! — встрепенулась она.

— Вот оно! — префект указал на дона Луиса, до сих пор стоявшего в стороне.

Она вздрогнула и, видимо, взволновалась.

— Но я видела этого господина здесь вчера вечером. Он и другой говорили с мужем. Надо допросить, узнать, зачем они приходили. Вы понимаете? Ведь, если камень этот принадлежит одному из них, то…

Инсинуация была очевидна, но как это было неловко сделано и играло на руку Перенна и его версии, что бирюза была подброшена в сейф с целью! Господин Демальон выразил желание посмотреть на бирюзовое ожерелье мадам Фовиль, и с этой целью к ее горничной отряжен был Мазеру. Он вернулся с большой шкатулкой, в которой лежали разные драгоценности в футлярах и без футляров. Префект осмотрел ожерелье и хотел положить обратно, как вдруг у него вырвался возглас удивления.

— Что это за ключи? — спросил он, показывая на два ключа, совершенно такие же, что открывали дверь из кабинета в сад. Это открытие, видимо, ничуть не смутило мадам Фовиль. Ни один мускул не дрогнул у нее в лице, и она бросила:

— Не знаю. Они давно там лежат.

По приказанию Демальона Мазеру попробовал, не подойдут ли они к двери. Дверь отперлась.

— Да, припоминаю, — сказала мадам Фовиль, — это вторые ключи от этой двери. Муж поручил мне хранить их.

Слова эти были сказаны самым непринужденным тоном, как если бы молодой женщине и в голову не приходило, какую это создает улику против нее. Что значило это спокойствие? Признак ли это абсолютной невиновности или дьявольская уловка невозмутимой преступницы?

Она в самом деле не понимала, какая разыгрывается драма, невольной героиней которой являлась она сама? Или она, напротив, догадывалась, какая угрожает ей опасность? Но в таком случае, как могла она так опрометчиво распорядиться ключами?

— Вы были в опере вчера, сударыня?

— Да, а потом на вечере у своей приятельницы, мадам д'Эрзингер.

— Вы ездили в своем автомобиле?

— В оперу — да. Оттуда я отослала шофера и велела приехать к мадам д'Эрзингер.

— А как же вы добрались из оперы?

Мадам Фовиль впервые как будто осознала, что это настоящий допрос, и видно было, что ей стало не по себе.

— Я нашла автомобиль на площади Оперы.

— В двенадцать часов?

— Нет, в половине двенадцатого. Я не оставалась до конца.

— Вы торопились на вечер?

— Да, или впрочем…

Она запнулась, щеки ее покрылись румянцем, губы дрогнули.

— К чему эти вопросы?

— Они необходимы, сударыня. Прошу вас отвечать. В котором часу вы приехали к мадам д'Эрзингер?

— Не знаю… не помню…

— Вы прямо направились туда?

— Почти…

— То есть?

— У меня болела голова. Я приказала шоферу медленно подняться по авеню Дюбуа и затем спуститься.

Она путалась все больше и больше. Говорила еле слышно. Наконец, поникла головой и замолчала. Это еще не было признание, но, казалось, что она не в силах продолжать отстаивать себя. Все обстоятельства складывались не в ее пользу. Она защищалась так скверно, что было почти жаль ее. Победа над ней давалась так легко, что префекту было совестно настаивать. Он взглянул на дона Луиса. Тот протянул ему клочок бумаги.

«Телефон мадам д'Эрзингер».

— Ах, в самом деле… (он снял трубку) 25-04, Лувр. Алло! Кто у телефона? Дворецкий? Господа д'Эрзингеры дома? Нет? Впрочем, вы сами можете меня информировать. Говорит господин Демальон, префект полиции. В котором часу к вам вчера приехала мадам Фовиль?

— Как вы сказали? Уверены ли вы? В два часа? А уехала когда? Через десять минут? Относительно приезда вы не ошибаетесь? Так, в два часа? Хорошо. Благодарю.

Когда господин Демальон обернулся, он увидел перед собой мадам Фовиль с выражением безумного ужаса на лице, и все одновременно подумали: это или совершенно невинная женщина, или необычайная актриса, умеющая делать все, что угодно со своим лицом.